Гарольд Ланцепуп не отошел от Киева, несмотря даже на повеление великого князя Владимира Всеволодовича, а наутро городская стража увидела в его стане множество каких-то доселе не виданных существ. Новость быстро разлетелась по городу, и многие киевляне поднимались в тот день на крепостные стены, чтобы посмотреть на них.

Впрочем, эти твари вызывали скорее любопытство, нежели страх: и не такую погань бивали! Не воспринял их всерьёз и великий князь Владимир Всеволодович: ведь городские стены были крепки, а русские витязи храбры и испытаны в битвах, и эту нечисть, как думалось ему, можно было рассеять по степи одной лишь лихой вылазкой.

Однако же, на душе его было тревожно. И, опасаясь поступить опрометчиво, он созвал совет думских бояр.

– Други и братья! ­– так повел свою речь великий князь Киевский. – Все вы, конечно же, знаете, что на завтра назначена свадьба моего сына, Святослава Владимировича и дочери Ярослава Львовича, Людмилы Ярославны, и все вы приглашены на этот свадебный пир.

Вы осведомлены также и о том, что в день помолвки молодых явилось дурное знамение: в терем Ярослава Львовича влетел чёрный ворон и принес на своих крыльях беду. С ней мы, слава Богу, управились: побили изменника Толерант Леопольдовича и собаку Буняка – этих двух трусливых шакалов, замысливших всадить нож в спину Переяславцам. Однако же ввиду этих событий, свадьба была отсрочена. И вот теперь явилась новая напасть: под наши стены пришёл злой волшебник Гарольд Ланцепуп с какими-то упырями.

Други и братья! Ваши очи видели дерзкое поведение послов этого пса, и ваши уши слышали их оскорбительные речи. Но жизнь послов, вступивших под кров соколота, священна, и я отпустил их с миром. Однако же, несмотря на моё повеление убираться из-под стен Киева, колдун по-прежнему стоит под ними. И как же нам ныне поступить, други и братья? О том, чтобы выполнить наглое требование этого пса, конечно же, не может быть и речи. И что же? Выйти за городские стены и дать этой нечестии отведать русских копий, да вострых мечей, дабы неповадно ей было впредь ходить на землю Русскую за нашими невестами? Но ведь завтра – день особый: завтра свадьба молодых! А в такие дни мы, по обычаям наших предков, прекращаем все распри, прощаем все обиды и блюдём мир. Ибо в священные дни рождений, помолвок и свадеб богиня Доля завязывает в своей пряже особые узелки. И от того, какой узелок она свяжет там, в горних высях, зависит жизнь на нашей земле, причём не только мужа и жены, но и всего нашего рода, ибо жених – не простой соколот, но наследник киевского трона. И коли мы прольем кровь в священный день богини Лады, покровительницы всех влюбленных, когда их души соединяются на небесах – не понесём ли мы за то суровое наказание?

А, с другой стороны, хорошо ли будет нам пировать на свадьбе, когда чёрный ворон стоит у наших ворот? Ибо мы не ведаем, какие чары может наслать на нас чёрный маг в день свадьбы, и какие беды он способен накликать не только на жениха и на невесту, но и на всю землю русскую.  

Итак, други и братья, обдумайте мои слова и подайте добрый совет.

Почесали бояре в затылках, стали думу думать… Первым поднялся со скамьи думный боярин Вячеслав Ростиславович Головатый, чьи советы уже не раз приносили великую пользу отчизне:

– Дозволь слово молвить, великий князь.

– Говори, Вячеслав Ростиславович.

– Оно, конешно, злой колдун нагл и вероломен превыше всякой меры, – неторопливо повел он свою речь. – И надо бы ему, конешно, преподать урок. Да только, мыслю я, накануне свадьбы делать это нам не с руки будет. Что ж это за празднество такое вперемешку с кровью? И не потерпит такового пренебрежения к светлому празднику любви богиня Лада. А и то возьми ещё в рассуждение, Владимир Всеволодович: уж больно заносчиво держали себя послы этого змея. А войска-то у него не густо, не так ли? Так с чего бы это ему так надмеваться над нами? Вот и выходит, что силушка у колдуна не в военной рати упрятана, а в каких-то неведомых нам бесовских чарах. А потому тебе, опрежь всего, следует разведать, насколько силен этот колдун в своём чародействе. А для того призвать к себе волхвов – послушать, что они присоветуют. А затем ужо, все хорошенько обмозговав, и выступать на Гарольда Ланцепупа. А со свадьбой чуток погодь. Не следует её справлять при таких дурных знамениях. Ведь недаром же народная мудрость гласит: «Не зная броду – не суйся в воду».

Такой совет подал великому князю Вячеслав Ростиславович Головатый. После него слово взял Ярослав Львович.

– А ещё есть и такая поговорка на земле русской, – промолвил он, хмуря брови. – «Волков бояться – в лес не ходить». Неужто станем терпеть бахвальство и наглость этого супостата? Станем отсиживаться в городских стенах, поджав хвосты, словно трусливые зайцы, на потеху всему свету? Али не бивали мы ворога и пострашнее этого заморского упыря? Пускай волхвы состязаются с колдуном в чародействе – это их дело. А мы люди ратные, мы выйдем из города и рассеем эту нечисть поганую, а потом закатим пир горой на свадьбе молодых. И богиня Лада, видя нашу правду и доблесть, будет на нашей стороне!

Таким-то вот образом, мнения бояр разделились: сторонники воеводы желали идти в бой немедля, а приверженцы Головатого полагали, что следует ещё чуток погодить.

Так и не придя ни к какому решению, Владимир Всеволодович отправился на крепостные стены осмотреть войско колдуна. Но едва он выехал со двора – как под ноги его коню бросилась чёрная свинья. Конь встал на дыбы и заржал таким жутким голосом, каким доселе ещё не ржал ни один конь. С огромным трудом Владимиру Всеволодовичу удалось удержаться в седле.

Ещё через некоторое время конь споткнулся на ровном месте, захромал и поплелся шагом. И вдруг откуда не возьмись на его пути возник старец в чёрном одеянии. Он взял коня под уздцы и вымолвил: 

– Владимир Всеволодович, не ходи на крепостные стены.

Погруженный в раздумья, великий князь замешкался, и стража тут же оттеснила старца, зычно выкрикивая: «Куда прешь, мужлан неотесанный!» и «Дорогу великому князю!» Когда же Владимир Всеволодович повелел привести к себе старика, того уже и след простыл.

И, наконец, третье знаменье был явлено ему уже при самих крепостных стенах. На солнце вдруг набежала чёрная туча и всё погрузилось во тьму.

Таковы были зловещие знаки, данные накануне великого перелома. Теперь скажем несколько слов о Людмиле. 

Несмотря на то, что она была обвенчана с князем Переяславским и дело шло уже к их свадьбе, сердце девушки терзали дурные предчувствия, а душу томило раскаяние. Ведь это из-за неё злой колдун приплыл на её родину из заморских стран. Из-за неё одной, как полагала она, он разбил свой стан под стенами города. И, следственно, она была причиной всех этих напастей.

Движимая угрызениями совести и желанием узнать, так ли уж силён колдун со своим войском, как бахвалились его послы, Людмила взошла на крепостную стену и приблизилась к зубчатым венцам. Внизу она увидела палатки, вокруг которых расхаживали воины Гарольда Ланцепупа и сновали какие-то диковинные существа в коричневых штанах и тулупах. За кушаками у них, на манер у пастухов, были заткнуты бичи. Внезапно из шатра, выделявшегося среди прочих палаток своей роскошью, вышел человек в чёрном одеянии, и на плечах у него стояли две змеи. Людмила тотчас узнала нём то самое чудище, что явилось ей в зеркальце на купальскую ночь. Колдун поднял голову, и устремил на девушку горящий взгляд. Их взоры встретились, и Людмила упала без чувств.

Гарольд Ланцепуп нахмурился. Он воздел длани к небесам и пробормотал какое-то заклятие. На солнце набежала чёрная тень, и всё погрузилось во тьму. Тем временем стража подняла Людмилу, зажгла светильники, и перенесла её в одну из бойниц на попечение старой няни (а та тоже поднялась со своей питомицей на стену). Вскоре затмение прошло, и засияло солнышко.

После этого происшествия на городские стены поднялся и великий князь в сопровождении Ярослава Львовича и Святослава Владимировича. Им доложили об обмороке Людмилы, и обеспокоенные мужи поспешили в бойницу к девице. Людмила уже очнулась и, увидев мужчин, упала перед ними на колени, обливаясь горючими слезами и простирая к ним руки.

– Просите, батюшка! Просите Владимир Всеволодович и свет мой Святослав Владимирович! – убивалась она. – Это из-за меня, лишь только из-за меня одной пришел супостат на нашу землю! Ведь это же я, я накликала беду!

– Ну, полноте. Что ты такое говоришь, дочка? – произнес храбрый воевода.

– Нет, нет, – плакала несчастная девушка, мотая головой. – Я виновата перед всеми вами!

Её подняли с пола и бережно усадили на топчан. Обливаясь слезами, Людмила поведала о том, как она, пренебрегая предостережениями старших, гадала на купальскую ночь, и как увидела в зеркальце сначала Святослава Владимировича на гнедом коне, а затем – этого мерзкого колдуна, что стоит сейчас лагерем под их стенами.

– Не казни себя, дочка, – сказал Ярослав Львович взволнованным голосом, выслушав её рассказ. – На все воля божья.

– Он еще ответит мне за каждую слезинку, скатившуюся из её очей! – пообещал Святослав Владимирович.

– Разобьем колдуна! – сжимая кулаки, сказал Ярослав Львович.

Великий князь промолчал.

– А сейчас ступай домой, дочка, – наказал воевода. – Не место красной девицы на городских стенах. Пелагеюшка, присмотри за ней.

Он мог бы и не говорить ей этого. Старая няня взяла за руку свою питомицу и ласково шепнула:

– Пошли, голубушка.

После этого мужчины спустились с бойницы и остановились у зубчатого венца стены, обозревая лагерь противника.

– Эй, трусливый русский цар! – закричал им снизу рыжебородый великан. – Почему же ты не выходить, чтоб прогнать нас от свой город, как обещаль? Или ты уже передумаль, и решил отдавать Людмила мой косподин? Тогда поспеши! Иды скорей сюда и кланяйся ему в ножки! Может быть, ты еще даже получать от него какой-нибудь маленький подарок!

В ответ послышался гул голосов негодующих русских ратников. В рыжебородого полетело несколько стрел, не причинив ему, впрочем, никакого вреда. Посол Гарольда Ланцепупа издевательски расхохотался:

– Эй, русский цар! Скоро я сделать из твоей шкура барабан и играть на нём на свадьба Гарольд Ланцепуп и Людмила!

Лицо воеводы покрылось пунцовыми пятнами. 

– Неужели мы стерпим такой срам? – задыхаясь от обиды, произнес он. – Лучше смерть на поле брани, чем такой позор.

– Добро, – сказал Владимир Всеволодович, предчувствуя, что он переступает некую роковую черту. – Готовь дружины к вылазке.

Продолжение 18. Анабела

Эта история вымышлена мною. Все совпадения с реальными людьми считать случайными.

Господи, отверзи уши и очи сердца моего
Преподобный Ефрем Сирин

1 Прерванный отдых

Она шла по аллее. За ее спиной, в конце дорожки, виднелась распахнутая калитка в решетчатом заборе, а за ней синело море. Вдоль аллеи росли деревья, и лучи утреннего солнца, пробиваясь сквозь листву, расцвечивали тротуарную плитку веселыми зайчиками. С правой руки, за высокими тополями, тянулись двухэтажные коттеджи пансионата, облицованные золотистой плиткой – все словно братья близнецы.

Женщине было, пожалуй, под тридцать – среднего роста, с ладной фигурой и довольно приятным лицом. Солнце светило ей в затылок, и тень от широкополой соломенной шляпы с красной лентой затушевывала её лицо до самых губ – немного припухших и весьма красивых. В правой руке она несла сумку. Стройные, чуть полноватые ножки были экипированы в пляжные тапочки, и легкий купальник под распахнутой полупрозрачной туникой обнимал лишь самые сокровенные участки её тела – да и то по самому минимуму.

Итак, она шла по аллее, лениво покачивая бедрами и как бы даже не догадываясь о том, что в таком виде испытывает на прочность и выдержку нервы не одного проходящего мимо мужчины. Дойдя до одного из коттеджей, она взошла на крыльцо, перешагнула порог узкого коридора, проследовала по нему до номера № 4, открыла дверь своим ключом, вошла комнату, поставила пакет с пляжными принадлежностями на пол около спинки кровати и направилась в душ.

Когда она вышла из него, на ней были черные кружевные трусики и белый лифчик, и в таком снаряжении она выглядела просто убойно.

До обеда оставалось около часа, и это время следовало как-то скоротать. Она взяла со столика книжку со стихами Марины Цветаевой и направилась к кровати, намереваясь прилечь – но тут в дверь постучали условным сигналом: два стука с длинными интервалами, и три – с короткими.

Женщина отложила книжку на кровать, подошла к двери и открыла ее. На пороге стоял Стас. Это был гибкий черноволосый мужчина с широкой грудью пловца и жгучими серыми глазами. На нем были красные пляжные трусы и шлепанцы. В руке он держал черный блестящий пакет.

Стас улыбнулся и вкрадчиво произнёс:

– Разрешите потревожить ваше уединение, принцесса?

Она посторонилась, впуская его в номер, и как бы нехотя произнесла:

– Заходи уж, коли пришел. Куда же от тебя денешься… хулигана такого.

Она продефилировала вглубь номера, покачивая бедрами, потом не спеша повернулась к нему лицом. Она знала, что делала. Станислав не сводил с неё блестящих серых очей.

– Прекрасно выглядишь, – заметил он, глядя на неё с восхищенной улыбкой. – Ты – словно сама богиня Афродита, вышедшая на сушу к простым смертным из морской пены. Как, плавала сегодня?

Ее губы изогнулись в довольной улыбке.

– Да… Побултыхалась немного. А ты?

– И я.

– Наверное, опять заплывал за буйки?

– Ага, – бесшабашно ответил он.

– Эх, Стасик, Стасик! – сказала она с ласковой усмешкой. – И вечно ты норовишь заплыть за буйки! Смотри, как бы не вышло чего!

Сказано это было с явным подтекстом и он, поняв скрытый смысл её слов, ответил.

– А разве ты сама не заплываешь за буйки?

Она скромно потупила очи.

– Нет. Я плаваю только в отведенных для этого местах – у самого берега.

Он усмехнулся:

– Ой ли?

– Да ну тебя…

– Ну, признавайся, – стал подразнивать он её. – Ты ведь тоже любишь заплывать за буйки, а? Когда надоедает плавать на мелководье?

– Смотри, доиграешься…

– А что я такого сказал?

– Ладно, Стасик, кончай свои намёки… – сказала она. – Как там твои переводы?

– Движутся помаленьку…

– Почитай что-нибудь.

Он почесал за ухом. Потом подошёл к двери, закрыл её на задвижку, повернулся к ней лицом и посмотрел на неё, как кошка на мышку. Она сглотнула слюну, и глаза её насторожились, но она ничего не сказала. Некоторое время они смотрели друг на друга, как два заговорщика. Потом он приблизился к столику возле окна и сказал:

– Вот, послушай. Это новое. – И стал декламировать:

В чашку кофе себе налил 1 
 И добавил чуть молока.
 Кофе очень горячим был,
 Он его остудил слегка.
 Бросил сахар и размешал,
 Выпил кофе без лишних слов,
 Сигареты из брюк достал,
 Закурил в своем мире снов.
 Кольца дыма поплыли вверх,
 Пепел медленно падал вниз…
 Он страдал – беспокойный стерх,
 Сны которого не сбылись,
 В мою сторону не смотрел,
 Ему было не до меня,
 Только шляпу и плащ одел –
 Капли с неба в начале дня.
 Он ушел один, не со мной,
 Еле слышно скрипнула дверь.
 Кто он, грешник или святой?
 Для меня все равно теперь…
 Знаю я, что он – человек,
 Так легко его потерять,
 А рукой дрожание век
 И слезу нельзя удержать.

– Прекрасно! – воскликнула она. – А кто автор?

– Превер.

– Чудесно. А свое ты можешь почитать?

– Могу, – сказал он. – Но не сейчас.

– Почему?

Он посмотрел ей в глаза.

– Потому что сейчас ты попалась в мои сети. И я тебя съем, поняла? Я рыбак, а ты – моя золотая рыбка, и я не могу думать ни о чем другом, кроме тебя.

Он двинулся к ней. Она неуверенно толкнула его ладонью в грудь.

– Да ну тебя…

– Сейчас ты исполнишь три мои желания, – заявил он, глядя на неё блестящими глазами. – Ведь ты попалась, не так ли? И теперь тебе не отвертеться.

– И не подумаю даже, – сказала она.

Он усмехнулся:

– Ладно. Тогда начнём действовать по старой проверенной методе. Сейчас я тебя подпою, а потом начну обольщать.

Он вынул из черного пакета бутылку Рислинга, плитку шоколада, и украсил ими столик у окна.

– Так где там у тебя стаканы, золотая рыбка?

Она сдвинула плечами, подошла к тумбочке, склонилась над дверцей, открыла её и принялась шарить на полке – подозрительно долго, как подумалось ему. Её зад, обтянутый черными тонкими трусиками, притягивал его взгляд, словно магнитом. Это испытание оказалось для него невыносимым, и он уже намеревался было шагнуть к сладкой приманке, но в этот момент она вынула стаканы из тумбочки, разогнулась и повернулась к нему, держа их у груди.

– Что это с тобой? – спросила она с невинным видом. ­– Ты выглядишь так, словно тебя сняли с крючка и выбросили на берег.

– А ты не понимаешь, а? Иезуитка!

Она поставила стаканы на стол.

– Ну, вот, – сказала она, – первое твое желание я исполнила, старче. Ведь ты же хотел меня подпоить?

Он кивнул, откупорил бутылку и наполнил стаканы вином.

– Да, – сказал он. – Подпоить и уплыть с тобой далеко-далеко, за буйки, в нашу волшебную сказку. За удачу, моя дорогая.

Стаканы приглушенно звякнули, они выпили – он до дна, а она только наполовину. Вино было кисловатое, и она прищурила око. Он развернул фольгу на плитке шоколада и придвинул его ей:

– На, моя сладенькая…

Она отломила кусочек нежными пальчиками с розовым маникюром и отправила шоколад в рот.

– А теперь моё второе желание! – сказал он, глядя на неё блестящими серыми глазами.

– Какое? – она отступила от него, удивлённо округляя глаза.

– А ты не понимаешь?

Её глаза раскрылись еще шире:

– Нет.

Он шагнул к ней, сжал в своих объятиях и поцеловал её в губы. Потом в шею. Потом в грудь.

– Пусти, Стас, – она попыталась его оттолкнуть – но как-то слишком уж неуверенно. – Ну, пусти же…

Он продолжал осыпать поцелуями её плоть, ломая слабое женское сопротивление.

– Не сейчас, Стасик! Не сейчас! Ну, пусти же, негодяй! Вечером! Потом! Вечером! – она завертелась в его объятиях.

– Что вечером?

– Вечером… Придешь вечером, и мы поплывем с тобой за буйки…

– Нет, – возразил он, задыхаясь. – Нет! Поплывем сейчас! Сию же секунду! До вечера я не доживу! умру!

– Не умрешь, мой милый… Потерпи, от этого не умирают… Ну, что же ты… что же ты это делаешь? – воскликнула она. – И чего ты такой неугомонный?

Она, конечно, не хотела ему уступать, однако же он не унимался, и тогда она обвила его шею руками. Он мгновенно воспользовался этим обстоятельством: запустил ей пальцы за спину, расстегнул пряжку лифчика, стянул его и стал целовать её в нежную белую грудь.

– Ах, Стасик, Стасик! – протестовала она. – Ну что же ты делаешь со мной, разбойник? Где же твоя выдержка? Неужели так тяжело потерпеть до темноты?

– Нет! Не могу я! Понимаешь? Не могу-у! – убеждал он, страстно лобызая её роскошное тело.

– Погоди, – прерывисто сказала она и легонько оттолкнула его. – Постой.

Она подошла к окну и задернула гардины. В комнате помрачнело. Затем она опять подошла к нему, в одних только чёрных кружевных трусиках и покорно опустила руки вдоль тела. В этот момент надо было брать её на руки, нести на кровать, и уже там… Но вместо этого он снова начал целовать её грудь, живот, опускаясь сухими губами все ниже и ниже. Она опустила голову, наблюдая за тем, что он делает, и густые пряди её волос рассыпались по алебастровым плечам.

Тогда Стас упал перед ней на колени и, целуя её ноги и живот, стал стягивать трусики с её бедер, вдыхая дурманящий аромат её тела. Она опустила руки ему на голову и стиснула её, бурно вздымая грудь.

– Ах, Стасик… Стасик… Негодяй… – голос у неё был сдавленный, прерывистый. – Ну, что же ты делаешь? Что ты делаешь?

Он уже почти стянул её трусы, и она удерживала последний рубеж цитадели, цепляясь пальцами за резинку трусов у лобка, когда в комнате зазвонил телефон.

Она хлопнула ладошкой по его руке.

– Обожди, Стас!

Она подтянула трусики и взяла со стола мобильный телефон, а Стас так и остался стоять на коленях с драматически простертыми к ней руками.

– Да, – сказала она, поднеся трубку к уху.

– Вертемеева, Анна Юрьевна? – спросил её неизвестный мужской голос.

– Да, это я.

– Капитан Оводовский… – говоривший запнулся, и она сразу поняла, что он готовится сообщить ей нечто неприятное. – Я уже звонил вам сегодня, но вы не брали трубку…

– Я была на пляже, – пояснила она, – и только что пришла. А телефон с собой не взяла. А в чем дело?

– Ваш муж… – сказал капитан Оводовский и снова замялся.

– Что с ним?

В трубке раздалось глухое покашливание.

– Он ранен… Ему сделали операцию, пулю извлекли… – капитан, казалось, с трудом выталкивал слова. – Он жив, но в сознание пока не приходил.

– Как это случилось?

– Ваш муж участвовал в задержании опасных преступников, один из них выстрелил в него из пистолета и ранил его.

– Где он сейчас?

– В областной больнице… В реанимационном отделении…

Она выключила телефон.

Стас поднялся с колен и обиженно взглянул на неё.

– В чем дело, Аня?

– Мужа ранили. Он сейчас в коме… А мы…

Она подняла с пола лифчик и прижала его к груди. В её глазах стояли слезы.

– Уходи, – сказала она, указывая ему пальцем на дверь: – Сейчас же!

Она топнула ногой.

Он понял, что она вот-вот сорвется и закатит истерику. Это было ему ни к чему.

– Как скажешь, малыш, – сказал он, сдвигая плечами. – Пока.

Мачо забрал свой пакет, лениво проследовал к двери, открыл ее и вышел из ее номера – живой и невредимый. Она надела лифчик. Сердце её билось сильными толчками.

Закусив губу, она взглянула на циферблат будильника, что стоял на тумбочке, и слезы выкатились из ее глаз. Без пяти двенадцать… Одиннадцатичасовый автобус она уже пропустила. Значит, придется ехать пятичасовым…

Она стала укладывать вещи в баулы, но вскоре прервала это занятие, схватила мобильный телефон и позвонила сестре мужа. Та ответила ей бодрым голоском:

– А, Анечка! Пропажа ты наша! Что, все на море нежишься? Ну, и как там водичка?

– Так ты ничего не знаешь? – спросила она. 

– Чего не знаю? – удивилась золовка.

– Гена ранен. Только что мне позвонили из милиции. Говорят, он лежит в областной. В реанимации…

– Да ты шо! Я ж его только вчера видела! Он говорил, что уходит в отпуск и собирался к тебе вместе с детьми…

– Да я сама об этом только лишь минуту как узнала.

– И как он сейчас?

– Говорят, что ему сделали операцию, пулю вынули, но в сознание он не приходил. Я приеду вечером, раньше никак не могу вырваться. А ты зайди к нам, за детьми присмотри. Ну, и маме сообщи…

Окончив разговор, она вновь принялась укладывать вещи. Потом сходила в столовую, пообедала, нашла коменданта, сдала ключи от номера и к пяти часам уже сидела в автобусе, отправлявшимся в Херсон, а еще через два часа была в городе. Взяв такси, Вертемеева подъехала к зданию областной больницы. Было начало восьмого – вряд ли она уже застанет врача. Так оно и вышло. Врач ушел домой, а тот, что находился на дежурстве, был занят срочной операцией. К мужу ее тоже не допустили – дежурная медсестра заявила, что в реанимационное отделение не дозволено входить никому, кроме медицинского персонала. Да и все равно, присовокупила она, он в коме, и никакого толку от неё ему не будет.

– Но он выживет? Как вы считаете? – Вертемеева посмотрела на медсестру такими глазами, словно от нее зависела его жизнь.

Та опустила глаза.

– Не знаю. Будем надеяться… Пуля прошла под сердцем, и он потерял много крови. Завтра будет его врач, приходите к нему.

Выйдя из больницы, Анна Юрьевна села в ожидавшее ее такси и поехала на улицу Кирова. Сказав водителю, где следует остановиться, она вышла из такси, взяла свои баулы, дотянулась с ними до подъезда своего дома, поднялась на лифте на третий этаж, открыла дверь своим ключом, вошла в прихожую, включила свет и поставила сумки на пол. Навстречу ей с радостным визгом выскочили дети: «Мамочка! Мама!» Младшая, Ирочка, обхватила ее за бедра и прильнула к ним лицом, а старшая, Оленька, уткнулась головой в живот.

Анна Юрьевна погладила детей по головам. Ира оторвала лицо от ее бедра, подняла голову и звонко сообщила:

– Мама! Мама! А к нам сегодня приходила тетя Люда и говорила, что папа в больнице лежит! Но что с ним – ничего страшного не случилось, и что он скоро выздоровеет и будет дома. И что ты сегодня приедешь! И мы тебя так ждали! Так ждали!

На её глазах выступили слёзы:

– Милые мои… Родные мои…

В прихожую, подняв хвост трубой, вошел дымчатый, с белыми пятнами, кот Васька – посмотреть, что тут за шум такой. Увидев хозяйку, он важно приблизился к ней и потерся о ее ногу, свидетельствуя свое почтение.

Обняв девочек за плечи, Анна Юрьевна вошла с ними в комнату, присела перед детьми на колени, и какое-то время они обнимались и целовались, как оно и пристало женскому племени, а кот Васька ходил вокруг них кругами, нервически размахивая хвостом.

– Ну, и как вы тут без меня? – спрашивала Анна Юрьевна, прижимая детей к груди.

– Нормально, – отвечала Оленька.

– Папу слушались?

– Да, – Ира ковырнулась пальцем в носу.

– И не шкодили?

– Не-а…

– Точно? – Анна Юрьевна пригрозила детям пальцем с нежной улыбкой. – Ну-ка, признавайтесь, партизанки!

Девочки потупились.

– Ну, – уклончиво протянула Ира. – Только немножечко, может быть… Совсем самую чуточку…

– Так я и знала! – воскликнула мама. – Наверное, безобразничали тут без меня напропалую!

В домашней обстановке она немного оттаяла душой, но боль не ушла, а лишь затаилась где-то в глубине ее сердца.

Потом она разбирала баулы, мылась в душе, хлопотала на кухне, ужинала с детьми и, когда те улеглись спать, пошла в свою спальню. Разобрав постель, она легла на кровать. Что-то гнетущее, унылое и непроглядно темное обступило ее душу. Она вздыхала, ворочалась… Потом обхватила руками подушку, уткнулась в нее лицом, и залилась горькими слезами: «Боже, Боже! И какая же я, все-таки, дрянь!»

1. Перевод с французского Юрия Несина.

Продолжение 2