Конец истории

Как-то в последних числах ноября Конфеткин заглянул в кафе «Незнайка».

Он сидел за столиком, попивая клюквенный сок и размышляя о превратностях человеческих судеб.

В кафе было уютно – здесь не было того вонючего дыма сигарет, смешанного с отвратным запахом алкоголя и потных тел говорливых выпивох, присущих основной массе современных кофеен. Негромко звучала спокойная музыка Грига (возможно, это была Ave Maria?) настраивая мысли на философский лад. И, сидя здесь, в этом уютном спокойном кафе, Конфеткину уже как-то даже и не верилось, что совсем недавно он побывал совсем в другой галактике, спускался в мрачные провалы преисподней, разыскивая украденного медвежонка…

Интересно, как там Оленька, вдруг подумалось ему. Доставил ли ей Михаила Потапыча звездный мальчик? Надо бы зайти к Василию Никитичу и узнать, как обстоят дела.

Едва эта мысль залетела ему в голову, как в кафе вошел Олин отец с дочерью, и комиссар сразу же все понял и без слов. Оленька прижимала к груди своего плюшевого медвежонка, щёчки ее были румяны, а глаза искрились радостью. Шедшая за ними собачка, Снежка, весело виляла хвостом.

Заметив Конфеткина, отец с дочерью тут же устремились к его столику.

– Здравствуйте, комиссар, – сказал Василий Никитич, протягивая ему руку с широкой дружелюбной улыбкой. – А я уже в третий раз прихожу сюда, надеясь увидеть вас тут. Можно присесть?

– Да ради Бога.

Они уселись за столик, и Василий Никитич снова заговорил:

– Отличная работа, комиссар! Уж и не знаю, как вас благодарить!

Он был в прекрасном настроении.

– Вот только как вам это удалось? – Олин отец шлепнул себя ладонью по лбу. – Хоть убей, не пойму!

– А что случилось?

– Вот те раз! Что случилось!? Ха-ха! Да на второй день после того, как мы расстались, уже где-то под вечер, в моей квартире раздался звонок. Выхожу в коридор – и что же я вижу? Стоит передо мной кудрявый мальчик, в королевской мантии и звездном колпаке. А на боку у него сумка, такая, знаете ли, какие раньше носили почтальоны. И такой он красивый – ну, просто херувимчик, спустившийся с небес! И спрашивает у меня: мол, Вы Василий Никитич, отец Оли. Так точно, отвечаю, я и есть, Олин отец, Ильин Василий Никитич. А что? Вашей дочери посылка, говорит. И вытягивает из сумки коробочку из розового картона. А потом достает какую-то ведомость – мол, распишитесь в получении. Ну, я посылку взял, расписался, и думаю, от кого же это она пришла? Стал смотреть адрес отправителя – а его и нету. Поднимаю голову, чтобы узнать у мальца, откуда он её принес – а того и след простыл! Думаю, что диво такое? Только что был тут – и словно растворился! Чудеса, да и только! Если бы не посылка в руках – то решил бы, что всё это приснилось мне. Итак, захожу в квартиру, открываю коробочку и… – что бы вы думали в ней?

– И что же? – спросил Конфеткин.

Василий Никитич с радостным смешком погрозил ему пальцем:

– Ах ты, хитрец! Большой хитрец! Вы что же, и не знаете, что было в той посылке? Вот этот медвежонок, – он указал на игрушку в руках дочери. – Что же еще? Признайтесь, ваша работа?

– Ну… отрицать не стану, – смутился Конфеткин. – Кое-какое отношение я к этому тоже имею…

– Та-та-та-та! Кое-какое отношение он имеет! – передразнил его Василий Никитич, довольно блистая глазами. – Кое-какое! Да за кого вы меня принимаете? Мы оба прекрасно знаем, что если бы не вы – не видать бы нам нашего медвежонка, как своих ушей! И знаете, что я вам скажу?

– Что?

– Дайте-ка я вас расцелую!

Он был чрезвычайно возбужден, хотя и абсолютно трезв.

– Ну, это ни к чему, – пробормотал Конфеткин, хмурясь.

– Нет, нет! Я расцелую вас! Я так вам благодарен! Так вам благодарен…

Не удержавшись, Олин отец расцеловал комиссара в обе щеки. Во время этой сценки к их столику подошла официантка.

– Ну что? – деловым тоном осведомилась она. – Будем целоваться? Или сделаем заказ?

– Да, да, конечно! – воскликнул Олин отец. – Что будете пить, комиссар?

– Спасибо, но мне уже пора уходить.

– Ну, нет! Просто так я вас не отпущу! Забудьте и думать об этом. Так, нам три лимонада…

Конфеткину всё же пришлось уступить и выпить аж целых два стакана лимонаду с огромным куском торта. Во время еды он заметил, как Оленька исподтишка бросает на него взгляды, исполненные немого обожания, и это немного смутило его. Удивительно, как похорошела эта девочка за то время, что он её не видел…

– Вот и выходит, что моя дочь говорила мне чистейшую правду! – торжествовал Василий Никитич. – Теперь я уже нисколько не сомневаюсь в этом. И знаете, чего я боюсь больше всего на свете? Что эта черная мразь опять влетит к ней в форточку и отнимет у неё медвежонка!

– Об этом можете не беспокоиться, – сказал Конфеткин. – Эта гадина больше к вам никогда не прилетит.

– Вы полагаете?

– Я уверен в этом.

– Ну, если вы так говорите…

Они вышли из кафе около пяти часов – а на улице уже стояла такая темнота, как будто была глубокая ночь. Небо было темным, без единой звездочки, моросил мелкий холодный дождь.

Конфеткин задрал голову и посмотрел в хмурое осеннее небо – где-то там, за пеленою мокрых туч, светилось созвездие Медузы.

Исповедь

Вам, конечно, невозможно объяснить, как счастливо мы жили втроем! И какое горе нас потом постигло! Дай Бог вам никогда этого и не узнать…

Василий Никитич обхватил голову руками, и из его груди вырвался тяжкий вздох.

– Да-а… – протянул он. – Оленька очень любила свою мать и, когда она умерла…

Он неожиданно всхлипнул и утер глаза ладонью. Некоторое время Василий Никитич боролся с накатившими слезами.

– Простите, – сказал он осевшим голосом. – В общем, детская психика моей дочери не выдержала и надломилась… После похорон она проснулась среди ночи и, прильнув к моей груди, рассказала совершенно немыслимую историю. Я, конечно, сделал вид, что поверил ей. Но… Ах, Боже мой! – Василий Никитич замотал головой.

Конфеткин осторожно коснулся плеча безутешного мужчины и мягко произнес:

– Говорите, не стесняйтесь. Увидите, вам станет легче.

Сквозь разодранные ветром облака над ними засветилась зеленая звездочка.

– Она сходит с ума, комиссар, – с отчаяньем в голосе вымолвил Олин папа. – Уж и не знаю, что с этим делать. Внешне это почти не заметно, но то, что она говорит… И, главное, она сама всему этому верит! Понимаете? Верит! Так, что я даже и не пытаюсь ее разубедить.

Он нервно хрустнул суставами пальцев.

– И во что же она верит?

– А вот послушайте…

Поначалу Василий Никитич ронял слова скупо, тяжеловесно, но затем речь его полилась бурно и торопливо, как горный поток.

…Ночью, после похорон, дочка проснулась, услышав, что ее зовет мама. Она приподнялась на кровати, откинула край одеяла и спустила ноги на пол. В окна сочился сиреневый свет.

– Оля! Оля! – услышала она оклик мамы.

Ей почудилось, будто голос доносится со двора.

Как была, босая, в ночной сорочке, дочь поспешила на зов матери, открыла наружную дверь квартиры и… тут-то у нее и начались все эти видения.

Василий Никитич вздохнул. В проеме туч зажглось еще несколько звезд. Они замерцали над маленьким тусклым двориком, словно светящаяся гроздь небесного винограда.

– Все это случилось три дня назад, – сказал Василий Никитич. – Ночь была в точности такой же, как эта: слякоть, сырость, одним словом, стояла глубокая осень… Но когда она открыла дверь, оказалось, что за стенами нашего дома настоящее лето.

Василий Никитич украдкой посмотрел на комиссара – нет ли на его губах иронической улыбки? Но лицо Конфеты выражало лишь самое искреннее участие.

– Так вот, дочь спустилась во двор. В небе горели крупные звезды, воздух был теплый и ароматный. Деревья были наряжены в свежую зеленую листву, и на них благоухали белые цветы. А на том деревце, под которым сейчас сидим мы с вами, росли какие-то диковинные плоды и сидели птички с разноцветными перьями.

Снежка – это наша собака – радостно виляла хвостом у ее ног. В воздухе парил наш кот Васька. Повсюду были разлиты благоухание и покой.

Внезапно край неба озарился, и дочь увидела, как над крышами домов всплывает солнце. Брызнул белый ласковый свет. С неба, с венком цветов на голове, спускалась мама. Она вся лучилась нежным сиянием, и в руках у нее был плюшевый медвежонок.

Сойдя с небес, мать обняла дочь, и они уселись на лавочку. Мама рассказала Оленьке о том, что теперь она живет на небесах, и что ей там очень хорошо. Она сказала также, что по-прежнему любит ее и просила ее больше не печалиться.

Она ласкала дочь, качала ее на руках и целовала в мокрые глазки! Оленька была вне себя от счастья. Потом она подарила ей плюшевого медвежонка, провела в квартиру и уложила спать.

Вот и вся история, – заключил Василий Никитич, разводя руками. – Теперь вы и сами видите, комиссар, какие необычные фантазии роятся в её детской головке! Понятно, что, проснувшись поутру, моя дочь не нашла у себя в постели никакого Мишки. Ведь там его просто не могло быть!

Рассказ озадачил комиссара. Неужели вся эта история – лишь плод больного воображения несчастной девочки?

– И какое же она дала объяснение исчезновению медвежонка? – спросил комиссар.

– Вот это-то и хуже всего. Это объяснение говорит о том, что ее психика находится в серьезной опасности. Удивительно, до чего все-таки кипучая фантазия у детей! – прибавил отец.

– И, все-таки? Что она вам рассказала?

– Вот тут-то и начинается самое скверное, комиссар… Среди ночи дочь внезапно проснулась. В комнате было темно, шторы на окнах раздвинуты, и сквозь чёрные стекла лился мертвенный свет. Стояла абсолютная тишина – даже настенные часы, казалось, как-то странно онемели.

И вот, зловещей тенью, в форточку втянулся тонкий черный круг. Зависнув у окна, он стремительно распрямился и задрожал, увеличиваясь в размерах. Круг выгнулся, как шляпка медузы и словно бы беззвучно зашипел. В полутьме дочь увидела, что ночная хищница сотворена из тончайшей плоти и на ней виднелись линии изящного узора, как у змеи. Пришелица была живым, холодным и очень агрессивным существом из каких-то неведомых миров. Оленька приподнялась на кровати, выставив вперед ручонку, и прижала плюшевого медвежонка к груди. И тогда эта тварь набросилась на мою дочь и накрыла ее своей тонкой черной плотью. Дочь стала задыхаться под удушливым колпаком, а черная нечисть, раздуваясь от злобы, вырвала игрушку из рук несчастного дитя и, уменьшаясь в размерах, улетела, со своей добычей, сквозь форточку.

Две фигуры сидели на скамье, словно окаменелые.

– Вот такие дела, комиссар… – печально вздохнул Василий Никитич. – Спасибо, конечно, за то, что захотели помочь мне. Но, как видите, тут уже ничего нельзя поделать… Все это – просто её бред. И мне остается лишь надеяться на то, что со временем это пройдет.

– А больше ваша дочь вам ничего не рассказала?

– Нет. Это все. Наутро она проснулась бледная, осунувшаяся, и долгое время не говорила ни слова. Я очень боюсь за нее, комиссар. Уж больно она верит во все эти свои фантазии.

– Вы попытались что-то предпринять?

– Да как вам сказать… Поначалу я хотел, было, сводить ее к врачу, но потом появилась другая мыслишка. Я решил купить ей какого-нибудь медвежонка и подложить ей ночью в постель. Но, во-первых, я не знал, как в точности выглядит её мишка. И, во-вторых, оказалось, что наших игрушек в продаже попросту нет! Представьте себе, комиссар, я прочесал все магазины в нашем городе, и не нашел там ни одной самобытной игрушки! Сплошные американские Барби! Видно, кто-то здорово пытается оболванить нашу детвору! Даже книжки с раскрасками, какие были у нас в детстве – и те исчезли!

Комиссар знал, это – сущая правда. Нынешнее поколение молодежи имело самое смутное представление о своей истории и культуре. Спросите иного юнца, кто такой Пушкин – и вы поставите его в тупик.

– И кто же присматривает за вашей дочерью, пока вы на работе?

– Пока никто, – сказал Василий Никитич. – Я взял отпуск. Возможно, позже я отдам ее на попечение бабушки.

– Как звали вашу покойную жену?

– Лида.

– Ладно, старина, – Конфеткин легонько потрепал Олиного отца плечу. – Идите к своей дочери. Не стоит оставлять надолго ее одну.

Он посмотрел на Василия Никитича тёплым взглядом. И вдруг произнес то, чего и сам не ожидал:

– А я все-таки попытаюсь разыскать её медвежонка.

Продолжение 4. Звездный посланец