Автор предупреждает

Все события, описанные в этой повести, ведутся от лица сумасшедшего и являются его бредом. Никакой ответственности за возможное сходство героев, рожденных больной фантазией Федора Ивановича Лапшина, с реальными лицами, автор не несет.

На дансинге кружили пары. С моря дул легкий бриз, и верхушки пальм покачивались на ветру, подобно гигантским опахалам. Брячислав подтолкнул мне ногой в потертых джинсах фирмы Левис дорожную сумку из кожи канадского носорога. Сумка скользнула по гладкой плитке зеленого кафеля и замерла у моего колена.

– Что там?

– Как и обычно… Пароли, явки… Списки агентуры иностранных разведок. Твоя задача – переправить все это Му.

Я с наивным видом простака сдвинул плечами:

– А что случилось с почтой? Вроде, никаких сообщений о забастовках почтовиков по ящику не передавали.

– Ничего не случилось,– сказал Брячислав. – Почта работает исправно.

– Так в чем же дело? Почему бы тебе не пойти на почтамт и не отправить всю эту канцелярию обычным путем? С указанием адреса отправителя и получателя, а?

– Не валяй дурака,– угрюмо осадил меня Брячислав. – Сейчас не до шуток.

Его левая щека нервно дернулась. И это – Брячислав! Тот самый Брячислав, о железной выдержке которого в нашей конторе ходили легенды!

– Ладно,– сказал я. – С этим я как-нибудь разберусь. А ты сообщи Страннику о моем прибытии. И устрой мне с ним встречу.

Лицо Брячислава помрачнело, словно он ожидал конца света. Желая найти что-нибудь более веселенькое, чем похоронная физиономия моего друга, я перевел взгляд на соседний столик. За ним сидела красивая мулатка в лиловом жакете. Забросив нога на ногу, она пила кофе с шоколадом. Картинка что надо!

– Встреча не состоится,– булькнул Брячислав.

– Почему? – Я все еще любовался ножками мулатки. Потом перевел взгляд на Брячислава. На его скуластых щеках играли желваки.

– Странник сгорел.

– Как?

– Подробности мне неизвестны. Знаю только, что его застрелили в отеле Шипр.

Такого расклада я не ожидал…

– Скверно,– сказал я. – Хуже некуда. Помимо этого фарша,– я пнул носком туфля сумку из кожи канадского носорога,– я должен был получить у него кое-что еще.

– В таком случае, ты опоздал,– сказал Брячислав.

Я закурил. Выпустил через нос кольцо сизого дыма. Последние годы Странник ходил по лезвию кинжала. Он рисковал больше всех нас. И вот его срезали. Действительно, скверно.

– Тебе что-то известно обо всем этом? – спросил я.

– Почти ничего,– сказал Брячислав. – Туда сразу же понаехала полиция. Быть может, она и забрала то, за чем ты прикатил?

– Не думаю,– сказал я. – Странник был слишком хитер, чтобы оставить такую важную информацию копам. Наверняка, он ее где-то припрятал.

– Или она попала в лапы к тем, кто отправил его на тот свет,– заметил Брячислав. – Эти ребята свое дело знают.

Я подмигнул Брячеславу:

– Но ведь и мы не лыком шиты, а? И теперь пришел наш черед вступить в игру с этими нехорошими дядями.

– Вернее, твой,– с горечью в голосе молвил мой связной. – Похоже, в центре решили, что я уже ни на что не годен. И поставили на мне крест. Они правы: толку от меня – пшик. Пора выходить на пенсию и ловить в пруду карасей. Или плотву на хлебный мякиш,– он испустил тяжкий вздох и косо усмехнулся. – Так что после этой встречи я выхожу из игры. Приказ центра!

Я не стал прижимать к груди своего боевого товарища и утирать слезу на его шершавой щеке. Он – профессионал. И, следовательно, сам должен уметь управляться со своими эмоциями.

– Ладно. Кто ты сейчас?

– Фотограф. Здесь полно всяких туристов, вот я и делаю снимки на набережной и у разных достопримечательных мест. По национальности я грек и меня зовут Папаракис Тодоракис. Тут поблизости у меня свое ателье.

Стройные, с золотистым отливом ноги мулатки по-прежнему не давали мне покоя, отвлекая от разговора.

– И давно ты тут?

– Уже полгода…

– Похоже, ты неплохо окопался.

– И это все, что мне удалось сделать,– уныло молвил мой собеседник. – Вот потому-то они и прислали тебя. В центре считают, что лишь ты способен управиться с этим делом. Что ни говори, а ты – лучший ученик Странника!

Увидев, что к нам приближается гарсон, Брячеслав повесил рот на замок. Подойдя к нашему столику, официант изогнулся в почтительном поклоне:

– Синьор Браухман?

– Да, это я.

– Вас просят к телефону.

Я бросил взгляд на мулатку. Теперь она пудрила свой симпатичный носик, глядя на себя в маленькое круглое зеркальце и, казалось, не замечала моего присутствия. За ее спиной пил виски капитан торгового флота в белом кителе. У него были седые волосы и бледное бесцветное лицо. На дансинге по-прежнему кружили пары.

Я зашел в телефонную кабинку и плотно прикрыл за собой дверь:

– Алло?

В трубке зазвенел истерический женский голос:

– Браухман?

– Да.

– Сейчас же уходите из бара!

– Кто вы?

– Ах, ради Бога! Не спрашивайте меня ни о чем! Скорее уносите ноги, пока не поздно! Вам грозит смертельная опасность! Яндекс шутить не стан…

Послышался какой-то странный всхлип, и связь оборвалась. Я слышал, как откуда-то пробиваются глухие стуки. Очевидно, на другом конце провода трубка болталась на кабеле и билась о стенки кабинки.

– Алло! Алло! – заорал я в микрофон. – Кто вы? Ответьте мне!

Но трубка хранила гробовое молчание. Я вернулся за столик. Мулатки уже не было. Капитана торгового флота тоже. Возможно, они ушли в туалет?

– Кто звонил? – спросил Брячислав.

– Понятия не имею,– сказал я. – Но, похоже, тут становится жарковато. Пора сматывать удочки. Где нам лучше всего встретиться?

– У памятника Дю Ришелье. Там я обычно делаю снимки туристов и разных зевак. Так что это ни у кого не вызовет подозрений.

– Хорошо. Встречаемся там завтра в восемнадцать часов двенадцать минут. А сейчас – делаем ноги.

Брячеслав допил свой вермут и поднялся из-за столика. Я продолжал сидеть, как манекен, отлично понимая, что представляю собой великолепную мишень для снайпера. Из боковой двери вышел капитан торгового флота. Он оправил китель, сел за свой столик и стал потягивать виски. Мулатки с ним не было. Очевидно, все еще сидела в туалете.

Я расплатился по счету, дал бармену на чай три песо и, взяв дорожную сумку из кожи канадского носорога, покинул бар.

2

– Давайте следующего,– произнес Янсон.

Ганли, словно фокусник, хлопнул в ладоши, и в овальный кабинет ввалился крупный мужчина с узким лбом и покрасневшим носом. Янсон осмотрел его с головы до пят и недовольно наморщился:

– Ну, что скажешь?

Вошедший мужчина крякнул, с наглой косой ужимкой подмигнул Янсону и приподнял на уровень шеи широкую, как лепешка, ладонь.

– Россияне! – трубным голосом возвестил он, плавно покачивая ладонью-лепешкой. – До каких пор мы с вами еще будем терпеть этот преступный антинародный режим? Давайте засучим рукава и, вместе с Вами, наведем порядок в нашей великой многострадальной матушке России! Не ждите указаний сверху! Берите власти столько, сколько Вы сможете проглотить! 

Он по бандитски прищурил око.

– Довольно,– сказал Янсон.

Ганли нажал на кнопку веблера, и человек замолчал. Янсон задумчиво постучал пальцами по столу с плавными лекальными обводами. За окнами вились стебли бледно-молочных лиан. Еще дальше, за прозрачным колпаком периметра, виднелся безжизненный лунный ландшафт.

– А что это он все время рожи корчит? – спросил Янсон.

– Подмигивает,– пояснил Ганли.

– А я думал, детей пугает… И на какой ляд вам вообще сдались эти подмигивания?

– Ну, как же… – стал объяснять Ганли. – Так он вроде как бы как свой получается. Такой же, как и все. И, по нашему замыслу, еще ближе входит в доверие к электоральной массе…

– А-а! Хм-хм… – проворчал Янсон. – И это все, на что он способен?

– Нет. Еще вот,– сказал Ганли и нажал на кнопку пульта.

«КА-линка, мА-линка, кА-линка моя», вдруг запел мужик и, лихо размахивая руками над головой, пустился в пляс.

– Хоп-хоп! Хоп-хоп! – в такт его приседаниям, стал притоптывать ногой Ганли.

Янсон вскинул руку, насупившись:

– Ну, все! Хватит! Устроили тут балаган…

– Так в этом-то и вся изюминка,– сказал Ганли, остановив мужика. – Сделать его раскованного, свойского… Такого, чтобы он мог любому в душу влезть…

– Ну, не знаю, не знаю… – со вздохом вымолвил Янсон. – Не нравится он мне. Какой-то слишком уж мужиковатый вышел. И нос красный. Он что, пьяница?

– Да.

– Да вы что там, ландышей объелись?! Президент такой огромной страны – и пьянь?

– Так ведь в этом-то и весь трюк! Наши аналитики провели самый тщательный анализ мировосприятия славян – главным образом, русских. И пришли к однозначному выводу: пьяница-президент – это как раз то, что им подходит.

– Ладно… – сказал Янсон. – Вы специалист, руководитель проекта, вам виднее. И если вы считаете, что эта модель действительно сработает…

– Сработает! Еще как сработает! – заверил Ганли.

– …то тогда вся ответственность за то, что вы сочинили этого вульгарного клоуна, ляжет на вас. Хотя, как вы помните, я всегда считал, что нам нужен пламенный борец за идею.

– Ну, нет,– сказал Ганли. – Пламенный борец сейчас не покатит. Мы взвесили все за и против и пришли к выводу, что народу, в его основной массе, уже осточертели все эти пламенные борцы за идею фикс. Люди давно их раскусили. А тут – свой, мужлан! Простой и понятный: не дурак выпить, пошастать по бабам, любит крепкое словцо. И в нем, как в зеркале, почти любой увидит самого себя. И, к тому же, все это у них сейчас так ново! Нет, нет, вы как хотите – а интеллигенту перед мужиком не устоять! Интеллигента мы запустим позже, когда мужик уже все развалит, и придет время разгребать то, что он наворотил.

– Ну, как знаете, как знаете… – промычал Янсон.

Представленная модель его явно не вдохновляла. Он была сделана совсем не так, как он себе ее представлял…

– А какова его легенда?

– Прораб. Работал на стройках Союза. Потом двинулся по партийной линии. Докарабкался до членов в политбюро, а потом внезапно прозрел, порвал свой партбилет и стал клеймить, почем зря, ненавистный ему тоталитарный режим. Ну, и расписывать повсюду, какие там, у партократов стоят в туалетах телевизоры и всякое такое. Люди на подобные байки неплохо ведутся.

– Женат?

– Да. Мы решили, что так будет увесистей, солидней. Женат – значит не щелкопер!

– И Вы уверены, что жена его не раскусит?

– А как? Ведь эта модель – само совершенство. Смотрите: он пьет, матюгается, закатывает дома скандалы, время от времени лезет под юбку к жене. И, причем, не только к своей! Он ничем не отличается от тысяч других, ему подобных.

– Гм-гм… Что ж, я вижу, вы неплохо поработали,– сказал Янсон. – И все-таки я бы навел на него некоторый лоск. А то он у вас совсем какой-то шут гороховый вышел.

– Так в этом как раз и весь шарм! – убеждал Ганли. – Нам нужен разрушитель, не так ли?! И кто его узнает под маской шута? Весельчак, балагур, пьет водку, калинку-малинку пляшет… Рубаха парень! Попробуй, раскуси!

– Ну-да, ну-да…

– И, потом, у шута ведь больше шансов стать президентом!

– Ну, я бы не стал утверждать это столь категорично… – заметил Янсон, почесывая нос. – С чего бы это народ, давший миру Толстого и Достоевского – вдруг кинулся бы выбирать себе в президенты паяца?

– А у паяца больше креатива.

– Чего, чего? Ты мне своими словечками-то мудреными не сыпь,– недовольно проворчал Янсон. – Нахватался там, в своих Земных вояжах… Ты толком объясни. Какова его политическая платформа? На что он станет избирателя цеплять?

– Так нету же у него никакой платформы,– сказал Ганли. – Не-ту!

– То есть как так это – нету? – изумился Янсон. – А что ж это за политик тогда у вас получается? Не, у кандидата на пост президента великой державы должна быть и своя политическая платформа! А то как же!

– Зачем?

– Как зачем?

– Ну, да, зачем? Кто станет в ней копаться? Лишнее все это! Вложим ему в уста пару-тройку слоганов – и довольно. Вот, глядите!

Ганли нажал на кнопку веблера. Мужик сложил руки рупором и торжественно провозгласил:

– Россияне! Севастополь был, есть, и будет российским!

– Ну, как? – на бледно-зеленом лице Ганли появилось некое подобие улыбки. – Все гениальное – просто. Сперва развалит страну – а потом  начнет трещать на всех перекрестках что-нибудь в этом роде.

– Гм… гм… Ну, хорошо. И сколько времени вам потребуется на раскрутку этого фигляра?

– Думаю, года полтора …

Янсон ткнул пальцем в сторону мужика:

– Вы полагаете, никто не поймет, что эта фанера?

– Исключено. Сами увидите, его рейтинги начнут расти, как на дрожжах. А если даже кто-то и просечет, что за свинью мы им подсунули – так, кто же станет его слушать? Объявят сумасшедшим – и в дурку.

– Хорошо… Вы провели большую и полезную работу… – похвалил Янсон – Но это – не самое главное! Развал Союза – всего лишь промежуточный этап. Наша цель – построить молекулярное общество!

– Гражданское,– поправил шефа Ганли.

– То есть?

– Наши специалисты решили назвать его гражданским. Они пришли к выводу, что так оно прозвучит приемлемей для широких электоральных масс. Мы, кстати сказать, уже подкинули этот термин в некоторые земные СМИ. И теперь они там уже дискутируют на эту тему.

– В нужном нам направлении?

– Естественно. Рассуждают о том, как им лучше построить гражданское общество. И доказывают при этом друг другу, что это – панацея от всех их бед.

– А как обстоят дела с психоизлучателями?

– Уже выведены на орбиту. И потихоньку промывают мозги землян.

– Прекрасно! Главное – добиться, чтобы русские стали простыми молекулами. Некими обезличенными единицами. Как это сейчас происходит в той же Америке и Европе. А уж тогда мы возьмем вожжи в свои руки.

– Не хотите ли взглянуть на еще одну модель из серии Демагогов. Мы разработали новую версию – Пастырь/Рус? Прекрасная фанера!

Получив согласие Янсона, Ганли нажал на кнопку пульта управления. Через полминуты в овальный кабинет вплыл лысый мужчина в строгом сером костюме. Его голова была помечена коричневым пятном. Модель остановилась у порога, неспешно нацепила на нос очки и обвела кабинет серьезными карими глазами.

– Товарищи! – убедительным тоном произнесла модель. – Мы должны найти с вами консенсус…

Пастырь/Рус очертил перед своим животом контуры большого колеса. Голос у куклы был необычного глуховатого тембра, с глубокими модуляциями. Движения – плавные, усыпляющие, и весь он казался каким-то округлым, неуловимым.

– Мы должны построить социализм с человеческим обличьем, – заявила модель. – И наполнить его новым содержанием… Так вот… о чем я еще хотел Вам сказать, товарищи?

Демагог начал загибать пальцы на руке:

– Гласность! Ускорение! Плюрализм мнений! Ну и, конечно, Новое Мышление. (В слове мышление ударение было сделано на первом слоге). Вот наши приоритеты, товарищи. В плане нашего с вами поступательного движения вперед, к мировому сообществу, демократии и прогрессу. А также либерализации всех наших с вами сторон жизни, товарищи. Правильно я говорю, товарищи? Вы согласны со мной, товарищи? Процесс пошел?

– Пошел, пошел,– сказал Ганли и выключил Демагога. Янсон строго поджал губы…

– А почему мышление, а не мышление? – после некоторого молчания, осведимился он. – И зачем у него эта дурацкая клякса  на голове?

– Ну, это у него бренд такой,– пояснил Ганли. – Должен же он как-то отличаться от других. Таким его увидели наши стилисты.

– А что он там у вас собрался наполнять новым содержанием? Человеческое обличье – или социализм? Неужели Ваши специалисты не могли поработать над текстом?

– Так это ж сделано нами намерено,– снова стал пояснять Ганли. – Это – хорошо продуманная глупость. Этакий невинный ляп. Народу уже до чертиков надоели все эти гладкие заупокойные речи. И наши специалисты решили придать ему словесам некоторую корявость… Пусть народ все это подметит, начнет сочинять про него анекдоты. Это только добавит ему популярности. Ведь главная наша задача состоит в чем?

– Ну? – спросил Янсон.

– В том, чтобы приблизить его к электоральной массе. Пусть он будет невежа, пусть будет чурбан – но пусть это будет СВОЙ невежа, СВОЙ чурбан! В этом – вся суть.

– И что, он тоже станет у вас принародно калинку-малинку плясать?

– Ну, нет… Зачем же… У него ж совсем другое амплуа…

– А что с его легендой?

– Тракторист. Выходец, так сказать, из самой гущи электоральных масс. Мы протолкнем его аж до самого верха. А там…

– А там он внезапно прозреет?

– Ну, да.

– Гм-м… гм-м…

– Вас что-то смущает?

– Да что-то поздно они у вас там все прозревать начинают. Нельзя ли ему как-нибудь пораньше прозреть? Пострадать там чуток, что ли? Посидеть в каких-нибудь брежневских застенках? А потом выехать, на гребне народного негодования, на белом коне. А то ж люди могут и не клюнуть?

– Не,– сказал Ганли. – Ему ж надо взобраться на самый верхний шесток. И уже оттуда начать гадить. Иначе никак невозможно.

– А что с женой? 

– Тоже фанера…

– Ох, не нравится мне это!

– Почему? Все продумано до мелочей. Это будет такая партийная леди…

– Ладно, о жене потом,– отмахнулся Янсон. – Сейчас надо решить главный вопрос. Не лучше ли нам вообще обойтись без всех этих затей? И действовать надежными, испытанными методами. Поставить на простую, хорошо проверенную лошадку? Собрать на нее добротный компромат, хорошенько подкормить, да и дергать себе за ниточки?

– Смотрите сами, –  сказал Ганли. – Но жизнь на месте не стоит. И на старых методах далеко не улетишь. Мир стремительно меняет свое обличье. И кто не успел запрыгнуть в тарелку – тот опоздал. Земляне уже и сами давно ведут подобные разработки. Разве последние американские президенты – не сплошные манекены?

– Ну да, конечно… – проворчал Янсон. – Кто же спорит?

– Ибо человек есть только человек,– продолжал Гнали самодовольным тоном. – Он непредсказуем по самой своей сути и подвержен всяческим человеческим слабостям. А робот всегда будет делать то, что ему велят.

– Ну, хорошо… А сколько исполнителей посвящено в этот проект?

– Пока что восемь.

– Много.

– Но все это проверенные, абсолютно надежные слуги!

– Все равно, слишком много. Вы отдаете себе отчет в том, что будет, если это выползет наружу?

– Меньше никак нельзя,– стоял на своем Ганли. – Ведь фанерой надо управлять. Робот есть робот, пусть даже и самый совершенный. Всегда могут произойти поломки, сбои. К тому же, по ходу пьесы, придется постоянно вносить коррективы в их программы. Писать новые сценарии поведений. Что-то менять, шлифовать, регулировать… А возможные болезни, вирусы? Так что круг обслуги придется еще и расширять.

Янсон поднял руку, подержал ее какое-то время в воздухе…

– Ладно! – он хлопнул ладонью по столу. – Сделаем так. Давайте, запускайте первым номером Меченного, чтоб не шокировать народ. А уж потом и этого, мужлана, подключайте. И путь они работают на пару, на контрастах. Один возьмет на себя свою часть электоральной массы, а другой – остальных. А наши СМИ пускай уже начинают чернить их историю, культуру и всякое такое.

– Хорошо. Сделаем, босс.

3

Я шел к своему Ягуару по теневой стороне улицы, беззаботно мурлыча себе под нос новомодную песенку, когда из-за угла Бейкер стрит выскочил мотоциклист в синем шлеме и желтых перчатках с крагами. За спиной у него сидел стрелок с винтовкой, как две капли воды похожий на водителя. Поравнявшись со мной, стрелок открыл огонь. Я барсом метнулся вбок, лихо перекатился по тротуару и, как змея, взвившись на животе, прицельно выстрелил им вслед с обеих рук. Мотоцикл вильнул и врезался в фонарный столб.

Один ноль в мою пользу!

Стараясь не привлекать внимания к своей скромной персоне, я встал, отряхнул пыль с брюк, сунул пистолет в кобуру под мышкой, поднял сумку со сверхсекретными документами, подошел к своему автомобилю, сел за руль и не спеша, выехал на перекресток. Завывая сиреной, мимо меня промчалась полицейская машина. Она проскочила на красный свет, летя к месту происшествия.

На светофоре загорелся зеленый. Чуток помедлив, я тронул машину с места, как человек, которому некуда торопиться. Сумка из кожи канадского носорога стояла у пассажирского сиденья. Она была прострелена двумя пулями – насколько я мог судить, 34 калибра. Отпрыгивая вбок, я успел подбросить сумку вверх, это и спасло мне жизнь. Пули вошли в сверхсекретные документы, вместо того, чтобы войти в мое тело.

Но кто были эти двое на мотоцикле? Люди Яндекса? Или тут крылось нечто иное? Было ли это связано с моим новым заданием? Или же за мной тянулся шлейф какой-то давней истории?

Я посмотрел в зеркальце заднего обзора. За кормой вроде все чисто… Тем не менее, я решил перепровериться.

Я выехал на Колорадо стрит и повел свой Ягуар в густом потоке автомобилистов. Потом свернул на улицу Сальвадора Дали, покрутился в районе площади Фигуристов и набережной Святого Петрарки.

Если слежка за мной велась – обнаружить ее мне не удалось.

Решив слегка поразмять ноги, я припарковал машину на автостоянке. Прихватив с собой баул из кожи канадского носорога, я вышел на Бульвар Сент Пауло Диего Марадона Асуньсьон. Денек выдался что надо, и я безмятежно прогуливался по тенистой мостовой, волоча за собой сумку со сверхсекретным «фаршем» и попутно глазея на хорошеньких женщин. Вскоре мое внимание привлек небольшой букинистический магазинчик, и я подумал о том, что неплохо было бы купить что-нибудь почитать.

Я вошел в магазин и словно попал в иной мир. На полках лежали потрепанные временем книги, и даже сам воздух, казалось, был пропитан здесь пылью давно минувших эпох. Древний старик – в турецком котелке с кисточкой, синей жилетке и белых шальварах – стоял за низеньким прилавком, заставленном пестрой литературой. В левом ухе у него торчала серьга. При моем появлении он сложил ладони на груди и сдержанно мне поклонился. Я кивнул ему в ответ и прошел к книжной витрине.

Судя по тому, что лежало на полках, часть книг из знаменитой Александрийской Библиотеки все-таки не сгорела. Она уцелела и теперь хранилась в этом букинистическом магазине. Наверное, тут можно было отыскать и литературу допотопного периода – если, понятно, таковая существовала. Во всяком случае, некоторые раритеты были написаны на уже неведомых человечеству языках.

– Могу ли я помочь чем-то синьору? – осторожно приблизился ко мне продавец.

– Да,– сказал я. – Мне хотелось бы что-нибудь почитать, но только не на древне-шумерском или старославянском. Язык древних инков мною тоже пока не изучен.

– А что именно интересует синьора? История, алхимия, магия и оккультизм?

Я неопределенно покрутил пальцами:

– Что-нибудь остросюжетное. Фантастика там, или  детектив…

– Тогда прошу сюда,– сказал букинист, подводя меня к одной из полок. – Здесь собраны самые лучшие детективы мира. Классика жанра. Вот, не хотите ли: «Полет попугая?»

Он протянул мне книгу, которая весила приблизительно столько же, сколько и силикатный кирпич. Писал ее явно не Антон Павлович Чехов. Я взял «кирпич»,  неопределенно хмыкнул и стал его перелистывать. Чтобы получше рассмотреть аннотацию, написанную слишком мелким шрифтом на языке Диккенса и Вальтера Скотта, я подошел к окну.

Я с огромным вниманием читал восхваления автору «Полета попугая», время от времени бросая рассеянные взгляды на улицу сквозь оконное стекло. Там ничего интересного не происходило. Прохожие сновали по своим делам. Вероятно, в этот час суток они предпочитали пище духовной, пищу более осязаемую – ту, что подавалась во всевозможных кафе и бистро.

Я уже совсем было решил купить рекомендованное мне чтиво, как вдруг увидел, что мимо витрины с озабоченным видом проскочил седоватый мужчина в белом кителе капитана второго ранга.

Я крякнул в кулак и спросил:

– А есть у вас что-нибудь полегче?

Имея в виду, разумеется, вес книги. Однако продавец понял все по-своему:

– Вот,– сказал он, снимая с полки новую книгу. – «Мазурка со смертью». Читается очень легко!

Я взял у него «Мазурку со смертью» взамен «Полета попугая» и стал придирчиво перелистывать страницы. Я выпячивал губы, хмурился и шевелил носом с видом большого знатока детективного жанра. Это, по-видимому, производило нужное впечатление на продавца.

Мимо витрины – но теперь уже в обратном направлении – прошла знакомая мне мулатка из бара. Вид у нее был озабоченный.

– Очень интересная книга,– принялся расхваливать свой товар букинист. – Мой деверь прочел ее на одном дыхании. И совсем недорого стоит! А посмотрите, какая обложка! Сейчас таких уже нет.

– Да-да…  Действительно… Гм, гм… Но, по-моему, я ее уже читал,– пробормотал я.

– В таком случае, могу предложить вам «Мой папа – маньяк»,– сказал букинист.

– Сексуальный? – уточнил я привередливым тоном.

– Ну, разумеется! – воскликнул букинист.

 Я стал перелистывать «Папу-маньяка». В магазин вошел еще один покупатель, и продавец переключил свое внимание на него.

Мулатка вернулась минуты через три. Она остановилась у моего окна, разводя руками и пожимая плечами. Но ее жесты адресовались не мне. Через полминуты я увидел и этого счастливца – человека с сединой, в кителе капитана второго ранга. Он тоже разводил руками, хлопая ресницами. Создавалось впечатление, будто они что-то потеряли. Затем человек в белом кителе взглянул на свои часы, и они разошлись. Я расплатился с букинистом за «папу маньяка», сунул книгу в сумку из кожи канадского носорога и вышел из магазина. Не озираясь по сторонам, пересек бульвар Сент Пауло Диего Марадона Асуньсьон и прошел через проходной двор на улицу Манильских Инвалидов. Здесь я поймал такси, и минут через двадцать уже был на железнодорожном вокзале.

Я оставил сумку в камере хранения. Потом зашел в кассовый зал и занял очередь в одну из предварительных касс. Через полчаса в моем кармане уже лежал билет в купейный вагон до Брюсселя.

После всех этих хлопот я решил немного перекусить. Привокзальный ресторан располагался на втором этаже. Пиво в нем было вполне сносным.

***

– Мистер Мягкофф?

– Да.

– На какой срок желаете снять номер?

– Думаю, дней на пять. А, может быть, и больше. Я пока еще не решил.

– В таком случае, извольте заплатить 100 песо, и на пять суток номер будет за вами. Если захотите продлить срок – дайте мне знать.

– О, кей,– сказал я.

Человек за стойкой сделал запись в своем амбарном журнале и, получив 100 песо, протянул мне паспорт и ключ от номера.

– Желаю вам приятного отдыха, мистер Мягкофф.

Итак, теперь я мистер Мягкофф, приехавший из Болгарии по туристической путевке. Чемоданчик я купил в местном универмаге, чтобы придать себе вид какого-никакого туриста. Человек без багажа всегда выглядит для гостиничных церберов чересчур подозрительно. Чтобы заполнить внутренность чемодана, я накупил всякой всячины: пижаму, рубахи, туалетные принадлежности и носки – словом, все то, чем пользуются в своих путешествиях добропорядочные туристы.

Легенду также пришлось сменить… Похоже, по следам бедолаги Браухмана идут цепные псы Яндекса, или кого-то еще. Того, кто желает скоропостижной кончины этого тихого, мирного парня. Вот только этот тихий и мирный парень почему-то не согласен с таким раскладом. И его можно понять: ведь ему еще не стукнуло и тридцати пяти лет. И, как ни странно, ему чертовски хочется пожить на этом свете.

Отель я не стал бы относить к разряду фешенебельных. Вряд ли здесь останавливаются царственные особы или мультимиллионеры. Истоптанная дорожка цвета абрикос на лестничных ступенях – вот, пожалуй, и все, что претендует в нем на некий шик.

Поскольку никто не бросается к моему чемодану, чтобы отнести его в номер, мне приходится сделать это самому. Впрочем, я не царственная особа и не мультимиллионер. Я – всего лишь скромный турист из Болгарии, привыкший таскать свой чемодан без посторонней помощи. Тем более что подниматься не так уж и высоко – всего-то на третий этаж.

Номер не блистает роскошью. Но зато в нем есть все необходимое для скромного туриста из Болгарии: кровать, стол, телевизор, два стула и кресло, а также небольшой шкафчик для вещей. Вид из окна не располагает к написанию лирических стихов в духе Сергея Есенина: серый прямоугольный двор, запруженный служебными автомашинами, да высокая стена противоположного дома с облупившейся штукатуркой. Возможно, человек с тонкой поэтической натурой мог бы впасть в депрессию от такой унылой картины. Но я лишь равнодушно задергиваю шторы, предварительно убедившись, что влезть в окно по кирпичной стене под силу разве что человеку-пауку.

Как я уже сказал, отель не относится к разряду фешенебельных. И мой скромный приезд сюда не сопровождался вспышками Юпитеров и интервью журналистам. Так что мои фотографии не появятся завтра на первых полосах газет.

Но я и не стремлюсь к популярности. С присущей мне скромностью, я сторонюсь мирской славы и суеты. В настоящий момент мне хочется лишь одного – «залечь на дно». И как раз такой отель – тихий и неприметный – больше всего подходит для этой цели.

В моем номере оказалось еще одно благо цивилизации – душ! И, что немаловажно, душ работающий. Поэтому я становлюсь под его теплые струи и, щедро намылившись мылом, смываю с себя дорожную грязь. Вместе с грязью я смываю с себя, как утверждают некоторые ясновидящие и экстрасенсы, и негативное энергоинформационное поле, налипшее ко мне за истекший день. 

После душа я растираюсь махровым полотенцем, облачаюсь в пижаму, подхожу к кровати, и принимаю на ней рабочее положение – то есть горизонтальное. Затем гашу на тумбочке свет лампы и принимаюсь за дело – начинаю крутить шариками в своем котелке. Я усиленно кручу шариками до девяти вечера, после чего включаю настольную лампу и заказываю себе в номер по телефону (еще одно благо цивилизации!) чашечку кофе.

Подкрепившись кофе, я вновь принимаю позу индийских йогов – шавасана – и продолжаю крутить шариками до трех часов ночи. После чего меня охватывает крепкий сон.

После пробуждения процесс кручения шариками продолжается до самого обеда, но потом я прекращаю это занятие из опасения, что от перегрева из моей черепной коробки может повалить дым. Впрочем, все, что можно было, я уже прокрутил во все стороны, и теперь мои шарики вращаются на холостых оборотах. КПД их действия при этом равен нулю. Чтобы повысить этот важный показатель, мне необходима новая пища для размышлений.

4

– Но это идет вразрез с Декларацией о невмешательстве в дела развивающихся цивилизаций,– заметил Янг Си голосом, лишенным каких-либо эмоций. – Земляне еще не вышли из состояния дикости, и мы не можем идти с ними на контакт. Пусть, для начала, прекратят свои братоубийственные войны и перестанут пожирать живых существ. А уж заодно и губить свою матушку планету.

– А мы, значит, тем временем, станем безучастно наблюдать за всем происходящим? – возразил ему Данай Дар, и на его лбу появилась непокорная складка. – Просто сидеть, сложа руки, и смотреть, как земляне превращаются в общество манекенов?

– Они проходят свою ступень развития,– колыхнул округлыми студенистыми обводами-плечами Янг Си. – И ее нельзя перепрыгнуть. Своими предостережениями мы окажем им плохую услугу. Им нужен опыт, урок. Если они не набьют шишек на лбу – то никогда не научатся ходить.

Этот диалог, если его перевести на язык человеческих слов, происходит на дне Северного Ледовитого Океана – на одной из подводных инопланетных баз Наблюдательного Совета Большого Кольца Миров. Янг Си является представителем высокоразвитой, но уже дряхлеющей цивилизации из созвездия Весов. Дар же прибыл на Землю с Сириуса. По сути, он был человеком – в его жилах текла та же кровь, что и у землян.

– Все не так просто,– сказал Данай Дар. – Сейчас дело идет не о безобидных шишках. Люди теряют свою индивидуальность, которой наделены даже амебы. И мы просто обязаны им помочь.

– И что ты предлагаешь? Нарушить инструкции? Или ты считаешь себя мудрее Совета Кольца?

Лицо Даная стало еще упрямее.

Он не обладал таким холодным рациональным интеллектом, как Янг Си, но зато его эмоциональная сфера была необычайно ярка.

– Совет далеко,– сказал сириец. – И он не знает всей подоплеки происходящего. А мы тут, на этой планете!

И Данай Дар, со свойственной ему горячностью, постучал пальцем по столу.

– Но ведь мы регулярно шлем отчеты в Совет Кольца,– не согласился с ним Янг Си. – И там прекрасно осведомлены обо всем, что здесь происходит. Их аналитики изучают процессы, протекающие на этой планете, систематизируют их и…

– … кладутся свои рекомендации на полки. Которые потом пылятся в архивной пыли. А Земляне тем временем стоят на поворотном этапе своей истории!

– Вот именно: «Своей истории!» – подхватил брошенный ему словесный мяч Янг Си. – Ты сам сказал это. И мы не вправе на нее влиять.

– А Селениты вправе?

– Но люди и без них уже шли по этому пути. У них был родовой строй, затем традиционное общество, а теперь они вступили в фазу Дробления. И если они желают рассыпаться на молекулы – это их дело. 

– Все так. Но при условии: если бы эта фаза развивалась естественным путем. Тогда человечество смогло бы опять выработать традиции – теперь уже на новом, космическом уровне. Оно насытило бы свою ноосферу прекрасными образами, люди стали бы обладать своим коллективным разумом. Их внутренний мир обогатился бы неизмеримо! Их энергетика, их творческий потенциал смогли бы творить чудеса. И тогда они снова пришли бы к идее рода – но уже не только земного. Они влились бы, как полнокровные космические братья, в мир Большого Кольца Планет. По этому пути шли многие цивилизации. Но тут-то ситуация в корне иная! Селениты стремятся раздробить людей на простейшие элементы, а потом сложить их вновь по своему усмотрению. Они желают превратить землян в пустые манекены, выхолостить из них все живое, человеческое!

– Согласен,– вяло кивнул Янг Си. – Но разве земляне не сами начали манипулировать сознанием своих граждан? Разве это не они изобрели пси-оружие? Или, может быть, Грамши со своей молекулярной теорией свалился к ним с Луны?

– И что с того? – Дар упорно стоял на своем. – Это – болезнь их роста, и только. Земляне смогли бы выработать в себе иммунитет, переболеть этой болезнью, как и многими другими, и продолжать свое развитие. Но селениты стали катализатором всех негативных процессов. Они вступили в сговор с самой дикой, самой бездушной страной на Земле и передали в ее руки свои технологии. И что же, мы так и будем сидеть тут, под водой, делая вид, что ничего не происходит?

Данай Дар был неисправимым романтиком и бунтарем. Все его эмоции отражались у него на лице, как у ребенка. Он был представителем еще относительно молодой цивилизации – с горячей кровью и дерзновенными амбициями. Первопроходец, колонист новых, еще неведомых планет. В глубине души Янг Си завидовал сирийцу.

Он предпринял еще одну попытку охладить пыл своего импульсивного коллеги.

– Ну, хорошо. Положим, мы решим проинформировать Землян об угрозе. В исключительных случаях такое право у нас есть. Но скажи мне, ради Великого Кольца, кого ты станешь предостерегать?

– Людей доброй воли! – ответил Данай Дар. – Тех немногих, на которых держится их мир!

Святая наивность! И эти слова исходят их уст опытного космита, не один год проработавшего на Земле. Янг Си засопел носом.

– Вот именно,– проворчал он. – Немногих! А точнее сказать – тех, кто составляет менее 10 % от всего народонаселения Земли. Причем все они раздроблены, непрактичны и не занимают никаких ключевых постов в своих странах. Остальные – просто душевнобольные люди. Каждый на свой лад, понятно. Те же, кто еще сохранил остатки незамутненного разума, никак не могут повлиять на общее состояние дел. А если они попытаются сделать это – их тут же объявят сумасшедшими.

– Да ты просто сидишь  в своей полынье, как чукотская Нерпа, и не хочешь даже пальцем пошевелить,– не удержался от обвинения Данай Дар. – Тебе не жаль людей!

Янг Си приподнял свои белесые брови.

– Эмоции – плохой советчик,– апатично возразил он. – Да ты и сам можешь смоделировать ситуацию. И убедиться еще раз, что наше вмешательство ни к чему хорошему не приведет. 

В ответ Данай скрестил руки на груди и нервно поджал губы. У него были темные жгучие глаза и густые волнистые волосы.

– Хорошо,– наконец произнес он. – Оповещать всех, кто может услышать голос разума, быть может, и не нужно. Но что-то мы можем предпринять?

– И что же? – Янг Си посмотрел на сирийца проницательными очами.

– Послать сообщение в сердце Земли,– сказал Данай Дар.

Советник откинулся на спинку объемного кресла. У него была крупная покатая голова с остатками блеклой чешуи вместо волос.

– Иными словами, ты хочешь предупредить русских?

– Да.

– И ты считаешь такой шаг оправданным?

– А ты как считаешь? Ведь по Русским селениты готовятся нанести главный удар. Последние сводки с наших спутников-невидимок свидетельствуют о том, что они подготовили двух новых кукол – демагога Горбоноса и мужика Елкина. На их жаргоне это называется фанерой. С помощью этой фанеры селениты намерены развалить Советский Союз, а на его обломках создать молекулярное общество. Они уже заложили программы в свои американские манекены, и те также станут действовать по их указке. После краха Союза, у них на повестке дня стоит буча в Сербии, Ираке, Иране и других странах. Они собираются потихоньку тянуть с Луны за веревочку, пока не охватят ею всех землян, как удавкой.

Янг Си приподнял ладонь:

– Не стоит утруждать себя перечислением того, что мне и так известно.

Но Дара было уже не остановить:

– А пси-синтезаторы селенитов? Они уже плавают над городами России и делают пробные облучения беззащитных людей! На русских начинают литься потоки лжи даже в их собственных СМИ! И что последует дальше? После того, как им хорошенько промоют мозги? Ты можешь сложить два и два? Или для этого тебе нужен суперкомпьютер?

– Понятно,– кивнул Янг Си. – Американцы извлекли уроки из просчетов Гитлера, и теперь действуют более изощренными методами.

– А, имея таких мощных союзников, как селениты,– подхватил Данай Дар,– они уже через столетие превратят всех землян в своих рабов!

– Ну, что ж. Это печально,– меланхолично изрек Янг Си. – Но ты и сам отлично знаешь, что из сотни миров не более трех-четырех поднимаются с колен на ноги с первой попытки. Остальные приходится засевать по множеству раз.

– Если дать волю безумцам – то засевать скоро будет уже негде. Планета и без того истощена. Ее сила не безгранична. 

– Хорошо. И что ты намерен делать? Бросать русским письма в каждый почтовый ящик?

– Я ценю твое чувство юмора,– сказал Данай Дар. – Но сейчас не до шуток. Следует предупредить их правительство.

– И оно тут же нам и поверит!

– А это смотря по тому, откуда поступит к ним информация. Если она придет к ним из надежного, внушающего доверие источника – тогда поверят.

– Я вижу, ты уже все продумал?

– Да, есть одна идейка. Смотри: единственный источник, который пользуется безусловным доверием Советского правительства – это их КГБ. Там собраны лучшие аналитики и спец. агенты их державы. Нам необходимо выйти на наиболее значимую фигуру. На кого-то из тех, кто дает им самую важную и правдивую информацию. Тогда они не смогут просто так отмахнуться от нее.

– Но такой агент может находиться под колпаком у селенитов, разве нет? – возразил Янг Си. – Как только мы приблизимся к нему – его ликвидируют. А потом пройдут по всем его связям и обрубят концы.

– Дадим ему прикрытие!

– Ты хочешь втянуть нас в очень опасную игру…

– А ты – отсидеться на дне океана!

Лунг Си пропустил эту шпильку мимо ушей.

– И кто этот агент? – спросил он. – Готов поспорить, у тебя уже есть кандидатура.

– Да,– сказал Данай Дар. – Такой человек есть. Его псевдоним Странник. Сейчас он работает в Маниле.

– И как ты хочешь к нему подступиться?

– Ну, это детали, которые мы можем обсудить и позже. Сейчас для меня важнее всего заручиться твоей поддержкой при обсуждении этого вопроса в Наблюдательном Совете. Ты знаешь, как много значит твой голос! Итак, могу я рассчитывать на тебя?

Янг Си зарезал на стуле, чувствуя, что его приперли к стенке и увильнуть от прямого ответа уже не удастся.

– Хорошо, – сказал он без особого энтузиазма. – В принципе, я не стану возражать против твоей затеи. Хотя, скажу откровенно, на все сто ты меня не убедил.

Продолжение 2

Однажды у Клары разболелась голова. Она вышла на балкон и закурила сигарету.

От того, что у Клары заболела голова, настроение у нее было не важнецким. Хотя, конечно, все могло быть и наоборот: могло случиться так, что именно из-за плохого настроения у Клары и разболелась голова. Тут трудно сказать, что было следствием, а что – причиной.

Что же до Аси, то у нее настроение было отменным. С чем это связано, спросите вы? Возможно, с тем, что у Аси ни капельки не болела голова. А может быть, у Аси голова не болела как раз потому, что настроение у нее было хорошее.

Впрочем, сейчас же возникает и другой немаловажный вопрос. «Позвольте,– может спросить нас иной любознательный читатель,– а откуда взялась Ася? Ну, Клара стояла на балконе своего дома (который, кстати сказать, стоял на берегу Панамского моря) и курила сигарету – это понятно. Но Ася? Не было, не было ее, и вдруг – трах-бах! – явилась! Не взялась же она из ниоткуда!

Между прочим, это очень тонкое замечание.

Итак, спешим рассеять недоумение нашего юного читателя: Ася вышла из-за угла того самого дома, на балконе которого пребывала Клара.

2

Итак, Ася шла по баобабовой аллее. На поводке она вела большого зеленого крокодила. Крокодил шагал грузной, раскачивающейся походкой, как подвыпивший грузчик, или, лучше сказать, матрос, сошедший с корабля. Толстый шершавый хвост крокодила волочился по аллее, и на его носу поблескивали очки в широкой роговой оправе. Крокодил показался Кларе очень глупым и смешным. «И чего они так разважничались? – подумала Клара. – Эка невидаль – крокодил!»

Она перегнулась через перилла и крикнула:

– Эй, Аська! Куда ты ведешь это чудище!

– Неправда! – обиженно пискнула Ася. – Он хороший!

– Ха! Хороший! – презрительно фыркнула Клара. – Что же в нем хорошего? Глупый, зеленый крокодил!

И Клара, растопырив пальцы у ушей, запрыгала, кривляясь и хохоча:

– Дил дил, крокодил, обезьяну проглотил!

– Никого он не глотал! – крикнула Ася. – Неправда все это! Сама ты своего Маканакиса проглотила!

Из глаз крокодильей хозяйки хлынули слезы. Крокодил грустно вздохнул и, в свою очередь, тоже заплакал, положа на плечо Аси кудрявую русую голову. Ася обвила шею своего зеленого друга худенькими ручонками, ища утешения на его широкой груди.

Эта трогательная сценка лишь позабавила Клару.

– Ой, не могу! Ах, не могу! Ой, держите меня! – завопила Клара, хватаясь за живот. – Нет, вы только взгляните на этих чудиков! Дил дил, крокодил, Аське нос откусил! Гоп-ца-дри-ца, тру-ля-ля!

Вот каким образом потешалась Клара, разгоняя свое дурное настроение. Но, видя, что ни Ася, ни крокодил уже не придают ее выходкам слишком большого значения, она решила, что от ее кривляний будет куда больше толку, если она спустится с балкона вниз.

3

Между тем дело клонилось к закату… Или к рассвету? Вот вы как полагаете?

Разумеется, это очень сложный вопрос. Тут все зависит от того, с какой, так сказать, колокольни взглянуть на дело. Можно, положим, сказать так: «Солнце величественно всплывало над горизонтом». И мы будем правы. А можно и эдак: «Солнце торжественно погружалось в багровые пучины моря». И мы опять-таки будем совершенно правы. Понятно, конечно, что тут мы имеем в виду сразу оба светила разом – и то, что всходило на западе, и то, что заходило на востоке. Ведь всем же известно, что в Панамии светит два солнца. Вот потому-то, и закат в этой стране существует и, рассвет существует, а ночи – нет, несмотря даже на то, что на улицах круглосуточно горят фонари.

Впрочем, понятие суток тут тоже весьма относительное.

4

Так вот, дело клонилось к закату (или, быть может, к рассвету) когда на баобабовой аллее появился новый персонаж: молодой человек в малиновых шароварах и белой батистовой рубахе с круглым гофрированным воротником. Бледное лицо юноши обрамляют длинные синие волосы. С плеча свисает пестрая сумка на ремешке, сшитая из разноцветных лоскутов. Молодой человек дирижирует карандашом и бормочет:

Два зеленых человечка
На лугу пасли овечку… 

Поэт – а это был, конечно же, поэт – почесал карандашом нос. «Нет, не то»,– подумал он. – Не то, не то, не то! А, может быть, стоит попробовать так:

На лугу паслась овечка.
Два зеленых человечка… 

Так, так… В этом уже что-то есть… И что же они делали, эти два зеленых человечка? Возможно, шли через речку? Но куда? Зачем? И почему зеленых, а не, положим, ярко-оранжевых или голубых?

И при чем тут, собственно говоря, овечка?

Нет, не подходит… Поэт призадумался. И, сам того не замечая, машинально сунул карандаш в рот. Раздалось бессвязное мычание, ибо карандаш, как вы и сами понимаете, мешал поэту произносить членораздельные звуки. Все же, хотя и с некоторым трудом, в мычании поэта можно было уловить отдельные строки:

Бу бу бу,
бу бу бу…
Два зеленых человечка
По мосту шли через речку…
Му му му
Му му му…
Через речку шли вперед
К тете Моте в огород 

Но тут дело снова застопорилось. Возник новый неожиданный персонаж: тетя Мотя. Кто она? Откуда взялась? И что, собственно говоря, понадобилось зеленым человечками в ее огороде?

Кончик карандаша аппетитно хрустнул. Поэт неспешно прожевал его и проглотил… А, не попробовать ли, так?

На столе стола свечка.
В печке вился дым колечком.
Два веселых человечка… 

Так так… Снова вкусно захрустел карандаш. Уже горячее, уже лучше! А если дать торжественней, с пафосом:

Свечка стояла на далеком крылечке.
 Колечком вился дым из печки…
 Речка журчала на живописном лугу.
 Овечка паслась на крутом берегу.
 А через речку, брели человечки.
 (В то время, как тетя Мотя стояла у печки!) 

Так, так! Уже кое-что проклевывается! Поэт обрадовано потер пальцем нос и уже хотел, было записать пришедшие ему на ум гениальные строки, но, увы, карандаша в руке не оказалось, ибо он был съеден без остатка.

И пока поэт шарил в глубоких карманах широких малиновых шароваров в поисках другого карандаша, пока растерянно озирался по сторонам, гениальные строки упорхнули из его головы с той же легкостью, что и пришли. И как ни мучался поэт в малиновых шароварах, как ни хватался руками за голову и не сжимал виски пальцами, пытаясь восстановить утраченное, – уже ничего нельзя было поделать: драгоценные стихи были утеряны безвозвратно.

И нам остается лишь горько сожалеть о том, что эти бесценные строки так и не легли на страницы его поэтической тетради, и что мы не сможем порадовать ими нашего драгоценного читателя.

Увы, нам, увы!

5

Кстати, о сутках.

Было время, когда сутки в Панамии длились не более 35-37 часов, но теперь все круто переменилось (и, как говорят, к лучшему).

Последним постановлением совета мудрейших суткам надлежало длиться не менее 40 часов – в будние, и 48 часов – в праздничные дни соответственно. Затем продолжительность суток была временно продлена еще на 3 часа, до окончательного выяснения точного местоположения звезды Сириус относительно Большой и Малой Медведиц. Однако, в связи с недостаточным финансированием всего комплекса научно-изыскательских работ, решение проблемы было отложено на неопределенные сроки. Правда, перед последними выборами в Пандуму, некоторые оппозиционные деятели делали попытки привлечь внимание широких масс к этой животрепещущей проблеме. Некоторые, крайне радикально настроенные головы, даже предлагали брать за сутки время, затрачиваемое планетой на один виток вокруг своей собственной оси! Но, конечно же, большинством трезвых, здравомыслящих и взвешенных политиков такое решение было отвергнуто как вздорное, популистское, и не имеющее под собой никакой реальной почвы. Это было более чем справедливо потому, что в стране царила полная неразбериха. И без того неясно было, когда следует сеять и когда пахать. Никто не знал также, когда выплачивать пенсии и заработную плату учителям. (И надо ли ее выплачивать вообще?)

Так стоило ли еще сильней дестабилизировать обстановку?

В такой непростой ситуации, советом мудрейших было решено ввести мораторий на все выплаты пенсий и учительских зарплат до тех пор, пока Большая медведица не родит Гончего пса.

А что прикажете делать?

Ведь ночи-то в Панамии нету: все время светит, как минимум, одно из двух солнц!

6

Выше мы уже упоминали, что у Клары побаливала голова, и настроение у нее было, прямо скажем, скверным.

Многим в такие минуты все видится в черном свете, некоторые даже впадают в страшную меланхолию. У кое-кого дело доходит до того, что теряется аппетит!

У кое-кого, уточним мы, но отнюдь не у Клары.

Что же до Клары, то тут все обстояло как раз наоборот. С самого раннего утра (или же, если Вам будет угодно, с самого позднего вечера) Клару так и подмывало выкинуть какое-нибудь коленце: допустим, дернуть кого-нибудь за нос. Аппетит же у нее не только угас, но разыгрался со зверской силой. Вот потому-то наша героиня, в сильнейшем возбуждении, распахнула дверцу холодильника и вынула оттуда мясной фарш, намереваясь вылепить котлеты.

– Мяу,– подал голос кот Маканакис,– Мур, мур…

Он лежал на коврике, свернувшись калачиком, но, учуяв запах мясного, резво вскочил, выгнул спину колесом и поднял хвост трубой. Призывно мурлыча, Маканакис стал отираться у ног Клары, желая привлечь, таким образом, ее внимание, и, в конце концов, достиг цели: Клара раздраженно пнула кота ногой, да так, что бедный Маканакис отлетел от нее, как мячик, больно стукнувшись боком о стенку.

– Брысь, Маканакис, подлец! – вскричала Клара негодующим тоном.

В первый момент Маканакис хотел даже было смертельно обидеться, но, видя, что дело идет не о пустяках, а о мясном фарше, встал и, невзирая на боль и обиду, вновь подлетел к своей хозяйке, мурлыча целым аккордом взывающих к ее милосердию голосов.

– Да брысь же ты, брысь, Маканакис, дурила; тебе говорят, неясно, что ли! – закричала Клара, нервно топая ногой и, споткнувшись о кота, едва не свалилась на пол вместе с фаршем.

– Ну, ладно, же, ладно, Кларочка,– внутренне усмехнулся Маканакис, благоразумно отскачив от взбешенной хозяйки.– Погоди, Кларочка, погоди…

Но вот котлеты уже вылеплены и положены на горячую сковороду. Затем, как уже известно читателю, Клара вышла на балкон перекурить. И тут-то она и увидела Асю и зеленого крокодила.

7

Тем временем на детской площадке, среди песочниц и пятнистых грибков, собралась возбужденная толпа. Назревали события чрезвычайной важности. Ораторы произносили зажигательные речи, подстрекая народ к беспорядкам. Страсти накалялись. Волнение грозило перерасти в крупные манифестации протеста, с факельными шествиями, битьем окон и даже с требованием немедленной отставки правительства. Решался архиважный вопрос: что сейчас было? Утро – или вечер?

Сторонников, так сказать, «утренней концепции» возглавлял эксцентричный молодой человек с лихорадочно блистающим взором и огненно-рыжим гребешком волос на бритой голове. Он стоял на красной скамеечке, весь устремленный ввысь, как вспархивающий с кочки кулик.

– Друзья! – струнным голосом вещал бритоголовый, сжимая в кулаке панамку. – Глядите! Оно восходит! Заря нового дня брезжит над нами! В-виват! Ур-ра!

Соратники хохлатого бурно аплодировали. Белокрылыми мотыльками взлетали панамки. Повсюду гремели задорные, уверенные в своей правоте, голоса.

Лидер «закатной» партии стоял на темно-бурой скамейке. Это был человек весьма почтенной наружности, подпоясанный лиловым кушаком. На голове у него красовалась пятнистая шляпа, напоминавшая экзотический гриб мухомор.

– Братья… скрипучим голосом вещал «Мухомор». – Близится час… Грядет конец света! Ибо сказано в древних писаниях: «И померкнет светило востока! И приидет черная ночь. И накроет своими крылами злой неправедный мир. И лишь малая горстка праведников спасется десницей божьей».

Люди в пятнистых панамках горько рыдали. Некоторые, в предчувствии неотвратимой беды, бросались в объятия друг другу. Иные стояли уже по колено в лужах из пролитых слез. Самые фанатичные рвали волосы на головах своих друзей и близких родственников и мазали им лица грязью. А рядом звенели задорные голоса:

– Ви-ват!

– Ур-ра!

8

Однако здесь, нам думается, уже настало время пояснить, каким образом все эти разрозненные и, как казалось, не связанные между собой события, переплелись в единую цепь причин и следствий и вылились в громкое происшествие, о котором потом почти целые две недели шумел весь город.

Действительно, как все это произошло? Почему эта трагикомедия разыгралась именно у балкона Клариного дома?

Прежде всего, виной этому было, конечно, настроение самой Клары, находящееся в самой тесной взаимосвязи с ее головной болью – о чем было заявлено уже с самых первых строк нашего правдивого повествования. Затем – зеленый крокодил. Его фигура покрыта мраком таинственности. (Почему, например, он появился у балкона Клары именно в этот роковой час? Причем – в очках! Странно, не так ли?) Затем – стихийный митинг на детской площадке около Клариного дома. (Как это все, однако, совпало!) И, наконец, заключительный аккорд в финале этой загадочной драмы – поэт в малиновых шароварах! Ведь именно благодаря его бойкому перу, дальнейшие события приобрели широкую огласку.

9

А что же котлеты?

Ах, да, котлеты… (В будущем они еще сыграют свою немаловажную роль).

Так вот, котлеты по-прежнему жарилась на сковороде, и Маканакис петлял по кухне нервными упругими шагами, не находя покоя. Ах, если бы котлеты находилась сейчас в каком-нибудь ином, более доступном месте! (положим, на столе). О, Маканакис знал бы, что делать! Не медля ни секунды, он вскочил бы на стол и сожрал бы их все! Да, да! Сожрал бы их все, целиком! И при этом его ничуть не терзали бы угрызения совести, поскольку он поступил бы так не ради голодного желудка, о нет! Он совершил бы этот смелый, дерзкий акт во имя высоких идеалов справедливости!

Акция протеста – вот самое подходящее название такому мужественному поступку. Протеста против Клариного бездушия, грубости, эгоизма.

Да разве ему так уж важны эти котлеты? Отнюдь. Ведь дело – даже не в котлетах! Дело в принципе! Важно внимание, участие с ее стороны!

Да пусть бы она отщипнула ему хотя бы малепусенький кусочек фарша (на все котлеты он ведь и не претендует) и Маканакис знал бы, что его любят, ценят, уважают… О нем заботятся. Но нет… Нет! Увы!

Зеленые глаза Маканакиса наполнились горючими слезами. С камнем на сердце (пожалуй, лучше даже сказать, с большим тяжелым валуном), кот улегся на мягкий пушистый коврик. (В уютной, домашней обстановке страдается куда приятней, чем, скажем, на каком-нибудь убогом чердаке). Мрачный хоровод злых мыслей завертелся в его голове, и сладкие мечты о страшной, но праведной мести полились в его отравленное обидой сердце. В них честный, благородный кот торжествовал, а нехорошая, себялюбивая Клара молила его о прощении.

Ах, грезы, грезы…

Вот Маканакис, – непонятый, отверженный, – лежит, лапками кверху, на своем коврике, и лишь белый животик (единственное светлое пятно на его теле) едва заметно вздымается. Входит Клара. В ее руке – широкий нож.

Клара кладет на тарелочку несколько подрумяненных котлет, отрезает кусок свежего белого хлеба и с аппетитом уминает еду за обе щеки. Взгляд ее падает на беднягу Маканакиса.

«Что это с ним?» – изумляется Клара. – Я ем – а он лежит!

– Кыс кыс,– с набитым ртом зовет его Клара. – Кыс кыс, Маканакис! Да кыс кыс же, тебе говорят, дурья твоя башка!

«Пусть, пусть зовет! Пусть кличет! – ухмыляется себе в усы кот. – Раньше, раньше звать надобно было!

Изумленная Клара бросает ему кусочек котлеты:

– Кыс кыс, Маканакис! Да кыс кыс же ты, дурила!

«Все суета сует… – меланхолично размышляет Маканакис. – Все преходяще в этом тленном мире…»

«Бог мой! – мысленно восклицает Клара. – Уж не сдох ли мой кот?»

«Да, сдох,– телепатически радирует ей Маканакис. – Вот, извольте видеть: натуры тонкие, возвышенные, не долго пребывают в вашем мире! Здесь процветают лишь бессердечные злюки и жадины, которым дела нет до своих верных друзей!»

Но чу! Чьи это шаги слышны в рассветно-закатной тиши? Чья это фигура в разноцветной тельняшке приближается к горюющему Маканакису? Некая дама опускается перед котом на колени, и на голову умершего котика опускается мягкая надушенная рука.

– О, Маканакис, ты мой Маканакис! – орошая бездыханное тело слезами и заламывая над котом красивые руки, причитает Клара. – Мой милый, мой преданный друг! Ах, зачем, зачем я бывала столь несправедлива к тебе, почему не холила, не лелеяла тебя при твоей жизни? О, прости меня, прости, мой милый, мой преданный друг!

Каплю, лишь каплю сочувствия искал ты во мне, тебе нужно было так мало… Но и этой малости, этой капли не нашлось в моем злом, холодном и черством сердце! Ах, Маканакис, мой славный, милый Маканакис, как казню я себя теперь за свою черствость, за свой эгоизм и бездушие, как горько сожалею о том, что растоптала грубым сапогом своего равнодушия нежные лепестки твоих возвышенных чувств!

Слезы раскаяния так и брызжут из глаз безутешной Клары. Ее стенания, ее горе могли бы тронуть и самого черствого кота Панамии, но они уже не в силах растопить оледеневшего сердца Маканакиса!

Клара в отчаянии дергает себя за уши, и тут… тут чуткий нос Маканакиса улавливает запах гари!

Словно подброшенный катапультой, вскакивает Маканакис с коврика и, отважным тигром, бросается на балкон. Подобный черной молнии, он взлетает на перилла, выгибает спину колесом, и издает истошный крик, от которого у почтенных панамцев проскакали по животам мурашки:

– Гор-рит, Клар-ра! Гор-рит!

10

Но вернемся к зеленому крокодилу.

Выше мы упоминали, что он стоял на баобабовой аллее, уронив на плечо Асе кудрявую голову, и горько плакал, а с детской площадки между тем доносились взволнованные голоса:

– О, горе! Горе нам!

– Все кончено!

– Оно заходит!

– Виват!

– Ур-ра!

И тут раздался пронзительный крик:

– Дил дил, крокодил, Аське нос откусил!

Опешившие панамцы, как по команде, повернули головы в сторону этого крика. На балконе высокого, с красивой башенкой, дома они увидели кривляющуюся Клару. Под балконом, на баобабовой аллее, стояла девочка в ситцевом платьишке, уткнувшись лицом в широкую грудь благородного крокодила, и ее худенькие плечи вздрагивали от рыданий. Впечатлительные панамцы тотчас побежали поглазеть на зеленого крокодила. Их вожаки какое-то время еще постояли на скамейках, сохраняя величественные позы, но затем подмигнули друг другу, спрыгнули со своих пьедесталов и разошлись.

Так, благодаря решительным действиям Клары, в стране были предотвращены крупные беспорядки. Повсюду воцарился мир, ожидаемого конца света не наступило, и панамское правительство осталось у власти.

Ведь, не выйди Клара на балкон перекурить, пока жарились котлеты, и не появись в этот момент на баобабовой аллее зеленый крокодил, вся история государства Панамского могла бы пойти совсем по другому.

А еще говорят, будто бы отдельные личности не играют в развитии обществ никакой роли!

11

Однако где же поэт в малиновых шароварах?

Уж не забыл ли о нем автор?

Отнюдь. Автор по-прежнему держит в своих руках все нити этого повествования.

Итак, в то самое время, как панамцы бежали к зеленому крокодилу, произошло вот что.

Спрятав блокнот, наш пиит решил сходить в небольшую рощицу, где произрастали очень вкусные, хрустящие карандаши, и сандалии 39 размера. Впрочем, сандалии были еще маловаты, и следовало подождать еще несколько дней, пока они достигнут 43 размера, но карандаши уже поспели. Там же, кстати, наливались соком и модные, ароматные тенниски и пиджаки – еще, правда, совсем зеленые.

Кстати заметим, что поэт в малиновых шароварах был по совместительству внештатным корреспондентом газеты «Панамские вести». Возможно, кое-кому из вас даже доводилось читать его замечательные статьи о гигантских червях, используемых при рытье метрополитена, и о необычайно преданной жене с собачьей головой.

12

Да, трудно, очень трудно составить цельную картину из цепи разрозненных событий. Как все, однако, переплелось! Как все пришлось одно к одному – и, казалось бы, из-за чего?

Но задача добросовестного историка как раз в том и состоит, чтобы из всего обилия слухов, преданий, легенд выбрать лишь самые достоверные факты, увязать их воедино и представить на суд вдумчивого читателя.

Что мы и пытаемся тут сделать.

Покинув детскую площадку, панамские граждане окружили Асю и зеленого крокодила. Все были чрезвычайно возбуждены. Многие засунули во рты пальцы. Некоторые сочувственно вздыхали. На лицах большинства читалось самое искреннее сострадание. Молчание, становившееся уже тягостным, длилось почти целых полминуты, когда один из панамцев весьма интеллигентной наружности все же решился его прервать:

– Ах, какой он зеленый! – воскликнул этот панамец.

– Наверняка не местный…– откликнулись в толпе.

– Иностранец,– уверенно заявил чей-то бас. – Знаю я их… Видел в кино.

– А очки-то, глядите, не наши! Импортные! – удивленно брякнул человек в пятнистой шляпке.

Дама в гофрированных, как новогодний фонарик, штанишках, насмешливо усмехнулась:

– Да что вы такое выдумываете! Импортные! Смотрите, какие аляпистые! Это же только у нас на фабрике имени товарища Пальмиро Панамо такие делают!

И в этот момент из Клариного дома выскочила… Кто бы вы думали? Да, верно. Клара!

Нарисуем ее портрет.

Как мы уже упоминали, на Кларе была тельняшка. Теперь добавим: в продольную полосу. Полосы же были трех цветов: лимонного, синего, и оранжевого. И еще одна – белого.

Кстати, в те времена, к которым относится наша повесть, в Панамии была повальная мода на тонкие гофрированные штанишки, выведенные на своем приусадебном участке одним садоводом любителем. Были, среди местных прелестниц, в ходу также брючки-бутылочки с разноцветными галифе. Но Клара выскочила на аллею в блестящих малиновых рейтузах! Это, конечно, был шик-модерн!

Представьте только: малиновые, в обтяжечку рейтузики из тончайшего батиста! А под коленями – изумительные рюшечки! Прибавьте к этому, что на ногах у Клары красовались тупорылые башмачки с золотыми пряжечками, а на кисти ее правой руки сверкал ажурный мельхиоровый браслет. С ушей модницы свисали серьги из штампованных медных кружочков, и на безымянном пальчике ее правой руки красовался восхитительный перстень из нежнейшего лазурита в виде ослиной головы.

И вот, такая экстравагантная дама, эксцентрично взмахивая руками и дрыгая ногами, объявляется на баобабовой аллее! Гримасничая и хохоча, она приближается к Асе и зеленому крокодилу, а эти последние, в свою очередь, заливаются безутешными слезами.

Короче говоря, появление Клары произвело настоящий фуррор. В немом оцепенении взирали сторонники как «закатной», так и «утренней» концепции на ее рюшечки, заворожено рассматривали медные серьги, восхищенно таращились на малиновые рейтузики, а Клара, между тем, беспрепятственно приблизилась к рыдающей паре и звонко выкрикнула:

– О, крокодильчик, пр-ривет!

13

Забегая вперед, скажем несколько слов о зеленых крокодилах.

Так вот, в груди нашего крокодила билось честное и мужественное сердце. Это был добрый, преданный друг, способный на самые великодушные поступки. Верный товарищ своей маленькой хозяйки, он обладал душой тонкой, возвышенной и очень чуткой. Но, тем не менее, он все-таки принадлежал к отряду хищников, и этого ни в коем случае не стоило сбрасывать со счетов.

Многие панамские исследователи пишут в своих ученых трактатах, что крокодилы, как таковые, отличаются изощренным коварством и страшной жестокостью. Что все их добросердечие – напускное. Оно — не более, чем лицемерие, уловка для простаков. И их слезам нельзя верить ни на грош.

Так это, или нет – мы сказать не можем.

Но, как бы то ни было, Кларе стоило хорошенько взвесить все за и против, прежде чем начинать свой спектакль.

14

Итак, Клара стянула с головы кружевную панамку и с насмешливым реверансом очертила ею в воздухе нечто похожее на восьмерку:

– О, крокодильчик, пр-ривет!

(Левая нога ее изящно согнулась в колене).

– Спешите видеть! – объявила Клара, водружая панамку на голову крокодилу. – Глупый зеленый крокодил!

– А ты умная, да? Умная? – всхлипнула Ася.

Лицо ее вспухло от слез. Крокодил тоже жалобно захныкал. Клара радостно объявила:

– Смертельный аттракцион!

С какой-то даже небрежностью она протянула руку к крокодильей морде. (Эта морда, надо признать, была весьма недовольна). Толпа затаила дыхание. (Ай яй, что сейчас будет!)

– Але-оп! – воскликнула Клара, и двинула руку далее, желая схватить крокодила за нос.

И тут случилось непоправимое: крокодил открыл свою страшную пасть и, в мгновение ока, откусил Кларе указательный палец.

Клариного пальца, как это ни прискорбно нам сообщить, не стало.

И вот парадокс: лишь только крокодил откусил Кларе палец – у нее тотчас перестала болеть голова. Но зато тут же заболел откушенный палец. Ну? Как объяснить этот феномен с научной точки зрения? Пальца уже не существовало – и все-таки он болел. (Причем болел так сильно, что Клара даже повизгивала от боли). А существующая голова – ни капельки не болела.

Что же до зеленого крокодила, то он, откусив Кларе палец, облизнулся. Затем поднялся на задние лапы, отряхнул фалды своего сюртука и продолжил свой путь. На некотором отдалении от него следовала Ася.

15

На баобабовой аллее воцарилось молчание, прерываемое лишь жалобным повизгиванием Клары. Наконец панамец интеллигентной наружности причмокнул сочными выразительными губами и назидательно изрек:

– М-да…

На нем была сорочка в веселый желтый горошек с высоким стоячим воротником, перехваченным зеленой тесьмой. Бледно-желтые трусы опускались до колен и были расчерчены в косую линеечку, как ученическая тетрадь первоклассника по панамскому языку. Из-под острой, словно пилотка, панамки, выбивались охристые волосы, кое-где тронутые синевой. Одной руки у мужчины не было.

Точку зрения однорукого разделила дама в гофрированных штанишках:

– Ужас! Ужас! Откусить тете палец! До чего мы докатились!

– И какой палец! – прихлопнула в ладоши дама в экстравагантном галифе. – Вы заметили, какой на нем был маникюр?

– Конечно заметили. Что мы, слепые, что ли? – усмехнулся человек в ученических трусах.

– Да? И какой же он, по-вашему?

– Перламутровый. А то какой еще,– пожал плечами однорукий.

Дама в галифе так и прыснула со смеху:

– Фрр! Да вы что, помидоров объелись, что ли? Или никогда в жизни перламутров не видели? Это же чистейшего киселя лазурит!

Мужчина смерил даму в галифе уничижительным взглядом.

– Уж кто-кто – а я на своем веку, каких хочешь, перламутров повидал,– высокомерно ответил он ей. (Судя по всему, ему тоже довелось дразнить крокодила).– А вот вы, сдается мне, вырядились в слишком уж смешные штаны.

– Сами не в смокинге,– надменно парировала дама.– Хотя смокинг, смею уверить вас, куда лучше подошел бы к вашим трусам. Фрр…

Неизвестно, как долго длилась бы эта перепалка, если бы в этот момент на балконе Клариного дома не появился Маканакис и не раздался его леденящий душу крик: 

– Гор-рит, Клар-ра! Гор-рит!

16

Услышав вопли кота и увидев, как из окна кухни валит густой дым, в толпе решили, что это пожар. Но Клара сразу смекнула, что к чему и помчалась домой.

Как смерч, взлетела она по винтовой лестнице на второй этаж и, топая башмаками, ворвалась на кухню, лелея в душе надежду, что котлеты еще удастся спасти. Но, (увы!) ее постигло глубокое разочарование.

– Эх, Маканакис ты, Маканакис, дурья твоя башка! – с горечью молвила Клара. – Что ж ты меня раньше-то не позвал!

В глубокой депрессии, она подошла к холодильнику, распахнула дверцу и вытащила кастрюльку с позавчерашней вермишелью. Сняв крышку, она запустила в кастрюлю здоровую руку и, ухватив пучок вермишели, отправила себе в рот. Опустошив кастрюльку, Клара, в крайнем возбуждении, съела две больших жирных селедки, уплела дюжину конфет «Мотины глазки» и выпила пять страусиных яиц.

– Ну, Аська, погоди! – мстительно произнесла Клара, прищуривая глаза. – Ты у меня еще попляшешь!

В порыве безудержного гнева, она уплела небольшой жбанчик квашеной капусты и, мало-помалу, взяла себя в руки. Затем съела еще полкило ветчины и успокоилась окончательно.

Между тем Ася и зеленый крокодил шагали по баобабовой аллее. Постепенно они уменьшались в размерах и, наконец, скрылись совсем – возможно, снова зашли за угол, или же заглянули в какое-то кафе.

Оправившись от потрясения, Клара принесла из чуланчика ведерко с картофелем и стала подумывать о том, чтобы такого эдакого сварганить на обед.

17

Тем временем поэт в малиновых шароварах вышел на баобабовую аллею. Увидев возле Клариного дома возбужденную толпу, он тотчас достал блокнот и стал брать интервью.

Новости – сногсшибательные!

Одна дама, весьма почтенной наружности, рассказывала, что сегодня, поздним вечером, какой-то злонамеренный крокодил откусил молодой женщине левую руку. Однако другая, также внушающая всяческое доверие дама, заявила, что крокодил откусил вовсе не левую руку, а правую ногу. И что все это безобразие творилось ранним утром, чему свидетелем был ее собственный муж.

В результате журналистского расследования выяснилось, что этой ночью (или, может быть, днем?) поблизости сгорел дом, и в нем была обнаружена полуживая женщина и огромный рыжий кот с красными глазами.

На следующий день в «Панамских вестях» вышла сенсационная статья под броским заголовком: «Молодая женщина с откушенной головой в руинах сгоревшего дома». Была помещена также и фотография несчастной жертвы, но, разумеется, без головы. Несколько дней по всей Панамии только и толков было, что об этой загадочной женщине, но затем подоспело известие о подводной лодке инопланетян в водах панамского залива, и эти события отошли на второй план.

Не желая касаться истории с инопланетной субмариной, мы хотели бы, в нескольких кратких словах, завершить наш правдивый рассказ.

Итак, Кларин дом и по сей день стоит на том же месте. (Ибо, несмотря даже на сенсационное сообщение «Панамских вестей», сгорели все-таки котлеты). Сама Клара чувствует себя превосходно. Ее совершенно перестали мучить головные боли. И, вместе с тем, у нее отпало всякое желание дергать крокодилов за нос. На месте откушенного пальца у Клары вырос новый палец, еще даже лучше прежнего. Маканакис стал получать от своей хозяйки самые лакомые кусочки, и она частенько гладит его за ухом, причем исключительно по шерстке. Но, как ни странно, старина Маканакис стал еще обидчивей, чем прежде. Ему все чудится, что он недостаточно оценен в этой скоротечной жизни, что его мало любят и уважают.

(Вот вам еще один панамский парадокс!)

Да, кстати! Поговаривают, будто бы недавно Маканакис исцарапал морду одному распоясавшемуся крокодилу, когда тот без должного уважения отозвался об его хозяйке в какой-то таверне.

Автор этого письма живет в Херсоне. Он никогда не был сторонником майдана и не скакал на нем с кастрюлею на голове. Это – его ответ на все те гадости, которые пишут о нем, и других жителях Украины в социальных сетях некоторые особо ретивые поборники русского мира в России.

Прочел я вчера, братуха
 Что пишешь ты обо мне.
 Мол, грязная я потаскуха.
 Так ты написал на стене.

 Скачу я, де, на майдане,
 С кастрюлею на голове
 В какой-то дурацкой бандане
 И свастикой на рукаве.

 Кричу, что в Европу желаю,
 Хочу кружевные трусы.
 На всех, словно клинтонша лаю,
 Раскрасив, под прапор, усы.

 Что туп я, мол, непроходимо –
 Упрек ты бросаешь такой,
 И мне, дескать, необходимо
 Отрезать мой орган мужской,

 Чтоб больше уроды такие
 На свет не являлись уже,
 И шлешь словеса кой-какие
 В винительном все падеже!

 Я, мол, за печеньки продался,
 И горстку чужих леденцов,
 И всем, словно шлюха, отдался,
 И плюнул в могилы отцов,

 Ни совести нет, и не чести
 У быдла такого, как я.
 Погряз я в содомском бесчестье –
 Распутная хохлосвинья!

 И просишь у Бога ты кары
 На голову, братик, мою!
 Пусть глады, болезни, пожары
 Низвергнут в ад душу мою!

 А ты, де, на телеэкране
 На все это будешь глядеть,
 В уюте, на мягком диване –
 Попкорн свой жевать да балдеть.

 Суров ты, однако, брательник.
 Что слово твое – острый нож.
 А крестик-то, мамочкин тельник,
 Не ставишь уже ты ни в грош?

 Вот кроешь меня на все корки –
 Такой из себя весь святой!
 А в моей бедной подкорке
 Мольба: «Осади, брат, постой!

 И без того уже тошно.
 И жизнь мне, браток, не мила.
 Да что же ты, словно нарочно,
 Вот так закусил удила?»

 Ну, да! я – кастрюлеголовый,
 Пропащий, презренный, дурной,
 Чудовище, змий трехголовый,
 Оплеванный всеми, чумной,

 Живу тут в майданном угаре,
 Иль будто бы в призрачном сне.
 Везде я, братишка, в прогаре.
 И нет нигде выхода мне.

 Но я не ропщу, я-то знаю,
 За что я вериги влачу.
 И как слезы лью, как стенаю,
 Какие слова лепечу –

 О том только Богу известно,
 Да нашей царевне святой.
 Ах, брат, как в душе моей тесно!
 Вокруг мрак, зловонье, отстой,

 И мерзость царит запустенья,
 И корчится в скорбях страна,
 И гнусные тут похотенья,
 Ликуя, творит сатана.

 И нет ни луча, ни просвета
 В глухой беспросветной ночи.
 Лишь ухают в темени где-то
 О новых "здобутках" сычи.

 И в этом готов я Содоме
 На крышу взойти – и скакнуть.
 А ты, в этом нашем дурдоме,
 Меня норовишь и лягнуть!

 Ну, немец, иль американец…
 От них-то какая любовь?
 Но ты-то, но ты-то… засранец!
 Ведь ты же – родная мне кровь!

 Забыл, что ль, как в школу ходили
 Мы вместе в одной стране?
 Как вместе «козу мы водили»
 С девчоночками при луне?

 Но верю я, Бог не оставит,
 Христос – он своих не сдает.
 И Он просветит, и направит,
 И кол в грудь нечистым вобьет.

 А, впрочем, на этом кончаю.
 Не кашляй, братуха мой, будь.
 Хотел приписать: мол, скучаю…
 Но… плюнь… разотри и забудь.

22 ноября 2016г.