Текст рассказа

Загадка

Кто стучится в мавзолей
 С раскладушкою своей?
 Он – четырежды герой.
 Он – писатель молодой
 Кто даст правильный ответ,
 Тот получит десять лет.

Подсказка

Спутал

— Рота строиться! – гаркнул старшина Мамухин. – Так… Сейчас я погляжу, чем Вы там у меня на самоподготовке занимались … – Рядовой Иванов!

— Я!

— При какой температуре кипит вода?

— При ста градусах.

— Неверно. Вода кипит при девяноста градусах! Повтори!

— Но, товарищ старшина, ведь вы же не правы. Вода кипит при ста градусах…

Старшина Мамухин был человеком принципиальным и, если он бывал не прав, то умел признавать свои ошибки. Явление, конечно, небывалое в нашей Армии, но — хотите верьте, а хотите нет — а это было так. Поэтому он распустил роту и еще раз хорошенько проштудировал свои методички. Затем снова построил солдат.

— Слушайте все! Рядовой Иванов был прав: вода действительно кипит при ста градусах… А девяносто градусов – это я спутал. Девяносто градусов – это прямой угол.

Зачем мозги генералу?

Служил в одной летной части полковник Дубенко. Как-то раз делали ему операцию, связанную с трепанацией черепа. Вот вскрыли ему черепную полость, вынули мозги, и рассматривают их – что там у него не в порядке? Тут вбегает запыхавшийся лейтенант и с порога докладывает: «Товарищ полковник! Только что Вам присвоено звание генерала!»

— Закрывай череп! – кричит больной.

Врач:

— Погодите, мы же еще мозги не положили на место…

— А! Зачем мне теперь мозги?! Ведь я же уже генерал!

Солдатская байка

Поздний вечер. Околица села. Крайняя хата. Стук в калитку. Из окошка высовывается женская голова:

— Кто там?

— Сержант Иванов! Мы сбились с пути, пустите переночевать!

— Ты один?

— Нет, с ефрейтором!

Небольшая пауза. И затем:

— Хорошо, заходи! А Ефрейтора привяжи у забора.

Стоял чудесный теплый вечер, и Вася Ломакин со своими приятелями-однокурсниками пошел на танцы.

Уже цвели акации, и в благоуханном воздухе была растворена нежная истома весны. День таял, и солнце закатывалось за крыши домов – опускались сумерки.

На душе у наших друзей было светло, чисто и празднично. Ибо в молодости, когда ты силен, ловок и красив, каждый день являет собой праздник, а будущее кажется прекрасным и безоблачным.

По пути молодые люди заглянули в винный погребок по улице Рабочей. Вышли они оттуда с раскрасневшимися рожицами – праздник продолжался! 

А потом друзья плыли, в потоке гуляющей молодежи, словно в море корабли, по улице графа Суворова, не забывая при этом поглядывать на хорошеньких девушек. Достигнув конца улицы, они пересекли проспект адмирала Ушакова, упруго и легко взошли по гранитным ступеням в лепные ворота парка, носившего имя вождя мирового пролетариата – Владимира Ильича Ленина и, пройдя по его тенистой аллее метров двести, пришли к летней танцплощадке.

На бетонном пяточке, обнесенном пико-образной оградой, уже отплясывал народ. Друзья купили билеты в кассе и суверенной походкой завсегдатаев вошли в «Клетку». (Ибо так на местном  наречии называлось сие место отдыха советских граждан – студентов и рабочей молодежи).

Но здесь нам следует остановиться и сказать несколько слов о приятелях Васи Ломакина.  Их было трое.  Во-первых, Юра Король – спортивного вида, подтянутый и мускулистый парень с длинными, как у битлов, волосами и проникновенным магнетическим взором, способным растопить лед даже в сердце Снежной Королевы. Он очень хорошо исполнял  всякие дворовые песенки, аккомпанируя себе на семиструнной гитаре и, обладая живым темпераментом, частенько попадал во всякие удивительные истории. Затем – Жора Янсон, длинный, почти всегда прихихикивающий и мигающий искрящимися глазенками. Волосы у него были вьющиеся, как у Сергея Есенина, а лицо – с затаенной хитринкой. Это был самый неистощимый выдумщик из всей компании, и от него можно было ожидать каких угодно каверз. И, наконец, Даня Белоконь – худощавый, с продолговатой, как у пришельца из иных миров, тыквой-головой – разве что антенн на макушке не хватало. С первого взгляда он производил впечатление увальня – тюфяк тюфяком, но именно в нем-то как раз и таились самые блестящие актерские таланты.

Итак, друзья вошли к Клетку и расположились неподалеку от эстрады. Осмотрелись. На небольшом пространстве было собрано великое множество таких девушек, что «Хоч скачи у воду», как поется в одной популярной песенке. И все они пришли сюда отнюдь не для того, чтобы в шахматы поиграть.

Вася приметил одну миловидную девчушку с красивыми ножками (а на ножки он обращал внимание в первую очередь) и пригласил ее на танец.

Звучала плавная музыка, и певец пел нежную песенку. Девушка льнула к Васе в цветном полумраке, и он ощущал своей грудью ее теплое упругое тело, и дыхание его теснилось, и кровь гулко стучала в висках.

После этого танца он пригласил ее еще разок, а потом – снова. И во время этого танца он, наклонившись к ее ушку, шепнул:

– А как вас зовут?

Она вскинула на него свои ясные очи и с прелестной улыбкой сказала:

– Таня. А вас?

– Вася, – сказал он. И зачем-то брякнул ни к селу, ни к городу: – Очень приятно.

Ей, очевидно, было тоже очень приятно, ибо она радостно вздохнула и как-то по-матерински нежно улыбнулась.

И тут появились эти клоуны – Юрка Король и Жорик Янсон.

– Привет, Петя,– сказал Король, дружески хлопая Васю по плечу.

Вася хлопнул глазами и ничего не ответил.

– А я думаю, и куда это наш Петя подевался,– раскидывая руки и радостно мигая лакированными глазенками, произнес Янсон. – А он, оказывается, вот где окопался!

– Да пошли вы… – сказал Вася. ­

– Так вы Петя? – спросила его Таня с робкой улыбкой.

– Нет, я Вася, – сказал Вася.

– Вася? Какой Вася? – загудел Король своим сочным баритоном, способным растопить лед даже в сердце снежной королевы. – Что ты нам тут пургу гонишь?

– Опять зашифровался, а? – заулыбался Янсон, мигая глазенками. – Ну, ты и Штирлиц у нас, однако!

– Не слушай их, Таня, – сказал Вася. ­– Я с этими обормотами учусь в одной группе, вот они и решили поприкалываться.

– Так вы Вася? Или Петя? – уточнила Таня.

– Вася, конечно!

Янсон, не сдержав бурливших в нем эмоций, хлопнул себя рукой по бедру.

– Да какой же ты Вася? Какой же ты Вася, если ты – Петя?

Он полез в задний кармашек брюк, извлек из него маленькое зеркальце и поставил его перед Васиным лицом:

– Ну, видишь? – убеждал он его, хлопая ресницами. – Какой же ты Вася? Ведь ты же – вылитый Петя! Один к одному!

– Очень умно, да? – сказал Вася. – Прямо верх остроумия!

– Ладно,– сказал Янсон. – Раз ты продолжаешь упираться, как баран в новые ворота – сейчас я тебе докажу. Сейчас, погоди…

Он обернулся, поднял голову и поискал кого-то взглядом в толпе. Затем помахал рукой:

– Эй, Даня! Иди сюда!

Это, конечно же, тоже было элементом игры, частью заранее продуманной клоунады.

Даня приставил руку к груди и вопрошающе мотнул головой.

– Иди сюда, к нам! – крикнул ему Янсон. ­

Третий бутафор стал не спеша пробираться к друзьям, всем своим видом демонстрируя полное непонимание того, зачем он вдруг понадобился.

– Ну? Что такое? – спросил Даня, подойдя к баламутам.

Физиономия его вытянулась, и вся его нескладная долговязая фигура являла собою как бы оживший вопросительный знак.

– Скажи-ка нам,  Даня, – сказал Жора Янсон таинственным тоном, нацеливая палец в Васину грудь. ­– Кто это?

Даня мастерски изобразил недоумение на своем длинном глуповатом лице.

– Не понял…

– Ну, кто это такой? – заострил свой вопрос Жора.

– Как кто? – Даня сдвинул плечами. – Петя, кто же еще? Ты что, сам не видишь, что ли?

– Что и требовалось доказать,– подвел черту Жора Янсон.

– Да… – заметил Вася, качая головой. – Я вижу, лавры Вицина, Никулина и Моргунова не дают вам покоя…

Даня нахмурил лоб и поскреб за ухом, словно пытался разгадать какой-то кроссворд. Он спросил:

– А в чем дело, парни? Я что-то никак не могу въехать?

– Ну, ты же знаешь этого Казанову,– пояснил ему Король. – Вечно он девушкам лапшу на уши вешает. То он, видите ли, Витя, то Сережа, то Рома. А сейчас решил Васей заделаться. Но мы его на чистую воду вывели! Да, Таня?

– В общем, Штирлиц в тылу врага! – подытожил  Янсон. – Но теперь, братуха, твоя карта бита!

Помолов еще немного языками, пустомели удалились. Но, видимо, они все-таки заронили  семена сомнений в Таниной душе. Ибо позже, когда он провожал ее после танцев домой, и они шли по полутемной улочке, она спросила.

– Скажите, так кто же вы все-таки такой на самом деле? Вася, или Петя?

– Вася,–  сказал он, но в его голосе уже не было прежней уверенности. 

­– А мне почему-то кажется, что вы Петя,– задумчиво проронила Таня.

– Почему?

– Ну, не знаю…  Но мне кажется, что Петя вам как-то больше подходит.

– Ну, хорошо,– согласился с ней Вася. – Петя – так Петя. Пускай я буду Петя. 

Они пришли к ее общежитию. Стояла чудесная ночь, и им было очень хорошо вместе. Там, у подъезда, она позволила ему себя поцеловать, и сладкий вкус ее ласковых губ, казалось, проник в самое его сердце.

Расставаться не хотелось. Но общежитие закрывалось, и надо было расходиться, и он назначил ей свидание на следующий день.

– До завтра, Таня,– сказал он.

– До завтра, Петя, – ответила она, нежно улыбаясь.

Девушка вспорхнула по ступенькам в вестибюль подъезда, обернулась, махнула ему на прощанье рукой и скрылась за дверью.

Было за полночь. Последний троллейбус ушел, и ему ничего не оставалось, как топать в другой конец города пешком. Ровно пятьдесят пять минут ушло на то, чтобы он добрался до дома, и это при том, что он двигался с крейсерской скоростью.  

А дома его  ждала засада… 

Осторожно, очень осторожно он приоткрыл дверь и, как кот на мягких лапках, переступил порог своего жилища. Он вобрал голову в плечи, и… Вспыхнул свет. Перед ним стояла мама. Она была вооружена и очень опасна.

– А! Явился! – вскричала мама, потрясая веником. – Ах ты, Ирод окаянный! Ты посмотри, который уже час!

Он взглянул на настенные часы. Было четверть второго.

– Ну? И где это тебя до сих пор носит? – нападала мама. ­– Я тут уже вся извелась, вся на нервах сижу, как на дрожжах, не знаю, что и подумать! Совсем, совсем ты не жалеешь меня, Вася!

Сын с удивлением воззрился на мать:

– Какой Вася? Какой Вася? Ты что, не видишь, что я – Петя?

Настя сидела на диване и читала детям сказки. Ее пятилетний сын, переживая за судьбу поросят, взволнованно засунул палец в рот.

– Гриша! – прикрикнула на него мама. – Вынь палец изо рта!

Она хотела выглядеть при этом строгой, однако голос ее прозвучал чересчур мягко. Сын, как ни в чем ни бывало, продолжал посасывать палец.

– Гриша, кому я сказала! Ты что же, боишься, что серый волк хрюшек съест?

Мальчик исподлобья метнул на маму простодушный взгляд.

– Ай-яй-яй! – покачала головой Настя. – И не стыдно тебе? Такой большой парень – и трусишь? Вот как раз таких парней, что пальцы сосут, серые волки и едят.

– И нет, – надув губы, возразил сын.

– Едят, едят! – сказала мама, лукаво поблескивая карими глазами. – Они же видят, что мальчик сосет палец, и думают, что это свинка. Вот ты пососи его еще немного – и точно хрюкать начнешь. Встанешь утром и вместо «Здравствуйте» скажешь: «Хрю-хрю!»

– Хрю-хрю! – хрюкнул мальчик и залился чистым, как хрустальный колокольчик, смехом. – Мама, ты сказала: «Хрю-хрю?» Я свинка!

– И я свинка! Я тозе свинка! – тоненьким восторженным голоском пискнула Катенька.

– Хрю-хрю! Хрю-хрю! – притоптывая и визжа от удовольствия, закричал сын.

Он слез с дивана и, опустившись на колени, пополз по полу. Следом за братцем, смешно растопырив косолапые ножки, поползла и Катенька. Она уткнулась головой в теплые мамины ноги. Вдвоем дети умудрились наделать столько шума, они так хрюкали, фыркали и визжали, как будто в комнате и впрямь обитало целое стадо поросят.

Глядя на оживленные, цветущие лица детей, рассмеялась и мама. В этот момент раздалось мелодичное пение дверного звонка.

– Петя! Пойди глянь, кто там! – крикнула Настя.

В смежной комнате жалобно заныли пружины дивана.

– Петя, – удивленно сказала Настя,– ты что же, не слышишь?

– А почему именно Петя? – донесся густой ворчливый бас. – Вечно все Петя! Уже без Пети и шагу ступить нельзя!

Вновь страдальчески запели пружины, и затем в комнату вошел молодой человек с взлохмаченной головой. На нем были спортивные синие брюки; концы клетчатой рубахи с короткими рукавами схвачены у пупка узлом. В клиновидном вырезе рубахи видна могучая грудь, покрытая курчавыми волосами.

– Давай не бурчи,– сказала Настя мужу. – Ты же видишь, что я читаю детям сказки?

– А я… по-твоему, что делаю? – сказал, лениво потягиваясь и зевая, Петр. – Пироги, что ль, пеку?

Он швырнул на стол газету, с которой вошел в комнату, и незлобиво проворчал:

– Дожились! Уже и с центральной прессой ознакомиться не имеешь права? Да, сына?

Он потрепал ребенка по макушке и направился в прихожую. Через минуту раздался его радостно возбужденный голос:

– Настя! Настенька! Иди сюда!

Настя вышла в прихожую и увидела, что у порога их квартиры стоит какой-то человек. Тонкое, с мутными глазами лицо незнакомца окаймлялось рамкой длинных прилизанных волос. Одет он был в полосатые расклешенные брюки и светлую тенниску. От плеч к поясу брюк спускались тоненькие щеголеватые подтяжки.

– Ах ты, бродяга! – хохотнул Петр, похлопывая незнакомца по тонкой шее. – Хор-рош гусь, нечего сказать!

Незнакомец робко переступил с ноги на ногу. Он озирался по сторонам с таким видом, как будто опасался, нет ли рядом злой собаки. Одна рука нежданного гостя была спрятана за спину, другой же он озабоченно скреб по стыдливо опущенной голове.

– Нет, вы только взгляните на этого карася! – радостно рассмеялся Петр. – Настя, знаешь, кто это? Это же Керя!

Жена, однако, не проявила бурной радости при этом известии. Петр церемонно отступил шаг назад:

– Честь имею представить: мой школьный товарищ, папа Шульц! Он же, Серега Кенарев, для друзей просто Керя. Ныне – дальневосточный волк, мужественный покоритель дикой тайги, можно даже сказать, Дерсу Узала нашего времени.

Осыпаемый столь лестными комплиментами, покоритель тайги сопел носом и глухо покашливал. Настя с вежливой улыбкой протянула гостю руку:

– Очень приятно.

«Покоритель тайги» несмело пожал ее узкую теплую ладонь.

– Моя многоуважаемая супруга! – воскликнул Петр, скрепляя их рукопожатие блистательной белозубой улыбкой. – Настасья Федоровна Воробьева, мать двоих детей, с-самая очаровательная женщина на свете!

– Ну, ты, подлиза,– приятно зардевшись, улыбнулась Настя.

– Нет, нет! – горячо запротестовал муж,– самая оч-ча-ровательная женщина на свете! Другой такой жены ни у кого нет! Это точно! А енто – волк. Не веришь? Можешь потрогать его за холку. Да не боись, не укусит, он смирный.

Петр с улыбкой взъерошил Кере прическу.

– Ну, проходи, проходи, старина. Чтой-то ты как не родной, все никак от двери оторваться не можешь? Знаешь, не люблю я этого… Ты к кому пришел, ек-керный бабай? К другу? Или к теще на именины?

Петр потянул приятеля за локоть, и увидел в его руке какой-то предмет цилиндрической формы, завернутый в газету.

– Ну-ка, ну-ка, что это у тебя там такое? – радостно заулыбался Петр.

Он взял у Кери сверток и развернул газету. В его руке блеснула бутылка «Столичной».

– О! Енто уже мужской разговор! – воскликнул Петр, ловко подбрасывая и ловя бутылку. – А то я уж было засомневался: ты это – или не ты?

На кухне Таежный Волк продолжал затравленно озираться. Впрочем, обстановка была обыденной: кухонный гарнитур местного производства; панели стен выкрашены в салатный цвет под срез мрамора; висит несколько картин в авангардном стиле и недорогая чеканка: Иван-дурак в сафьяновых сапогах и кафтане, подпоясанном кушаком, ловит за хвост жар-птицу.

– Пр-рисаживайтесь, молодой человек! – сказал, придвигая Кере стул, хозяин дома. – Прошу-с!

Понурив голову, Волк сел на предложенный ему стул и, первым долгом, ощупал свою грудь. Петр, с сияющей улыбкой на широком открытом лице, расположился напротив друга.

– Сколько ж это мы с тобой не виделись, а? Лет шесть, наверное? Ну да, не меньше. Настенька, золотце, мы с ним больше шести лет не виделись! Представляешь? – Петр похлопал приятеля по плечу. – Эх, Сереня! Вовремя ты зашел! А то, знаешь, я уж совсем закис в этой берлоге! Настенька, солнышко,– нежный супруг хитро прищурил глаз,– там у нас, кажется, где-то были соленые огурчики? Ну, да ты сама в курсе дела…

Хозяйка захлопотала у стола. Таежный Волк стал скатывать шарики из хлебного мякиша и выстраивать их дугой на краю стола.

– А вот и огурчики, и капустка, смотри-ка! – обрадовано воскликнул Петр, увидев тарелки со снедью в руках у жены.– О, и колбаска! Живем! Жена… быть может, ты тоже присядешь с нами? Не хочешь? Ну, смотри… Так что, старик, вздрогнем? Выпьем за встречу?

Увидев, что мужчины прекрасно обходятся без нее, Настя пошла к детям.

Глава вторая
Керина одиссея

Лет этак за шесть до описанной сценки, в одном из городских сквериков сидела на лавочке разбитная компашка. Было около десяти вечера, и на улицах уже горели фонари.

Кто именно привел тогда Ирку по прозвищу Коза, за древностью лет, уже припомнить невозможно. Быть может, это был Цирик, а может быть, и Витька-дылда или кто-то еще. Да это теперь уже и не суть важно.

Итак, Керя наяривал на гитаре « Цыганочку», а захмелевшая Коза, прильнув к его плечу, голосисто пела:

А  на горе стоит сосна, 
А под сосною вишня-я… 

Через некоторое время компашка разбилась на парочки и разбрелась по укромным уголкам. Ирка-коза повисла у Кери на шее. Она целовала его в сочные губы, а он с замиранием сердца прижимал к себе молодую женщину, в волнении тискал ее мягкую податливую грудь, и его бросало в жар от необычайных ощущений. Впрочем, далее пылких объятий в тот вечер дело так и не зашло: Керя был еще совсем «неопе­рившимся птенцом». Высокий, статный, с красивыми простодушными глазами, он походил скорее на взрослого ребенка, чем на быстро мужающего парня. Ирка была для него загадкой за семью печатя­ми… Впрочем, не она одна.

Вскоре Керя пошел на танцы и познакомился там с другой девчонкой. Имя ее уже выветрилось у него из головы, припоминалось только, что это была пышная блондинка, и что он был наповал сражен ее роскошными формами. После танцев Керя провел девушку домой, он постоял у ее калитки, робко держа нежную ладонь в своей руке, а когда пришла пора расставаться – чуток грубоватым тоном бывалого мужчины назначил ей свидание на завтрашний вечер.

В условленный час папа Шульц нервно расхаживал у «Тавричанки», поджидая подругу. Она пришла с небольшим опозданием, и они пошли по улице Суворова. Девушка держала Керю под локоть, а он напряженно обдумывал, с чего бы начать беседу… Так прошли они с полквартала. И тут путь им преградила девица в гоф­рированном мини-бикини и ярком платке, повязанном на пиратский манер.

– Стоять! – рявкнула Коза (ибо это была она). – Так вот я вас и накрыла! Попались, голубки!

Она уперла руки в бока, окидывая с ног до головы Керину девушку воинственным взглядом.

Керина спутница ошарашено посмотрела на незнакомку. Затем перевела недоуменный взгляд на своего парня, надеясь, что тот положит конец этой наглой выходке. Керя со скучающим видом отвел глаза, предоставляя событиям развиваться своим чередом.

– В чем дело? – пролепетала Керина девушка. – Кто вы такая? Я вас не знаю.

– Не знаешь, да? Ну, так сейчас узнаешь! Это мой парень, усекла? Давай, вали от него! И учти: еще раз засеку тебя с моим кавалером – ноги поотрываю!

Чистый, наивный взгляд девушки устремился на Керю. Папа Шульц слегка поклонился ей и… мило улыбнулся. Ирка Коза, выпятив грудь и вихляя бедрами, грозно двинулась на соперницу:

– Ну, чо ждешь? А ну, чеши отсюда, я кому сказала!

Закрыв ладошками пылающее от стыда лицо, девушка кинулась прочь. Какие-то юнцы заулюлюкали ей вслед. Коза горделиво просунула руку под локоть папы Шульца – с той стороны, где только что находилась ее соперница – и небрежно бросила:

– Пошли!

И снова был чудный вечер. И Коза млела в жарких объятиях Волка. А потом были и другие вечера, приводившие Керю в трепет. И робкому юноше было предоставлено немало верных шансов, лишиться своего целомудрия. И, однако же, он так и не воспользовася ни одним из них. И тогда в Иркиной голове созрел хитроумный план…

Как-то на закате дня она предложила ему побродить по Гидропарку. Молодые люди приехали на пляж и углубились в самую глухомань острова. Под сенью плакучих ив Керина подружка расстелила на траве одеяло, вынула из сумки две бутылки «Біле міцне», хлеб, кильку в томате и несколько плавленых сырков. И вот молодые люди лежат на пустынном бреге…

Тихо плещет волна. В темном небе крадется луна, серебрит дорожку в древних водах седовласого Борисфена…

Как, должно быть, чудесно, как романтично – плыть в такую ночь под луной, нагишом, в тихой величавой реке… Причем плыть нагишом не одной, но вместе с возлюбленным, предварительно разделив с ним скромную трапезу и выпив на равных по бутылке доброго, хмельного вина…

И вот на глазах изумленного юноши, Ирка-коза сбрасывает с себя легкий кружевной бюстгальтер. Вслед за ним на пустынный брег падают и ее тонкие трусики… Страстно целуя захмелевшего парня в шею, в грудь, Коза умело стягивает с возлюбленного брюки…

Дойти до воды в эту ночь им так и не довелось.

И Ирка преподает неопытному юноше первые уроки сладострастия, и седовласый Борисфен безмолвно катит свои воды к морю, и лунная дрожка скользит по его темной спине.

Единственное, что омрачало интимные восторги молодой пары – так это комары. Если бы не укусы этих кровожадных насекомых – тот вечер можно было бы смело назвать вершиной блаженства.

Глава третья
Змея папы Шульца

– Брр! Мерзавка! – сказал Петр, поднеся к носу кусочек хлебного мякиша и с наслаждением втянув в себя его дух. – Хорошо пошла… Да ты бери, бери, закусывай, старина. Что это ты, как как не родной? Вот огурчики, а вон – колбаска!

Керя накалол на вилку кружок колбасы и отправил его в рот. Он сидел за столом, склонив к груди патлатую голову и выгнув спину колесом – ни дать, ни взять оживший вопросительный знак.

– Ну, говори, рассказывай, старина,– заулыбался Петр. – Как там тайга?

– Стоит тайга.

– А девочки есть?

– Ну. В тигровых шкурах…

Пока в воздухе витала некоторая напряженность, и Петр попытался оживить беседу:

– Что ж ты там делал?

– Строил.

– И чо, если не секрет?

– А! Всякое! – лицо Кери как-то брезгливо перекосилось. – Дома… Бытовки для рабочих…

– Наверное, прилично заработал, а? – подмигнул приятелю Воробьев. – Я слыхал, там у вас деньгу лопатой гребут?

– Гребут… – хмыкнул Керя, похрустывая суставами длинных музыкальных пальцев. – Хорошо, хоть на обратный путь хватило.

– Ну, а как там, в смысле житухи?

– Паршиво…– пренебрежительный жест. – Зимой колотун, летом комары зажирают… Даже прилично побалдеть негде.

Петр откинулся на спинку стула, закинул нога на ногу, закурил.

– Где же ты сейчас обитаешь? У бабуленции?

– Ну.

– А что это ты говоришь так, как будто чем-то недоволен?

– А! Ну ее, ведьму старую… – Керя насупился. – И когда уже только ее черти в могилу унесут!

Он тоже закурил.

– Как же ты меня разыскал?

– Зашел к твоим предкам… Говорят, женился Петян, получил квартиру.

– Все верно,– Петр блаженно улыбнулся. – Кончилась моя холостяцкая жисть! Батяня, наверное, тебя и не узнал?

Папа Шульц сдвинул плечами.

– А маманя?

– Узнала.

Петр сбил пепел с кончика сигареты в пепельницу.

– Наших не видел?

– На днях Юрка-паровоза встретил,– сказал папа Шульц. – На машзаводе пашет. Говорит, женился.

– Да, знаю,– соболезнующим тоном произнес Петр.

– Стонет, бедняга,– сообщал Керя, потирая пальцем переносицу.– Говорит, такая выдра попалась!

– Пашка Дача тоже не в восторге,– небрежно обронил Петр,– Уже два раза расходился.

– Ну, а ты как?

Настя навострила уши – находясь в смежной комнате, она слышала весь разговор.

– Нормалеус. Да пойдем, старина, я тебе все покажу.

Друзья отправились осматривать Петькины «апартаменты». Таежный Волк с неподдельным интересом осмотрел комнаты, он вошел в туалет и дернул за шнур, прикрепленный к рычагу сливного бачка – вода с шумом вылилась в унитаз.

– Да-а… Жить можно! – изрек Таежный Волк.

– Район неплохой,– самодовольно улыбнулся Петр. – Кино, магазин, садик – все под боком.

– Это у тебя государственная?

– Нет. Кооператив.

– Где же ты раздобыл мани-мани? – Таежный Волк прищелкнул пальцами. – Наверное, предки подкинули?

– Ну. Мои старички на квартиру раскололись. Ее – на обстановку и прочую дребедень,– Петр хлопнул себя ладонями по груди. – В общем, теперь я в этой хате хозяин!

Друзья вошли в залу. Настя сидела в кресле и читала журнал. На ковре играли дети. Гриша, издавая тарахтящие звуки, катал игрушечный вездеход, а Катенька возилась с куклой. Керя недоуменно взглянул на малышей.

– А это что, твои?

– Ну,– Петр горделиво распрямил плечи. – Молодая поросль!

Друзья вернулись на кухню, снова уселись за стол.

– Выходит, у тебя все тип-топ?

– Да вроде того…

– И ты вполне доволен жизнью?

– Вполне довольны жизнью бывают только круглые идиоты,– нравоучительно заметил Петр. – Жизнь многолика, старина! Недаром же про нее кто-то сказал, что она – сложная штука. Сегодня она тебе улыбается, а завтра – показывает зад. Что делать, приходится мириться…

– Ага! Так она и тебе тоже показывает зад? – папа Шульц обрадовано потер руки.

– Бывает… Ты знаешь, старина, я бы сравнил ее с палитрой художника, на которой есть все: и светлые, звонкие краски… а есть и грустные, одинокие тона…

– Да? И каких же тонов у тебя больше?

– А хрен его бабу Феню знает. По-моему, в последнее время начинают преобладать какие-то мерзкие пятна.

– Жалеешь, что женился? – уточнил Керя.

– Да нет, дело не в том… Жениться все равно когда-нибудь надо. От этого, старина, никуда не уйти. Такова диалектика, развитие жизни, так сказать, по спирали…

Он прочертил дымящейся сигаретой диалектическую спираль. Керя как-то странно ухмыльнулся:

– Но все-таки лучше не спешить, га?

– Этт точно… Спешить с этим делом могут только ослы вроде меня… Кстати, ты знаешь, с чем можно сравнить жену?

– Нет.

– С чемоданом, – просветил приятеля Петр. – Который тяжело нести, а бросить – жаль.

– Выходит, тебе еще повезло…

– В чем?

– Что бросить жаль. Я б свой – так выбросил бы на первом же перекрестке!

Петр с удивлением воззрился на друга:

– Не понял… Что ты хочешь этим сказать, старина?

Папа Шульц с мрачным видом достал из кармана брюк носовой платок и осторожно промокнул им вспотевший лоб.

– Ты помнишь,– наконец произнес он, таинственно понижая голос,– когда я уезжал в тайгу – то обещал привезти с собой тигра?

– Ну, помню… – Петр все еще не мог уловить, куда гнет его приятель.

– А привез тигрицу.

– Как? – изумленно воскликнул Петр. – Неужто женился?

Керя со сдавленным вздохом раскинул руки по сторонам.

– Ай-яй! – воскликнул Петр, схватившись за голову. – Ай-яй! Что ж ты наделал, а?

На кухне воцарилось гробовое молчание. Лицо Кери было торжественным и скорбным одновременно.

– Вот те на… – задумчиво произнес Петр. – Такой орел! Такая, можно сказать, сизокрылая чайка… и влип?

– И влип,– как эхо, отозвался Волк.

Мужчины синхронно вздохнули.

– Ну, что ж… В таком случае позволь выразить тебе мои самые искренние соболезнования… – сказал Петр.

Друзья с мрачными лицами пожали друг другу руки. Петр налил водки в стаканы.

– Старая гвардия уходит… – глухим, проникновенным голосом заговорил Петр, подняв стакан на уровень груди и по-гусарски вздернув локоть. – Нет уже больше Пашки Дачи – мир праху его … Юрка Паровоз – тоже женился… Прекраснейший души был человек. Обо мне и толковать нечего. Я – человек конченный. Уже, считай, пятый год… и вот теперь – ты… Самый стойкий из нас! Последний из могикан!

Керя бледно улыбнулся. Петр перекрестил его свободной от стакана левой рукой:

– Вечная память тебе. Хороший был человек… Шебутной… Помнишь, как в шестом классе, кажется? Ну да, в шестом… Уже ж здоровенные лбы были! Помнишь, как мы с тобой заховались в раздевалке и, когда наши девки начали переодеваться на физкультуру – выскочили оттуда? Я – с куриным пером за ухом, в вывернутых наизнанку штанах. Ты – в длинных черных трусах, в резиновых сапогах, с перемазанной сажей рожей?

Таежный Волк грустно качнул головой:

– Да, здорово нас тогда девки поколотили…

– Э-хе-хе! Золотое времечко было! – вздохнул Петр.

Керя ковырнул пальцем в носу..

– И вот теперь ты тоже попался на эту удочку… – сказал Воробьев. – Как же это тебя угораздило, браток?

Приятель красноречиво постучал пальцем по своему виску. Затем – по столу.

– Н-да… Ты прав… Тысячу раз прав… – сказал Петр. – Все мы – даже самые премудрые из нас! – рано или поздно ловимся, по своей глупости, на эти их женские приманки. Но скажи хотя бы мне, как она?

– Стерва.

– Да? Эт-того и следовало ожидать… И чо, дети у тебя уже, наверное, есть?

– Если бы не было – черта б лысого я на ней женил­ся, – злобно проворчал Керя. – Женила, гадина.

– Понятно… И сколько ж их у тебя?

Таежный волк поднял пальцы рожками:

– Пока шо двое…

– Пока шо, говоришь ты?

– Ну. Третий на подходе.

– Вона как… – задумчиво молвил Петр. – Связала морс­ким узлом … Эт-та они умеют… сволочи.

Керя беззаботно отмахнулся:

– Ничего, нехай растут. Они ведь не мешают, верно?

– Абсолютно! Ведь дети… Как это там говорится? Наши цве­ты? Но только лучше их нюхать на чужих подоконниках, не так ли?

Петр подлил водочки в стаканы.

– Серенька, это дело надо спрыснуть. Ты готов?

Рука покорителя тайги взметнулась в пионерском салюте:

– Всегда готов!

Приятели выпили.

– К-хе… выходит, ты тоже повесил хомут на шею?

– Ну… хрум-хрум,– это Керя жует огурчик. – Такая кобра попалась! Хуже моей змеюки, наверное, уже ни у кого нету.

Петр метнул настороженный взгляд на дверь

– А у меня, по-твоему, не кобра?

– Ну, с твоей еще жить можно!

– Да ты-то откуда знаешь? – подивился приятель.

– Знаю, раз говорю. Уж ты, Петек, мне поверь. Твоя жена по сравнению с моей – настоящий ангел!

– Что? – Петр поперхнулся. – Ан-гел?

– Да, ангел! – алкоголь уже подействовал на Керю. – И ты со мной лучше не спорь! Твоя жена по сравнению с моей – это чистое золото!

– Ух ты! А не кажется ли тебе, старина, что тут ты хватил через край?

– Не-а. Не кажется, – Керя строго помахал пальцем перед своим носом. – У меня глаз – как алмаз. Я бы с твоей жинкой жил – и не тужил! Как вареник бы в сметане катался.

– Ну да! Прямо как вареник! – не поверил Петр. – А, может быть, как галушка?

– А может быть, и как галушка!

Губы хозяина дома искривились в иронической усмешке:

– Ну, хорошо. И чем же твоя кобра хуже моей?

– А тем и хуже! Вот ты пожил бы с моей змеей хотя бы с недельку – тогда бы узнал.

– И что б такого я узнал?

– А то бы и узнал! Вот тогда бы ты б волком и взвыл! Петлю бы себе на шею накинул – и готово!

– Ха-ха. Уж прямо так и петлю! – Петр потянулся через стол, похлопал приятеля по плечу. – А сам, небось, отхватил себе такую кралю – пальчики оближешь.

– Угу! Уж отхватил – так отхватил! – обиженно надулся Керя. – Кому бы только ее сплавить, ты не подскажешь?

– Ладно, старина, не горюй,– утешил Петр.– Не ты первый – не ты последний. Все мы ловимся на их приманки.

– Конечно! Тебе-то хорошо говорить,– завистливо произнес Керя. – У самого-то, небось, жинка – як лялечка. А у меня?

– Старик, я чой-то тебя никак не пойму. Ты к кому предъявляешь претензии?

Керя злобно насупился. Петр прижал ладонь к груди и, желая успокоить друга, проникновенно произнес:

– Я понимаю: тебе не легко… Но кому сейчас легко? А прикинь, каково приходится турецкому султану?

– Да пошел ты со своим султаном! – вспылил папа Шульц. – Тоже мне, падишах выискался!

– Не нервничай, Серый. Нервные клетки не восстанавливаются. А ведь тебе еще детей растить!

– Да ты пойми: знал бы я, что так дело обернется – ни за что на ней бы не женился, – раздраженно проворчал Таежный волк.– Она мне всю жизнь отравила!

– А кому не отравили? Всем, Сереня, отравили. Думаешь, мне отравили? Э-хе-хе! Еще как отравили!

– А я тебе говорю,– не унимался папа Шульц,– что хуже моей ведьмы уже ни у кого нету! Метлу ей дать — по воздуху полетит!

Глава четвертая
Керина одиссея

Томный летний вечер… Молодая парочка стоит в темном подъезде многоэтажного дома, и захмелевшая Коза страстно тонет в жарких объятиях Волка… А потом она поднимает на возлюбленного затуманенные алкоголем глаза, и стыдливо сознается ему, что у них будет ребенок. Ошарашенный новостью, папа Шульц подавленно молчит, а его подруга предается радужным мечтам об их грядущей супружеской жизни…

И наступил новый день. И в этот день папа Шульц не явился на свидание к своей суженой. Чудным звездным вечером он стоял на танцплощадке в компании своих вер­ных дружков – Бабаси, Цирика и Витьки-дылды, наслаждаясь пьянящим воздухом свободы.

Объявили белый танец.

Керя горделиво распрямил плечи, не сомневаясь в том, что будет приглашен. И он не ошибся. Из толпы юрко выскользнула Ирка-коза и, с радостной улыбкой на разма­леванном лице, протиснулась к своему жениху. Томно повиснув на его шее, она поплыла с ним в медленном танце под чарующие звуки лирической песенки:

Мне тебя сравнить бы надо 
С песней соловьиною 

С тех пор жизнь Таежного Волка стала смахивать на скверный водевиль.

Прогуливаясь по городу, он настороженно озирался: не следует ли за ним его «возлюбленная»? Выходя из профтехучилища – зорко всматривался в щель приоткрытой двери: свободен ли путь? Не поджидает ли его невеста у чугунных ворот?

Но и Коза была не лыком шита. Как-то раз, когда ее непутевый жених постигал в училище премудрости древнейшей профессии каменщика, в калитку его дома постучали. Вышла Керина мама. Она увидела перед собой миловидную женщину в смелом мини-бикини, с длинными накладными ресницами и распущенными, как у феи, волосами. Ноги визитерши не отличались строгим изяществом форм, в целом же незна­комка производила впечатление большой потрепанной куклы, побывавшей уже во многих руках. Поздоровавшись, Ирка осведомилась, дома ли Сергей и, убедившись в его отсутствии, попросила разрешения войти.

И вот Коза сидит в доме своего жениха и в доверительной беседе сообщает его матери о своей горячей любви к ее сыну. И, кстати, не упускает также упомянуть и о том, что в самом скором времени она намерена порадовать ее внуком и что, ввиду этого, безусловно, очень важного обстоятельства, тянуть со свадьбой уже нельзя.

Во время того достопамятного разговора присутствует и бабушка Кери. Она сидит за столом, жадно внимая каждому Иркиному слову…

Явившись домой, ничего не подозревавший Керя сел обедать. Мать стояла у стола – красивая, осанистая женщина с густыми, по пояс, волосами – и печальным взглядом смотрела на сына. Рядом, с деревянной ложкой в руке, застыла бабушка. Обе женщины знали, как неблагоразумно тревожить Сергея во время принятия пищи. И, тем не менее, мама не удержалась.

– Сережа,– тихо проговорила она,– а что это за… женщина сегодня к нам приходила?

Ее вопрос застал Керю врасплох.

– Какая женщина?

– Ирина. Она говорит, что у вас будет ребенок… и что вы думаете пожениться.

Керя нервно заерзал на стуле. Похоже, он не знал, как наилучшим образом ответить на этот вопрос. Склонившись над тарелкой, он сосредоточенно хлебал борщ. Возможно, все еще как-нибудь и утряслось бы, но тут вклинилась бабушка.

– Развратник! – сурово пискнула она. – Вот погоди, получишь дурную болезнь – будешь без носу ходить!

Керя посмотрел на бабушку наивными голубиными глазами:

– Какую болезнь?

– А вот такую! Нашел с кем цуцили-муцили водить! Мало тебе скромных, порядочных девочек?

Они частенько не ладили. Бабушка нередко впадала в менторский тон, порицая современную молодежь за распущенность нравов и благоговейно вспоминая старые добрые времена, а Керя грубил ей в ответ. Но сейчас он не решался идти на открытый конфликт. Долгим, испепеляющим взглядом смотрел внук на бабушку, давая ей понять, что есть грани, которые той не стоит переступать. Однако бабушку это ничуть не смутило.

– Ну, что вылупился? Бес-стыдник… Спутался с какой-то бик-сой! Тьфу!

Она смачно сплюнула.

Пожалуй, в ее голосе было чересчур много патетики. Керя резко отодвинул тарелку с борщом, вскочил и молча побежал к себе в комнату. Бабушка засеменила следом.

– Ку-да пошел? Не-го-дяй!

Она грозно затрясла ложкой. Внучок снизу, с бедра, показал ей дулю:

– На! Застрелись!

Он едва успел унести ноги, и удар ложкой пришелся уже по захлопнувшейся двери. В дверь забарабанили:

– Открой! Открой, развратник! Сейчас же открой, тебе говорят!

В пылу борьбы бабушка совершенно упустила из виду, что в комнату ведет еще один, никем не охраняемый, вход. Она толкнула дверь плечом разок-другой и, видя, что эта тактика не приносит успеха, стала таранить ее с разбега. Но силы были явно не равны. Ее великовозрастный внук стоял по ту сторону двери, подпирая ее спиной. Тем временем в другую дверь комнаты преспокойно вошла мама. Она посмотрела на сына грустными глазами и спросила:

– Сережа, что все это значит?

– Что? – раздраженно выкрикнул сын.

– Пусти, босяк! – кричала бабушка. – Пусти, тебе говорят! Спутался с какой-то лярвой! Ай-яй! Какой позор! Ай, боже мой!

– Эта женщина… Ирина… – сказала мама. – Она что, действительно беременна?

– И что с того? – рассерженно ответил сын. – Что она, не имеет права забеременеть?

– От тебя?

Керя затруднился с ответом. Он слегка помедлил и, не в силах вынести печального материнского взгляда, чистосердечно признался:

– Откуда мне знать?

Удары стихли. Теперь бабушка стояла, прильнув ухом к двери.

– Эй, простофиля! – крикнула она, каким-то чудом улавливая суть разговора. – Смотри, эт-та ш-шалава обкрутит тебя вокруг пальца!

Она вновь прильнула ухом к двери. И тут до нее дошло, что можно принять и очное участие в беседе. Рысью поскакала бабушка на кухню, из кухни – в Керину спальню, а оттуда – в комнату к внуку. Увидев перед собой неприятеля, Керя понял, что путь к отступлению открыт. Не тратя времени на пустые разговоры, он открыл дверь – и был таков.

– Куда? – зарычала бабушка, грозно потрясая ложкой. – Стой! Стой! Бо-сяк!

Она повернула к дочери возбужденное лицо:

– Держи! Уходит!

И точно: Керя выскочил в коридорчик, затем в сени, в три прыжка он покрыл расстояние до калитки и вольной пташкой выпорхнул со двора. Следом высыпали женщины. Мама выскочила на улицу, а бабушка подлетела к забору. В тапках на босую ногу, в голубой майке и пузырящихся на коленях трикотажных штанах, молодой человек улепетывал из дома.

– Сережа! – закричала мама. – Ты куда? Вернись!

Словно поплавок из воды, вынырнула над забором маленькая седовласая головка.

– Вернись! – пискнула бабушка, строго постукивая ложкой по кромке забора. – Сейчас же вернись, тебе говорят!

В тот вечер Керя порвал с Козой все отношения. Но дело уже зашло слишком далеко. Теперь в его доме постоянно судачили об Ирке и ее беременности, причем всплывали все новые и новые имена потенциальных отцов будущего ребенка, в число которых, разумеется, вошли и все закадычные Керины дружки (Бабася, Цирик, Витька-дылда и многие другие). Ирка передавала через подруг, что намерена утопиться, если Керя не женится на ней. Затем стала угрожать ему судом, элементами, какими-то крутыми парнями, которые, в случае его «нечистой игры», сделают из него «отбивную котле­ту». Положение Кери становилось все драматичнее. Что делать? Что делать?

Умные головы посоветовали: «Тикай!»

И тогда папа Шульц сделал ответный ход – он завербовался на одну из комсомольских новостроек.

Продолжение 2

Грановский шел по разбитому шляху в пустой неприветливой степи. Осеннее солнце уже начинало заваливаться за край земли – туда, куда неизменно уходило оно каждый вечер, затем, чтобы утром снова взойти над миром и осенить его своим теплом и божественной любовью.

А ночью в небе зажигались звезды – эти далекие, удивительные лампады, сотворенные Господом Вседержителем для освещения лика земли. И бледнолицая луна блистала среди звезд, изливая на землю свой томный желтый свет, сладострастная и неверная – царица ночи.

Сколько же дорог было исхожено им по этой прекрасной Земле, сколько истоптано башмаков… и не всегда-то ведь его пути бывали прямыми…  

Что ж, несть человек, яко жив будет, и не согрешит. И он – не исключение. Бывало все: и супружеские измены, и выпивоны… и еще кое-что такое, о чем даже совестно теперь и вспоминать.

И все-таки он был убежден в том, что не хуже всех прочих людей на этой планете. И если сравнить себя с некоторыми из них – то, пожалуй, даже и много лучше.

Откуда была в нем эта уверенность? С каких таких далеких галактик залетела в его сердце эта сладкая мыслишка о том, что он – особенный, не такой, как все прочие человецы?

Степь расстилалась перед ним – однообразная, унылая и, казалось, ей не будет края и конца. Как же он попал сюда? Каким ветром его занесло в эти края?

Дни становились короче, а темные ночи – длиннее, и мутное солнышко все реже и реже проглядывало сквозь слезливые серые тучи… И шагать становилось всё тяжелей…   

Скоро ль конец пути? Этого длинного пути, в конце которого настанет, наконец-то, долгожданный отдых?

Уже в сумерках он увидал на пригорке одинокую хату. Усталый, голодный, едва волоча ноги, он добрел до нее и постучался в маленькое подслеповатое окошко.

Никто не откликнулся на его стук. Грановский подошел к двери и толкнул ее. Она открылась, и он попал в темные сени, а из них – в чистую опрятную комнату.

В комнате было светло и уютно.

У стола, покрытого белой скатертью, сидела женщина средних лет, осанистая, пригожая, с добрым лицом и карими ласковыми глазами, а  рядом стоял Серега Бубенчик. 

Грановский не удивился, увидев Бубенчика, хотя и знал, что тот умер уже много лет тому назад.  

Он смотрел на своего старого школьного приятеля и снисходительно улыбался. Все такой же красавчик – наивный и бестолковый – каким он ушел из жизни в свои неполные двадцать пять лет!

И воспоминания детства вдруг нахлынули на него.

Как-то разом вспомнилось все: и их далекие детские игры, и приключения юности…  

Ах, как сражались они на деревянных мечах, героически отражая удары крышками от кастрюль – настоящие рыцари из романов Вальтера Скотта! И как бегали ловить рыбу на реку Кошевую, и купались, словно селезни, в Ковше за мостом, и гоняли в футбол…

А игра в прятки?

Сердце защемило, и что-то светлое, солнечное поднялось из самых сокровенных глубин его души.

Играли они у Сереги дома, в длинном темном коридоре без единого окна, и в их игре принимало участие три человека: он, Сергей и его двоюродная сестра Люда.

Двое прятались, а третий водил. И, найдя кого-либо, он должен был определить, кто есмь сей человек и громогласно объявить его имя.

Больше всего ему нравилось искать.

Он двигался по коридору, в кромешной темноте, ощупывая стены. И вдруг его руки натыкались на чье-то тело… некто неведомый, таинственный, прятался под ворохом одежды, висящей на вешалке, прикреплённой к стене.

Он раздвигал одежду и начинал исследовать тело.

Кто бы это мог быть?

А она стояла, опустив руки по швам – горячая, нежная и покорная. И он чувствовал на себе её жаркое дыхание, и жадно ощупывал её, и тискал её упругую девичью грудь, и всё делал вид, что никак не может разобраться, кто же это – Люда, или Сережа? 

И голова его пылала, и уплывала куда-то набекрень, и сердце билось учащенно и восторженно… И он все тискал, тискал ее и… всё гадал:

– Не пойму никак… Кто это? Ты, Серега?

Он знал, что Людка была влюблена в него и безмолвно страдала. Повзрослев, она стала красивой, фигуристой девушкой, и наверняка стала бы ему доброй женой.  Однако их жизненные пути-дороженьки разошлись. Она вышла замуж за зубного техника, а он…

Но почему, скажите на милость, парни вроде него всегда ищут – и находят же ведь, непременно находят себе в жены именно таких девчонок, от которых потом – хоть в петлю лезь?

Бубенчик же женился на милой и тихой таджичке с певучим именем Гулянда, смастерил ей сына и привез её в родной Херсон из Нурека, куда его занесло ветром то ли романтики, то ли погони за длинным рублем, ибо в те годы там шла всесоюзная ударная стройка нурекской ГЭС.  

Он же в это время проходил срочную службу в Йошкар-Оле и, когда явился после дембеля в Херсон, Серега уже выпивал изрядно.

Они частенько вели задушевные беседы.

Семейная жизнь Бубенчика летела козе под хвост, и Гулянда поставила ему ультиматум: или водка, или я. Серега колебался в выборе, но верх всё-таки одерживала водка, и, наконец, жена объявила ему, чтобы он спал со своей бутылкой, коль она ему столь мила.

Бубенчик был возмущен этим до глубины души, винил во всех своих бедах супругу и считал, что это именно из-за неё он и вынужден пить окаянную.    

Грановский подвергал резкой критике сию точку зрения и наставлял Бубенчика на путь истины и добра. А в качестве примера для подражания приводил свою скромную особу.

Разве он, как и Сергей, не водил козу, когда накатывало? Но ведь он же головы не терял! Учился в институте на вечернем отделении, работал инженером – торил себе дорогу в жизни, так сказать, «собственными руками!»

А его жена, Екатерина – она что же, святая? Отнюдь. У них тоже случаются ссоры. Да такие – что Бубенчику и не снилось даже!  Но он же держится, как на Курской Дуге!

Вот и Бубенчику следует проявить свой мужской характер и бросить пить – категорически и бесповоротно!

И чего тебе, собака, не хватает, витийствовал Грановский.  Жена добрая, умная, красивая, растет чудесный сынишка, крыша над головой не каплет, токарничаешь на заводе и зарабатываешь так, что дай бог каждому.

Ты что же это, сукин кот, хочешь погубить и себя, и свою семью? А о сердце своем ты подумал? От службы ты, значит, откосил, медкомиссию не прошёл, а пить как коняге – здоровья хватает? Загнешься к лысой бабушке – и никто тебе не будет виноват.

Задушевные беседы эти протекали, естественно, в соответствующей обстановке – в какой-нибудь забегаловке или же поблизости от гастронома, где можно было купить без лишних хлопот выпивон. Бубенчик, под напором его аргументов, сдавался, начинал согласно кивать головой, прикладывать руку к сердцу, и торжественно объявлять, что сегодня он пьет уже в самый наипоследний раз.

Гулянда бросила его. Возможно, дело можно было бы ещё и поправить, но Бубенчик с горя запил уже по-чёрному и однажды, упав под забором, перешел в мир иной.

И вот теперь они повстречались в этой комнате.

– Ну, вот видишь, – снисходительно улыбаясь, уколол Сергея Грановский. – Я же говорил тебе: не пей!  А ты?

Лицо женщины почему-то омрачилось – словно на него набежала тень.

– Обожди… – сказал Сергей, поднимая палец и глядя на Грановского очень серьезными глазами. – Еще увидишь!

Было в этих словах что-то недосказанное, сокровенное…

Женщина поднялась из-за стола, подошла к двери в глубине комнаты и поманила Грановского к себе. Он подошел к ней. Она отодвинула засов, открыла дверь и сказала ему:

– Ступай.

Грановский перешагнул порог дома, и его поглотила ночная тьма.

Засов задвинулся за ним, и он услышал его скрежет.

По его телу пробежала зыбкая дрожь.

Его окружал лес, и в его чащобах рыскали голодные волки. В любую секунду они могли наброситься на него и растерзать. Он, впрочем, не видел ни леса, ни волков, ибо его обступала кромешная тьма, но каждой клеточкой своей кожи чувствовал и лес, и присутствие в нём кровожадных зверей.

А в комнате было так уютно, так светло и так хорошо!

Грановский забарабанил кулаками в дверь.

– Пустите! Пустите!

Грудь его разрывалась от ужаса и отчаяния.

Как же так?

Он, такой интеллигентный, такой добрый и такой хороший – и вдруг оказался в этой кромешной тьме?

Но он не хочет, он не хочет!

Друзья, я не хочу тут никого пугать, но это действительно очень страшно.

Девочка в сиреневой кофточке подняла вверх худое веснушчатое лицо и, зажмурив глаза, осторожно ступила в классики.

– Мак? – спросила девочка.

– Мак,– откликнулись чистые звонкие голоса.

Шурша колесами по влажному асфальту, к подъезду подкатил фургон трансагенства. Из кабины вылезли двое: Андрей, живущий на седьмом этаже панельного дома и шофер.

Девочка перешагнула в следующую клеточку:

– Мак?

– Мак…

Обогнув машину, мужчины приблизились к заднему борту фургона, и шофер открыл дверцу. Девочка в сиреневой кофточке наступила на линию.

– Мак?

– Дурак! – радостно завопила детвора.

«Чему они так радуются? – подумала Люси. – Вот ненормальные!»

Она стояла на балконе своей квартиры, опустив на перила холеную белую руку, и попыхивала сигаретой. С улицы долетал разноголосый шум автомашин; пахло весной. На тополях уже проклюнулись первые ярко-зеленые листочки. С высоты своего балкона Люси было хорошо видно, как мужчины выгружают небольшой блестящий сервант. К ним подбежал сын Андрея — бойкий, упитанный мальчуган — и звонко закричал:

– Это наше? Это нам привезли?

«Еще один чокнутый,– решила Люси. – Кругом одни ненормальные».

Она жадно глотнула душистого дымку и, сощурив глаза, подставила лицо весеннему солнышку. К мужчинам подошла жена Андрея. Молодые супруги о чем-то ласково заговорили, и Люси вдруг почувствовала, как злое, неприязненное чувство к ним закипает в ее груди.

«Интересно, что он в ней нашел? – с раздражением подумала она. – Маленькая, щупленькая – типичная наседка. Стоит и лыбится. Вот дура! Неужели она и впрямь рада этому барахлу?»

… За желтой будкой фургона гомонит детвора. Дугой провисла веревка с развешанным бельем. Шофер – невысокий, флегматичный мужчина лет 35 (впрочем, этот тип мужчин не в ее вкусе) – ухватился за ножки серванта. С другой стороны пятится к подъезду со своей покупкой Андрей. Сбоку радостно скачет его крикливый отпрыск. Впереди, кудахча от счастья, семенит мать семейства! (Ну и картинка! И как, однако, мало нужно этим людям для счастья!)

Настроение у Люси – скверное. Этот яркий солнечный день не приносит ей никакой радости. Да и чему ей радоваться? Скажите, чему?

2

Оленька с наслаждением стучала крышкой по алюминиевой кастрюльке. Услышав шум в прихожей, сопровождаемый радостным повизгиванием Тимки, она бросила крышку и, ухватившись за деревянные прутья решетки, упруго вскочила на ножки.

– Мама! Мама! – позвало дитя, держась за перильца кроватки и нетерпеливо вздрагивая всем тельцем.

– Что, моя девонька? Что, моя ласточка? – грудным, напевным голосом пропела Наташа, войдя в комнату. Она подошла к дочери и прижала светлую пушистую головку ребенка к своему животу. Следом за мамой в комнату вплыл орехового дерева, с зеркалами, сервант. Его нес папа с каким-то дядей. Сбоку приплясывал братец. Собачка Тимка, огненно-рыжая, с короткой шерсткой и остренькой симпатичной мордашкой, радостно кружила у них под ногами.

Мужчины осторожно опустили сервант на выцветшее рядно

– Ах ты, разбойница! – звонким голосом воскликнул отец и, оттеснив локтем жену, протянул руки к дочери. – Ну-ка, поди сюда!

Подняв дочь над головой, Андрей смешно наморщил нос и рассмеялся. Залилась серебристым смехом и Оленька, обнажив два крохотных беленьких зуба. С сияющим лицом отец подбросил ребенка, и дочь, испуганно округлив глазенки, взмыла вверх, и потом, с радостным хохотом, опустилась в сильные отцовские руки. Эти забавы продолжались не более полминуты, после чего Андрей поставил ребенка в кроватку, и Оленька захныкала, протягивая руки к отцу.

– Займись дитём,– деловито распорядился Андрей, делая соответствующую отмашку рукой.

Жена посмотрела на мужа с иронической улыбкой. Ей так и не удалось удержаться от вполне справедливого замечания о том, что он, как всегда, раздразнил дитя, а ей теперь приходится успокаивать его. После этого она взяла ребенка на руки.

– И убери это тряпье,– повелительным тоном пресек ее говорильню муж, давая таким образом понять шоферу, кто в этом доме хозяин.

Свои слова он подкрепил небрежным манием руки в направлении белья, возвышающегося живописной горкой на двух стоящих рядом стульях.

– Возьми и убери сам,– дерзко ответила жена. – Ты же видишь, что я держу ребенка.

Андрей бросил на супругу суровый взгляд и, укоризненно покачав головой, пробормотал:

– Эх, женщины, женщины! Совсем уже нас оседлали!

Затем самолично передвинул стулья с бельем!

– Ага! Вас оседлаешь, как же! – улыбнулась жена.

Вдвоем с шофером Андрей поставил сервант на освободившееся место, и новая мебель прекрасно вписалась в скромный интерьер комнатушки. Какое-то время хозяева, с разных точек, обозревают покупку – с таким видом, словно перед ними стоит редкостный раритет. После ухода шофера отец обратился к сыну:

– Дима! Ты знаешь, где лежат мои старые рваные тапочки, которые мама вот уже третью неделю грозится выбросить в мусоропровод?

– Знаю,– ответил сын.

– Тащи их сюда.

– Зачем?

– Так, давай-ка без лишних вопросов.

Когда сын принес тапочки, Андрей вырезал из их подошв несколько прокладок и подложил под ножки серванта.

– Ну, как? – спросил он у жены, окидывая довольным взглядом покупку. – Сойдет?

– Сойдет, сойдет,– сказала жена и задала вопрос, уже давно вертевшийся у нее на языке.

– Сколько ж он стоит?

– Угадай!

– Рублей сто, наверное?

Муж отрицательно качает головой.

– Сто десять?

– Уже теплее…

– Сто двадцать? – изумилась Наташа.

– Накинь еще червончик,– беззаботно улыбнулся Андрей. – Плюс четыре рэ за доставку. И еще трояк шоферу.

– Ого! Да ты что, Андрюша! – жена удивленно вскинула на него большие, небесной синевы глаза.

– Ничего, ничего,– улыбнулся Андрей, довольно потирая руки. – Знаешь, что говорят по этому поводу англичане? «Мы недостаточно богатые люди, чтобы покупать дешевые вещи». Ты посмотри, какой красавец! Сто лет простоит, и еще детям нашим останется!

И он пустился в пространный рассказ о том, как шел домой и, заглянув по пути в комиссионку, увидел этот сервант. Он сразу же загорелся идеей купить его, да вот только не знал, придется ли эта идея по вкусу его ненаглядной женушке. Сгоряча, он даже попытался обсудить вопрос о покупке серванта с продавцами, рассчитывая на их утонченный женский вкус. И лишь когда они, с окаменелыми лицами, повернули к нему свои стройные спины, опомнился.

– Так что? Будем казнить, или миловать? – заглядывая жене в глаза, ласково спрашивал Андрей.

– Миловать, миловать,– улыбалась Наташа.

Мысленно она уже складывала в сервант самые разнообразные вещи.

3

Вечер… Темный тоскливый вечер…

Как одиноко, как пусто на душе!

Как тягостен день, и как не хочется возвращаться в унылый дом, где нет ни любимого, ни детей, ни добрых, милых родителей. Пусто и одиноко. И как страшно оставаться наедине с собой.

Их не ждешь – но почему-то именно в такие безысходные вечера тебя все чаще обступают вопросы: отчего все так скверно? Где взять силы на то, чтобы и дальше шагать по жизни, продолжая лицемерить и совершать свои маленькие подлости? Ради чего вообще стоит жить?

Вот, она вернулась домой после пустого тягостного дня, попила чаю с вишневым вареньем, выкурила традиционную вечернюю сигарету, посмотрела по телевизору кино (как всегда, ерунда несусветная: погони, драки без всякого смысла, вперемежку с эротическими сценками) и улеглась спать.

Она лежала на тахте и долго не могла уснуть… Побаливала голова… В груди, казалось, застыл камень. И на душе было так скверно! И ей вдруг стало так жаль себя, что захотелось реветь, и она действительно заплакала, уткнувшись в подушку.

Ну почему, почему? Отчего так ноет сердце? Что ему нужно, глупому?

Прошел еще один день… Отлетел, как листок календаря… Что принес он ей? Как, зачем прожит?

Медленно «раскручиваются кадры» минувшего дня – усталый мозг заторможено перелопачивает дневную информацию. В ней – не за что уцепиться, нечему всколыхнуть, нет ни одного впечатления, способного озарить душу.

Люси протянула руку к настольной лампе, что стояла на тумбе, в изголовье тахты, нащупала выключатель и нажала на кнопку. Неяркая полоса света упала на лежащую в постели женщину. Свет пробивался сквозь разрез синей кофточки, накинутой на круглый металлический колпак и застегнутой на верхнюю пуговицу.

Перевалившись на бок, Люси опустила руку, пошарила по полу и подняла книгу. Это был роман Сименона. Она начала читать детектив – а мысли ее витали далеко-далеко…

Вот она за прилавком в торговом зале – этакая улыбчивая беззаботная молодка: посмотрите, как ей весело жить!

В зале снуют толпы людей. Красивые лица. Веселые лица. Угрюмые лица. Море, море лиц! И всех их объединяет одно: они ей чужие. Здесь нет никого, с кем можно было бы провести праздник. Ведь праздник – это не то, когда ты приготавливаешь сытный обед к какой-то определенной дате, к тебе в дом приходят гости, вы напиваетесь, наедаетесь до отвала, а потом, когда все уходят, и твои хлопоты почти завершены – ведь надо еще перемыть посуду и прибраться – ты, усталая и безрадостная, заваливаешься спать.

Нет. Праздник – это радость, которую ты можешь разделить с близкими тебе по духу людьми. Это – когда ты спешишь на свидание к любимому человеку. Или читаешь прекрасную книгу. Это чувство, которое ты испытываешь, глядя на своего ребенка…

Люси закрыла глаза, и перед ее сердечными очами вдруг всплыла девочка, шагавшая сегодня утром по классикам с поднятым кверху лицом… По щекам Люси потекли слезы. «За что, Боже! За что?»

Она отшвырнула книгу и обреченно вздохнула. Отбросив край одеяла, спустила ноги с постели, нащупала тапочки, встала, накинула халат и вышла на кухню. Здесь, в обществе дремавшей в клетке канарейки, Люси выпила чашечку чая с медом (говорят, мед хорошо помогает от бессонницы) и, снова вернувшись в комнату, включила свет.

По левую руку от Люси – двуспальная тахта со смятой постелью. Напротив отсвечивает шоколадным блеском стенка импортного мебельного гарнитура. На полках теснятся тома Диккенса, Льва Толстого, Достоевского (сейчас престижно собирать классику). Корешки книг прекрасно гармонируют с полировкой, посуда не уступает литературе: фарфор, фаянс, имеется и хрусталь! У окна, завешанного палевыми гардинами, красуется инкрустированный журнальный столик, и возле него стоят два элегантных кресла. Под лепным потолком висит люстра за полторы тысячи рублей!

Утопая ступнями ног в мягком ворсе, Люси прошлась по толстому ковру и застыла перед резным трюмо.

С зеркальной поверхности на нее смотрела ладная белокурая женщина с красивым холеным лицом. Полные, словно зовущие к поцелуям, губы изогнулись в высокомерной улыбке, темно-синие, с зеленоватым отливом глаза – холодны, как сталь.

Люси убрала со щек шелковистые пряди волос и отбросила их за шею. Взглянула на себя с одной стороны, с другой…

Хороша… Все еще хороша! Кожа до сих пор сохраняет свежесть и белизну (конечно, не как у семнадцатилетней девочки…) хотя шея (увы!) уже слегка заплыла жирком. Чуть пониже мочки уха, на правой щечке, видна пикантная родинка. Люси провела ладонями по груди, по животу, потянулась, как кошка и призывно подмигнула кому-то. Небрежными движениями пальчиков, она развязала пояс халата, отбросила ворот с плеч, отвела руки, как бы готовясь взлететь – и халат бесшумно скользнул к ее ногам, обнажив немножко тяжеловатое тело тридцатилетней женщины. Люси оценивающе осматривала себя с разных сторон.

Переступив халат и любуясь своим отражением в зеркале, она сделала на ковре несколько грациозных танцевальных па, резко подняла колено и, вскинув руки с растопыренными пальцами, круто развернулась. Приняла еще несколько эффектных поз и… из ее горделивых глаз хлынули слезы… Снова в душе ее задули осенние ветра. Уголки губ нервно надломились, изогнулись, как у обиженного ребенка.

Ведь ты же создана для любви! Да стоит тебе только пальчиком поманить – и толпы, толпы мужчин ринуться за тобой!

Разве не видит, разве не понимает она, как они смотрят на нее, как оборачиваются в ее сторону, когда она плывет по улицам города, словно пава! А сегодня вечером, когда она стояла за прилавком магазина, разве не оказывали они ей повышенные знаки внимания? И один из мужчин, со жгучими восточными глазами и чеканным орлиным носом, даже купил у нее безделицу, которая была ему совсем не нужна.

«Боже, какие страсти! – самодовольно подумала тогда Люси. – Прямо как в кино!»

Этот кавказский дон Жуан улыбался ей как кот и расточал обольстительные комплименты, приглашая скоротать вечерок в каком-нибудь уютном кафе, но она горделиво отказала ему.

Так почему же Люси не спится? Отчего она так раздражительна, так зла? Откуда эта осень в душе?

Больше всего ей хотелось забыться, уснуть, но сон не приходит. И вот она, обнаженная, стоит темной ночью перед резным трюмо.

Горькие мысли роятся в белокурой головке…

Бог мой, неужели пройдет еще немного времени, и это прекрасное тело одряхлеет?

Нет, нет! Не может быть! Она не хочет, не желает стареть!

Конечно, она могла бы уступить этому змию-искусителю, закружиться, завертеться с ним в бесшабашном разгуле! Хранить свою честь? Ради чего? Быть верной? Но, простите, кому?

Нет, дело не в том… Просто все это уже давно надоело… нет, опротивело ей!

Как там поется в той старой песенке? «Сегодня с этим, а завтра с третьим?»

Надоело! Надоело замещать чужих жен, чувствовать себя пустышкой в чьих-то бесстыжих руках! Все, все они смотрят на нее как на игрушку, с которой можно поразвлечься и отбросить в сторону, как только она надоест!

Неужели она и в самом деле не может вызывать никаких иных эмоций, кроме животного желания овладеть ею? Неужели она по-настоящему никому не нужна?

Маленькие кулачки гневно взметнулись у зеркала, лицо исказила гримаса отчаяния и полудетской мольбы.

«Все мужики – скоты! – злобно подумала Люси. – Подлые твари. У них у всех лишь одно на уме!»

В ту ночь ей так хотелось хотя бы капельку простого человеческого тепла.

4

Если на свете и существуют сказки, то эта ночь, несомненно, была ночью из сказки.

Волшебная майская ночь!

В воздухе разлита свежесть пробудившейся весны, акации еще не отцвели, и звездное небо казалось таким бездонным!

Дощатый забор отбрасывал черную тень. Ей стало зябко, и он накинул ей пиджак на плечи. В кронах деревьев шелестел ветер, из дома Мари долетали звуки музыки, а в окнах двигались тени танцующих пар.

Он стоял перед ней в белоснежной рубахе, немного осмелевший от выпитого вина и ее благосклонных улыбок. Потом музыка смолкла, зазвенела гитара, и Мари запела песенку приятным звонким голосом:

Мой милый мальчик, к чему грустить?
Ведь нас, девчонок, нельзя любить
Сегодня с этим, а завтра с третьим,
И так проходит вся молодая жизнь.

Там, у забора, он впервые поцеловал ее, и теперь воспоминание об этом поцелуе жгло ее сердце.

Вскоре он сделал ей предложение. Она честно призналась ему, что он уже не сумеет стать для нее первым мужчиной. Но он сказал, что любит ее и что «это» – не имеет значения.

Прошло несколько недель после свадьбы, и она стала изменять ему.

Зачем она это делала? Зачем? Тогда она не задумывалась об этом. Просто полагала, что каждый, если он только не дурак, волен устраивать свою жизнь так, как сам того желает.

Наверное, он чувствовал, что она ему неверна, хотя доказательств у него не было – ведь она так ловко заметала следы!

А последнее время ему все хотелось ребенка. Но она сказала: «Нет. Пока молодые – надо пожить для себя».

Потом стало поздно. Случилось так, что она уже не смогла рожать. Он ушел от нее. Поначалу она не слишком-то горевала. (Подумаешь, какой-то электришка, зарплата мизер, и со стороны никакого навара. Да стоит ей только ногой топнуть – и у нее в ногах будут валяться еще и не такие тузы!)

И вот теперь ей все чаще вспоминались разные мелочи из той, ушедшей жизни. Раньше она никогда не думала, что так может быть. Что эти мелочи, пустячки, которым она не придавала значения и которые, казалось, были напрочь забыты ею, могут вдруг так отчетливо выступить из мрака забвения и растревожить ее.

Это случалось в самые неожиданные минуты. На нее могло «накатить», когда она смотрела на играющих детей, или вдруг слышала знакомую песенку из «тех» времен. Это случалось, когда она проводила время с каким-то мужчиной… Он целовал ее, а она вдруг посмотрит на него пустыми равнодушными глазами, и на душе станет так тяжко…

Вдруг вспомнится, как однажды они с Валеркой сидели в своем уютном гнездышке, обняв друг друга за плечи, а за окном шелестел дождь. И им было так хорошо вместе. Казалось, есть только они на всем белом свете. Все остальное не имело значения. Это было настоящее чувство. Сейчас она ни к кому не испытывает подобных чувств.

А однажды он подарил ей пушистого игрушечного козленочка. Козленочек был таким смешным и хорошеньким. И она так радовалась ему! Совсем как маленькая девочка… Господи, если бы она умела так радоваться теперь!

С тяжелым вздохом перевалившись на бок, Люси зарылась лицом в подушку… Наревевшись, она решила отключиться от тоскливых мыслей и попыталась представить себе коров, пасущихся на лугу. Сперва – одну, потом – вторую, третью. Так дошла она до восьми коров.

А как они ссорились! Боже, как чудесно они ссорились! Бывало, она упадет на тахту, схватившись рукой за сердце, другая театрально свесится к полу, как плеть. Халатик-то на ней и задерется, обнажив крепкие, молочно-белые ноги. Лежит, соблазнительная и несчастная, и тихо стонет. Муж и запляшет перед ней вприсядку: «Люсенька, девонька ты моя милая, что с тобой, тебе плохо?» В мокрые глазки целует, стакан с валерьяновыми каплями тычет: «На, выпей, мое солнышко, моя красавица, пусть все будет по-твоему, ты только не плачь!»

Как он любил ее! Ах, как он ее любил…. А когда они расставались, была такая трогательная сцена!

Он ей сказал: «Прощай, Люся. Будь счастлива, если можешь».

Она подумала: «Смотри-ка, какой рыцарь! Ей-то чего горевать? Квартира, вещи – все осталось ей».

И вот теперь, в этой долгой, долгой ночи, в ней шевельнулся червь сомнения…

А, может быть, все-таки не стоило себя вести так? Может быть, надо было поступать как-то иначе? Быть не такой воинственной, жестокой? А быть покорной, уступчивой, ЖЕНСТВЕННОЙ? Ах, как это, должно быть, приятно, уметь прощать близкому человеку. Тем более, что и прощать-то, если по совести, нечего. Разве что свое собственное чванство, свои амбиции?

Ах, если бы можно было все вернуть назад! И ту волшебную ночь, когда они стояли у забора, и она кокетничала с ним, а он нашептывал ей на ушко разные ласковые словечки, и тот дождливый осенний вечер…

А что, если бы она стала теперь совсем другой – ласковой, заботливой, нежной? Что, если бы она, гордячка, на коленях поползла бы за ним, только бы он простил, только бы они снова были вместе?

Ведь все, все можно наладить, стоит только захотеть… Взять ребеночка из детдома (а что, многие ведь берут) никогда уже не ссориться (разве это так уж трудно?) жить дружно, весело, любя друг друга…

Как медленно, медленно тянется время! Как тяжело, как тоскливо на сердце!

Где ты, мое прибежище, моя тихая светлая гавань, мой близкий, любимый человек?

Приди, приди к своей глупой, взбалмошной жене! Прости ее, будь милосерд, увидь, как она несчастна, сжалься, сжалься!

Боже, какие глупые мысли лезут в голову в черной ночи!

5

Выйдя из подъезда, Андрей пошел по асфальтированной дорожке. Затем, на какое-то время, скрылся из виду и показался снова уже за верхушками деревьев на троллейбусной остановке.

Этот Андрей – как раз во вкусе Люси: высокий, стройный, с приятной внешностью и мягкими манерами. Когда она проплывала мимо него, плавно покачивая бедрами,– то всегда чувствовала на себе его взгляд. Этот взгляд волновал ее, он впивался ей в спину, в ноги. Но, лишь только она поворачивала голову в его сторону – он тотчас отводил глаза.

«Скромный…» – думала в такие минуты Люси, и непонятно было, чего больше в этой мысли – досады, или удовольствия.

На асфальтированном пятачке – ребячья возня, гам, крики. Женщина в цветастом платке, повязанном поверх бигуди, постукивает о край мусорного ящика перевернутым вверх дном ведром. К остановке подходит троллейбус, и Люси видит, как Андрей входит в заднюю дверь. Стрельнув окурок вниз, она уходит с балкона.

…Наташа стояла у серванта и задумчиво пела: «Ой, дубок, дубок, дубок, скоро Оленьке годок…»

– Ди-ди-ди,— лепетала малышка.

В оранжевой кофточке и желтых ползунках, с большим накладным карманом на груди, она напоминала экзотичную птичку.

«Птичка» стояла, держась пухленькими ручонками за перильца кроватки. Она грозно рычала, выпятив живот и надув губки – требовала, чтобы ее взяли на руки.

– Сейчас, сейчас… Да погоди ты! Ух, какие мы страшные! – сказала мама и строго подняла палец. – Тише, Оля, не реветь – заберет тебя медведь!

А мысли ее – далеко, далеко…

Так как же, все-таки, втиснуть в сервант побольше вещей?

В верхнюю часть, на стеклянные полочки, она поставит посуду – это, конечно, ясно. Две нижние полки уйдут на ползунки, пеленки, распашонки. Еще одну она пустит под занавески, одеяльца и всякую мелочь. Таким образом, размышляет Наташа, если все как следует уплотнить, можно выкроить полочку для журналов – а то вечно они раскиданы, где попало, стеллаж битком набит.

Плавное течение мыслей прерывает звонок, и она слышит, как в прихожей зло лает Тимка.

Отогнав собаку, Наташа отворила дверь, вышла на площадку и увидела перед собой улыбающуюся соседку.

– Здравствуй, Наташечка,– проворковала Люси.

– Здравствуй,– сказала Наташа.

– Наташенька, лапонька,– защебетала Люси, закатывая глаза и притрагиваясь кончиками пальцев ко лбу,– у тебя, случайно, пирамидону не найдется? А то, знаешь, у меня что-то так голова разболелась – прям мочи нет.

– Сейчас посмотрю,– сказала Наташа.

Она приоткрыла дверь.

Тимка, настроенный весьма агрессивно, предостерегающе зарычал и, и едва лишь перед его черноносой мордашкой возникла щель величиной в куриную лапу – с яростным лаем ринулся в бой.

– На место! – закричала Наташа, округляя глаза и отбрасывая Тимку ногой в глубь прихожей.

Она закрыла за собой дверь, оставив на время Люси на площадке. Тимка резво вскочил на ноги, сжался в комочек и, словно стрела, спущенная с тетивы, вновь устремился к двери.

– Ах ты, собака! – гневно воскликнула Наташа, когда песик, виртуозно проскочив мимо ее ног и заливчато лая, стал наскакивать на дверное полотно.

Она оглянулась в поисках подходящего предмета и увидела авоську, висевшую на вешалке. Наташа схватила сетку и, используя ее как плеть, замахнулась на Тимку.

– На место, тебе говорят! Не ясно, что ли?

Но прежде, чем «плеть» успела опуститься на многострадальную Тимкину спину, песик выскользнул из-под удара, отскочил и зарычал. Наташа надвигалась на него, грозно помахивая авоськой.

– Сейчас я тебя убью,– пообещала она Тимке.

Песик не поверил. Продолжая сердито ворчать, он внимательно глядел на хозяйку черными бусинками глаз, однако, видя, что дело принимает нешуточный оборот, опустил уши, угодливо изогнул спину и попятился на подгибающихся лапах. Наташа распахнула перед ним дверь в ванную: милости просим! Посматривая на Наташу сбоку вверх и елозя по полу животом, Тимка нехотя отступал. Наташа нетерпеливо притопнула: «Ну!» и замахнулась на собачку авоськой. Тонко взвизгнув, песик опустил мордочку, завилял хвостом и юркнул в дверь. Наташа закрыла ее и впустила Люси в прихожую.

– Проходи,– сказала она соседке. – Я его заперла.

С медовой улыбочкой на устах, Люси сделала несколько шагов и остановилась, чтобы снять тапочки. Наташа зашла в комнату. Идя следом за ней, Люси услышала глухое ворчание в ванной и зашипела в ответ: «Ах, ты, придуренная! Чтоб ты сдохла, сволочь такая! Гав, гав!»

Заглянув в комнату, она увидела, что соседка стоит у стола, склонившись над шкатулкой. В кроватке сидел ребенок и теребил пальчиками красную ленту. Люси приветливо заулыбалась, зацокала языком:

– Ах мы, такие манюнечки, тьфу тьфу! Ах мы, такие красотулечки, тьфу тьфу! А как нас зовут? Что, испугались незнакомой тети?

Восхищенно поплевывая через левое плечо и прихлопывая в ладони, Люси на цыпочках вплывала в комнату. При ее появлении лицо Оленьки задрожало, губки горько изогнулись и затряслись. Дитя закричало. Наташа подскочила к ребенку и, взяв его на руки, прижала к груди. Обвив ручонками мамину шею, Оленька судорожно всхлипывала, и из ее глаз градом катились слезы. Люси умильно всплеснула руками:

– Ах, какие мы пугливые! А сколько вам годиков? Один? Два?

Покрывшись пунцовыми пятнами, Оленька истерически закричала.

– Ах, мы такие красотулечеки! – радостно воскликнула Люси. – Что, еще не знаем, сколько нам годиков?

– Люся… пойди, пожалуйста, пока на кухню,– сказала Наташа. – Я сейчас приду.

Люси всплеснула руками:

– Все, все! Тетя уходит! Тетя уходит!

Жеманно улыбаясь, она попятилась к порогу, а глаза ее так и «стреляла» по сторонам: на зеленые обои, старенький телевизор, самодельный стеллаж для книг и, конечно же, на только что купленный сервант.

Одарив, напоследок, Оленьку улыбкой (от которой с той едва не случился нервный припадок) Люси ретировалась в коридор. Заслышав ее шаги, Тимка грозно зарычал из ванной, давая знать, что он на страже.

– Сиди, дурак,– тихо проворчала Люси,– и не гавкай.

На кухне – ничего выдающегося: стены почти голые, гарнитурчик местного производства… Мрак! За столом сидит пацан и уплетает за обе щеки бутерброд с вареной колбасой. Люси дружески заулыбалась, подмигнула пацану:

– Ну, как дела, казак?

– Нормально,– хмуро ответил пацан.

Ему показалось, что улыбка у соседки была фальшивой. Люси присела на стул.

– И сколько же тебе лет?

– Семь.

– В школу ходишь?

– Нет,– сказал мальчишка. – Осенью пойду.

– А мамке помогаешь?

– Помогаю.

– А как?

Мальчуган сдвинул плечами:

– Да так… За сестрой присматриваю… Хожу в магазин.

– Ну, молодец? Ай, молодец! – похвалила Люси. – А невеста у тебя уже есть?

– Нет,– сказал мальчик.

– Почему?

– Рано еще.

– А папка мамку обижает? – спросила Люси, заговорщицки прищуривая глаз.

– Дима! – долетел из комнаты голос Наташи.

Мальчик ушел на зов матери, так и не утолив жгучего любопытства тети. Было слышно, как, всхлипывая, успокаивается Оленька и как Наташа говорит сыну: «Я сейчас приду. А ты посмотри за дитем».

Вскоре Наташа пришла на кухню и протянула скучающей соседке упаковку пирамидона:

– Вот, возьми.

– Ну что ты! Что ты! – Люси вскочила со стула, замахала руками. – Мне ж только таблеточку! Одну таблеточку!

– Бери, бери,– сказала Наташа. – У меня еще есть.

– Ну, спасибо, спасибо, Наташенька…– заворковала Люси, пряча таблетки в карман халата.– А вы что, сервантик купили?

– Да.

– Красивый! Ой, красивый! – Люси восторженно прихлопнула в ладони. – Наверное, импортный?

– Нет, советский.

– Да? Ты смотри… И не скажешь!

Из комнаты долетел строгий голое Димы: «Тише, Оля, не реветь, заберет тебя медведь!»

– И сколько ж дали?

– Сто тридцать.

– Ты посмотри! И не дорого! Ха-рошая вещь… Наверное, но блату достали? – Люси хитро подмигнула.

– Нет,– сказала Наташа. – Андрей в комиссионке купил.

Соседка одобрительно закивала:

– Молодцы! Умнички! Можно и пеленочки сложить, и распашоночки… – ее губы как-то странно задрожали. – Как раз то, что вам надо!

Из соседней комнаты доносился голос мальчишки:

Тили-тили-тили-бом!

Загорелся кошкин дом!

– А где же Андрей? – поинтересовалась Люси.

– На работу ушел,– сказала Наташа.

Бежит курица с ведром,

А за нею, во весь дух,

С помелом бежит петух.

– А что ж у него за работа такая? – спросила Люси.

– Да по ремонту квартир.

Бом, бом…

– Так он же у тебя, вроде, инженером работал? – сказала Люси с недоумевающим видом.

– Да. Главным сварщиком завода! – гордо сказала Наташа. – А теперь вот ушел…

– Что ж так? – Люси сокрушенно вздохнула. – Ведь инженер – это, как-никак, не какой-нибудь там маляришко?

– Зарплата маленькая.

– И сколько?

– Сто тридцать.

– Ай-яй! Кошмар! Кошмар! – сочувственно запела Люси.– Да разве ж на такие деньги сейчас прожить можно? Сейчас же на базаре десяток яичек семьдесят копеек стоит!

– Вот и мой то же директору говорит,– поддалась на разговор Наташа. – Или, мол, повышайте зарплату – или я ухожу. Уж директор перед ним и так и сяк! Чуть ли не на коленях ползал! Потерпи, дорогой, вот будем в следующем году штатное расписание пересматривать – тогда и тебе что-нибудь подкинем, а пока ничем помочь не могу. А мой – нет, и баста! У меня, говорит, семья, и мне надо ее кормить!

– И что же теперь? – осведомилась Люси. – Нормально получает?

– Да,– простодушно брякнула Наташа.

– И сколько?

– Когда как… Когда триста, когда четыреста. А бывает, что даже и пятьсот!

– Ты погляди! Молодец! – Люси обрадовано прихлопнула в ладони. – Но все-таки, наверное, и устает, бедняжечка?

– Конечно! – не подозревая подвоха, сказала Наташа. – В особенности в первое время. Бывало, как придет с работы – так и валится, как сноп, на кровать. Ни рук, ни ног с непривычки не чует.

– Ай-яй! Ай-яй! Вот бедненький! Вот бедненький! Так он что же, и по вечерам у тебя работает? – вкрадчиво осведомилась Люси, лукаво поблескивая глазами.

– Да.

Соседка двусмысленно заулыбалась.

– Так много заказов?

– Очень много,– серьезно сказала Наташа. – Руки-то него золотые.

– Ну да, ну да… И допоздна, поди, задерживается?

– Бывает, что и допоздна.

– А, может быть, он там того… – Люси с игривой улыбочкой повертела в воздухе пальцами,– с какой-нибудь молодухой шухры-мухры водит? Ведь знаешь, какие сейчас молодицы? Мужикам сами на шею цепляются. А мужику-то что? Увидел красивые коленки, и позабыл обо всем на свете – и про жену, и про детей.

– Нет, мой не такой,– сказала Наташа с улыбкой.– Я своему верю.

Люси с сомнением покачала головой:

– Смотри! Ой, подруга, смотри! Как бы потом не пришлось локти кусать – да поздно будет! Я своему, дуреха такая, тоже верила, как святому. А потом осталась у разбитого корыта. И я тебе скажу так: мужики все одинаковы. Все! И твой, если на то пошло, тоже такой.

– Какой такой?

– А вот такой. Тебе-то, небось, наплел, что пошел на работу? А сам-то того… тю-тю! Умотал к Мари.

– К какой Мари? – опешила Наташа.

– Да так… Ничего потаскушечка… – не без удовольствия разъяснила Люси. — Рыжеволосая, кудрявая, двадцать шесть лет. Уж нее этих мужиков было-перебыло! Но с твоим-то, говорят, у нее серьезно.

– Да кто ж такое говорит, о господи!

– А все болтают. Уже весь дом, как улей, гудит. А ты что, и правда не знала? Ай-яй! Ай-яй! Да что с тобой, Наташечка? Ой, что с тобой?

Люси злорадно улыбнулась, но тут же поспешила скромно опустить ресницы, скрыть пляшущие в глазах оголтелыми чертиками огоньки. Мягкими, кошачьими шажками она подскочила к соседке, бережно подхватила ее под локоть.

– Да что с тобой, Наташенька, родная? Ты что, и впрямь ничего не знала? – Люси с хорошо разыгранным сожалением прикрыла ладошкой рот. – Ай-яй! Что ж это я натворила, а? Что ж я такое натворила! Но я то хотела как лучше. Ведь я то думала, ты и сама все знаешь. Об этом же все знают, все жужжат!

Наташа нащупала рукой край стола. Она была бледна и у нее подгибались колени.

– Тебе что, плохо? Может, выпьешь водички? – услужливо предложила Люси.

– Не надо.

– Сейчас, сейчас,– Люси взяла со стола стакан и возбужденно кинулась к водопроводному крану.

– И вечно я со своим дурным языком влезу! – набирая воду в стакан, болтала она. – И надо ж мне было взять, да и ляпнуть такое! Но я ведь хотела как лучше! Хотела помочь тебе по-соседски, предостеречь! Ведь ты мне так нравишься, Наташенька, так нравишься! Нет, честное слово! Ты знаешь, я в тебя просто влюблена! Такая ж комашечка! Такая же золушка! Вечно сумки с базара тянет! В доме всегда все выстирано, выглажено! Все для мужа, для деток старается!

Не в силах более сдерживать буйной радости, Люси чмокнула соседку в щеку:

– На, зайка, выпей!

Наташа отрицательно качнула головой. Казалось, ей только что выстрелили в грудь из пистолета.

– Ну, выпей, золотая моя, выпей! – упрашивала Люси.

– Не надо.

– Вот мужики, а? Вот сволочи! – с наслаждением болтала Люси,– Двое деточек, так хорошо жили! – И променять жену на какую-то тварь! Не знаю как ты – а я бы ни за что не простила.

Она все еще держала стакан в протянутой руке.

– Ой, зайка, ой! – на ее лице вдруг как бы промелькнул след от неприятной догадки. – Ты ж только не подумай! Ты, может быть, думаешь, я вру? Так я сама видела! Своими собственными глазами. У меня-то балкон угловой, мне с балкона все, как в бинокль видно. Подкатили синие «Жигули», твой-то в них и шмыгнул. А за рулем Мари сидела. Да я и адрес ее могу тебе дать, как раз застукаешь, голубков, на горяченьком!

– Ладно, Люся! – застонала Наташа. – Иди! Прошу тебя! Уходи!

– Да что ж так сердце рвать? – удивленно повела плечами соседка. – И! Да и не стоят они того, кобели проклятые? Погоди, еще придет, на коленях ползать будет. У шалав-то как не хорошо – а дома лучше. Вот, выпей, золотая моя, а?

– О, Боже! – застонала Наташа. – Неужели тебе все это приносит удовольствие?

– Ну, что ты, что ты! Я же понимаю. Я все понимаю. Ладно, бегу,– Люси игриво подтолкнула локтем в бок соседку. – Бегу! Считай, что меня уже тут нет! Испарилась! И не бери в голову: перемелется – мука будет. Ага. Ну, так я полетела. А-то у меня на плите борщ кипит,– зачем-то еще раз солгала она.

6

Отчего-то припомнился далекий вечер… Улица Суворова. Смелые декольте обнажают загорелые спины, потертые джинсы соперничают с вечерними платьями. Округлые женские плечи освещены приглушенным блеском неоновых ламп…

Осанистая, длинноногая, неотразимо красивая, Люси шагает в пестрой толпе гуляющей молодежи, ловя восхищенные взгляды парней. В этот вечер красавицу ждут сразу в трех местах. Один вздыхатель нетерпеливо прохаживается у башни с часами. Прошло уже сорок минут – а ее все нет. Второй прогуливается у кинотеатра «Украина». Он меняет подружек, как перчатки, придерживаясь твердого правила: никогда не ожидать девчонку, как бы хороша она ни была, более пяти минут. И вот, несмотря на свои принципы, он поджидает Люси уже битых полчаса.

А вон и третий!

Он нервно топчется у кафе «Дружба», то и дело поглядывая на часы!

Не ждите, парни, свою мадонну! Сегодня она не придет ни к одному из вас!

Что ей ваши волнения, вздохи, если она опьянена вниманием многим? Все, все вы должны пасть к ее ногам!

Но куда направляет свои стопы эта белокурая королева? Ради чего (или, быть может, кого?) она пренебрегла всеми вами? Где она, девушка ваших юношеских грез?

Старый городской парк… Сгустились сумерки, на танцплощадке музыка играет. Она стоит неподалеку от эстрады, где собирается самая цветущая молодежь.

Успех – невероятный! От приглашений нет отбоя. И Люси хочется, чтобы танцы никогда не кончались, чтобы она была свободна, молода и красива всю жизнь.

В полночь Люси стоит у калитки своего дома с молоденьким курсантом мореходного училища. Он нежно держит ее руку в своей руке и, осмелев, срывает с ее прекрасных губ робкий поцелуй.

Сколько уж лет прошло, Господи! А, кажется, будто все это было только вчера, что не было этих грустных двенадцати лет, и она до сих пор помнит, как горели той ночью звезды, и как празднично было у нее на душе.

Где ты теперь, тот далекий курсант в синей бескозырке? На каких качает тебя морях? Помнишь ли ты юную девушку, и ее глаза, сиявшие той ночью, словно звезды?

Мама говорила (Господи, тогда еще была жива мама!) «Люся, не дури! Попался хороший парень – встречайся. Смотря, будешь крутить хвостом – останешься у разбитого корыта». А она лишь смеялась в ответ: «Чтобы потом выскочить замуж? Стирать пеленки? Мыть полы? Фи!» Лишь только попади в это колесо – и прощай все: воля, веселье, танцы! А что взамен? А, мама? Что?

Придет, среди ночи, пьяный муж, даст тебе кулаком в ухо и завалится спать на чистую постель в грязных ботинках. А утром ты ползи на карачках на работу, и улыбайся соседям жалкой вымученной улыбкой, чтобы они, не дай бог, не догадались, как ты несчастна, а детям рассказывай, что папа – хороший! И это называется – жить для семьи?

Ну, нет! Благодарю покорно! Пока молодая, красивая – надо пожить для себя. Горшки, пеленки, распашонки,– они ведь никуда не уйдут.

Она жаждет блеска, веселья. И чтобы вокруг нее, как мотыльки, кружили мальчики…

Люси тяжко всхлипнула, обнимая подушку, и вдруг отчетливо услышала детский крик: «Это наше? Это нам привезли?»

Кто это кричит? Ах, да… Соседям привезли сервант…

Она поднялась с тахты, накинула халат на плечи и вышла на балкон.

Черная безлунная ночь…

«Какой сервант, Господи! – подумала Люси.– Что это я, с ума схожу?»

Шепчущая, одинокая тишина… Из углов выползают неясные тени, во мраке затаились лохматые бесы; одиночество скользкой змеей вползло в грудь, стало сосать сердце.

Нет, нет! Все нормально! Все в полном ажуре! Просто нервы развинтились… Она переутомилась, закисла в четырех стенах. Конечно! Просто надо переменить обстановку, почаще бывать на людях! Быть может, поехать куда-нибудь по турпутевке? А что? Это идея! Ей нужна смена впечатлений, вот в чем вся суть! За чем же дело стало? Деньги у нее есть, отпуск на подходе! Все просто! Она раздобудет путевку – и укатит в Сочи. И там пройдет все – и эта одуряющая головная боль, и эта тяжесть в груди. Эти черные минуты – они пройдут, ведь все проходит! Надо только уметь переждать, пережить эту черную полосу. Она еще встретит своего… ну, пусть не принца, а просто человека, обыкновенного прагматичного человека…

За ее спиной зашелестел тихий, словно дуновение ветерка, голос:

– Люся… Люся…

«А? Муж пришел? – встрепенулась Люси. – Пришел! Зовет!»

Она порывисто обернулась. По ее щекам катились слезы.

«Пришел! Слава тебе, господи, пришел!»

Люси бросилась в прихожую. Но в ней не было никого.

Однажды у Клары разболелась голова. Она вышла на балкон и закурила сигарету.

От того, что у Клары заболела голова, настроение у нее было не важнецким. Хотя, конечно, все могло быть и наоборот: могло случиться так, что именно из-за плохого настроения у Клары и разболелась голова. Тут трудно сказать, что было следствием, а что – причиной.

Что же до Аси, то у нее настроение было отменным. С чем это связано, спросите вы? Возможно, с тем, что у Аси ни капельки не болела голова. А может быть, у Аси голова не болела как раз потому, что настроение у нее было хорошее.

Впрочем, сейчас же возникает и другой немаловажный вопрос. «Позвольте,– может спросить нас иной любознательный читатель,– а откуда взялась Ася? Ну, Клара стояла на балконе своего дома (который, кстати сказать, стоял на берегу Панамского моря) и курила сигарету – это понятно. Но Ася? Не было, не было ее, и вдруг – трах-бах! – явилась! Не взялась же она из ниоткуда!

Между прочим, это очень тонкое замечание.

Итак, спешим рассеять недоумение нашего юного читателя: Ася вышла из-за угла того самого дома, на балконе которого пребывала Клара.

2

Итак, Ася шла по баобабовой аллее. На поводке она вела большого зеленого крокодила. Крокодил шагал грузной, раскачивающейся походкой, как подвыпивший грузчик, или, лучше сказать, матрос, сошедший с корабля. Толстый шершавый хвост крокодила волочился по аллее, и на его носу поблескивали очки в широкой роговой оправе. Крокодил показался Кларе очень глупым и смешным. «И чего они так разважничались? – подумала Клара. – Эка невидаль – крокодил!»

Она перегнулась через перилла и крикнула:

– Эй, Аська! Куда ты ведешь это чудище!

– Неправда! – обиженно пискнула Ася. – Он хороший!

– Ха! Хороший! – презрительно фыркнула Клара. – Что же в нем хорошего? Глупый, зеленый крокодил!

И Клара, растопырив пальцы у ушей, запрыгала, кривляясь и хохоча:

– Дил дил, крокодил, обезьяну проглотил!

– Никого он не глотал! – крикнула Ася. – Неправда все это! Сама ты своего Маканакиса проглотила!

Из глаз крокодильей хозяйки хлынули слезы. Крокодил грустно вздохнул и, в свою очередь, тоже заплакал, положа на плечо Аси кудрявую русую голову. Ася обвила шею своего зеленого друга худенькими ручонками, ища утешения на его широкой груди.

Эта трогательная сценка лишь позабавила Клару.

– Ой, не могу! Ах, не могу! Ой, держите меня! – завопила Клара, хватаясь за живот. – Нет, вы только взгляните на этих чудиков! Дил дил, крокодил, Аське нос откусил! Гоп-ца-дри-ца, тру-ля-ля!

Вот каким образом потешалась Клара, разгоняя свое дурное настроение. Но, видя, что ни Ася, ни крокодил уже не придают ее выходкам слишком большого значения, она решила, что от ее кривляний будет куда больше толку, если она спустится с балкона вниз.

3

Между тем дело клонилось к закату… Или к рассвету? Вот вы как полагаете?

Разумеется, это очень сложный вопрос. Тут все зависит от того, с какой, так сказать, колокольни взглянуть на дело. Можно, положим, сказать так: «Солнце величественно всплывало над горизонтом». И мы будем правы. А можно и эдак: «Солнце торжественно погружалось в багровые пучины моря». И мы опять-таки будем совершенно правы. Понятно, конечно, что тут мы имеем в виду сразу оба светила разом – и то, что всходило на западе, и то, что заходило на востоке. Ведь всем же известно, что в Панамии светит два солнца. Вот потому-то, и закат в этой стране существует и, рассвет существует, а ночи – нет, несмотря даже на то, что на улицах круглосуточно горят фонари.

Впрочем, понятие суток тут тоже весьма относительное.

4

Так вот, дело клонилось к закату (или, быть может, к рассвету) когда на баобабовой аллее появился новый персонаж: молодой человек в малиновых шароварах и белой батистовой рубахе с круглым гофрированным воротником. Бледное лицо юноши обрамляют длинные синие волосы. С плеча свисает пестрая сумка на ремешке, сшитая из разноцветных лоскутов. Молодой человек дирижирует карандашом и бормочет:

Два зеленых человечка
На лугу пасли овечку… 

Поэт – а это был, конечно же, поэт – почесал карандашом нос. «Нет, не то»,– подумал он. – Не то, не то, не то! А, может быть, стоит попробовать так:

На лугу паслась овечка.
Два зеленых человечка… 

Так, так… В этом уже что-то есть… И что же они делали, эти два зеленых человечка? Возможно, шли через речку? Но куда? Зачем? И почему зеленых, а не, положим, ярко-оранжевых или голубых?

И при чем тут, собственно говоря, овечка?

Нет, не подходит… Поэт призадумался. И, сам того не замечая, машинально сунул карандаш в рот. Раздалось бессвязное мычание, ибо карандаш, как вы и сами понимаете, мешал поэту произносить членораздельные звуки. Все же, хотя и с некоторым трудом, в мычании поэта можно было уловить отдельные строки:

Бу бу бу,
бу бу бу…
Два зеленых человечка
По мосту шли через речку…
Му му му
Му му му…
Через речку шли вперед
К тете Моте в огород 

Но тут дело снова застопорилось. Возник новый неожиданный персонаж: тетя Мотя. Кто она? Откуда взялась? И что, собственно говоря, понадобилось зеленым человечками в ее огороде?

Кончик карандаша аппетитно хрустнул. Поэт неспешно прожевал его и проглотил… А, не попробовать ли, так?

На столе стола свечка.
В печке вился дым колечком.
Два веселых человечка… 

Так так… Снова вкусно захрустел карандаш. Уже горячее, уже лучше! А если дать торжественней, с пафосом:

Свечка стояла на далеком крылечке.
 Колечком вился дым из печки…
 Речка журчала на живописном лугу.
 Овечка паслась на крутом берегу.
 А через речку, брели человечки.
 (В то время, как тетя Мотя стояла у печки!) 

Так, так! Уже кое-что проклевывается! Поэт обрадовано потер пальцем нос и уже хотел, было записать пришедшие ему на ум гениальные строки, но, увы, карандаша в руке не оказалось, ибо он был съеден без остатка.

И пока поэт шарил в глубоких карманах широких малиновых шароваров в поисках другого карандаша, пока растерянно озирался по сторонам, гениальные строки упорхнули из его головы с той же легкостью, что и пришли. И как ни мучался поэт в малиновых шароварах, как ни хватался руками за голову и не сжимал виски пальцами, пытаясь восстановить утраченное, – уже ничего нельзя было поделать: драгоценные стихи были утеряны безвозвратно.

И нам остается лишь горько сожалеть о том, что эти бесценные строки так и не легли на страницы его поэтической тетради, и что мы не сможем порадовать ими нашего драгоценного читателя.

Увы, нам, увы!

5

Кстати, о сутках.

Было время, когда сутки в Панамии длились не более 35-37 часов, но теперь все круто переменилось (и, как говорят, к лучшему).

Последним постановлением совета мудрейших суткам надлежало длиться не менее 40 часов – в будние, и 48 часов – в праздничные дни соответственно. Затем продолжительность суток была временно продлена еще на 3 часа, до окончательного выяснения точного местоположения звезды Сириус относительно Большой и Малой Медведиц. Однако, в связи с недостаточным финансированием всего комплекса научно-изыскательских работ, решение проблемы было отложено на неопределенные сроки. Правда, перед последними выборами в Пандуму, некоторые оппозиционные деятели делали попытки привлечь внимание широких масс к этой животрепещущей проблеме. Некоторые, крайне радикально настроенные головы, даже предлагали брать за сутки время, затрачиваемое планетой на один виток вокруг своей собственной оси! Но, конечно же, большинством трезвых, здравомыслящих и взвешенных политиков такое решение было отвергнуто как вздорное, популистское, и не имеющее под собой никакой реальной почвы. Это было более чем справедливо потому, что в стране царила полная неразбериха. И без того неясно было, когда следует сеять и когда пахать. Никто не знал также, когда выплачивать пенсии и заработную плату учителям. (И надо ли ее выплачивать вообще?)

Так стоило ли еще сильней дестабилизировать обстановку?

В такой непростой ситуации, советом мудрейших было решено ввести мораторий на все выплаты пенсий и учительских зарплат до тех пор, пока Большая медведица не родит Гончего пса.

А что прикажете делать?

Ведь ночи-то в Панамии нету: все время светит, как минимум, одно из двух солнц!

6

Выше мы уже упоминали, что у Клары побаливала голова, и настроение у нее было, прямо скажем, скверным.

Многим в такие минуты все видится в черном свете, некоторые даже впадают в страшную меланхолию. У кое-кого дело доходит до того, что теряется аппетит!

У кое-кого, уточним мы, но отнюдь не у Клары.

Что же до Клары, то тут все обстояло как раз наоборот. С самого раннего утра (или же, если Вам будет угодно, с самого позднего вечера) Клару так и подмывало выкинуть какое-нибудь коленце: допустим, дернуть кого-нибудь за нос. Аппетит же у нее не только угас, но разыгрался со зверской силой. Вот потому-то наша героиня, в сильнейшем возбуждении, распахнула дверцу холодильника и вынула оттуда мясной фарш, намереваясь вылепить котлеты.

– Мяу,– подал голос кот Маканакис,– Мур, мур…

Он лежал на коврике, свернувшись калачиком, но, учуяв запах мясного, резво вскочил, выгнул спину колесом и поднял хвост трубой. Призывно мурлыча, Маканакис стал отираться у ног Клары, желая привлечь, таким образом, ее внимание, и, в конце концов, достиг цели: Клара раздраженно пнула кота ногой, да так, что бедный Маканакис отлетел от нее, как мячик, больно стукнувшись боком о стенку.

– Брысь, Маканакис, подлец! – вскричала Клара негодующим тоном.

В первый момент Маканакис хотел даже было смертельно обидеться, но, видя, что дело идет не о пустяках, а о мясном фарше, встал и, невзирая на боль и обиду, вновь подлетел к своей хозяйке, мурлыча целым аккордом взывающих к ее милосердию голосов.

– Да брысь же ты, брысь, Маканакис, дурила; тебе говорят, неясно, что ли! – закричала Клара, нервно топая ногой и, споткнувшись о кота, едва не свалилась на пол вместе с фаршем.

– Ну, ладно, же, ладно, Кларочка,– внутренне усмехнулся Маканакис, благоразумно отскачив от взбешенной хозяйки.– Погоди, Кларочка, погоди…

Но вот котлеты уже вылеплены и положены на горячую сковороду. Затем, как уже известно читателю, Клара вышла на балкон перекурить. И тут-то она и увидела Асю и зеленого крокодила.

7

Тем временем на детской площадке, среди песочниц и пятнистых грибков, собралась возбужденная толпа. Назревали события чрезвычайной важности. Ораторы произносили зажигательные речи, подстрекая народ к беспорядкам. Страсти накалялись. Волнение грозило перерасти в крупные манифестации протеста, с факельными шествиями, битьем окон и даже с требованием немедленной отставки правительства. Решался архиважный вопрос: что сейчас было? Утро – или вечер?

Сторонников, так сказать, «утренней концепции» возглавлял эксцентричный молодой человек с лихорадочно блистающим взором и огненно-рыжим гребешком волос на бритой голове. Он стоял на красной скамеечке, весь устремленный ввысь, как вспархивающий с кочки кулик.

– Друзья! – струнным голосом вещал бритоголовый, сжимая в кулаке панамку. – Глядите! Оно восходит! Заря нового дня брезжит над нами! В-виват! Ур-ра!

Соратники хохлатого бурно аплодировали. Белокрылыми мотыльками взлетали панамки. Повсюду гремели задорные, уверенные в своей правоте, голоса.

Лидер «закатной» партии стоял на темно-бурой скамейке. Это был человек весьма почтенной наружности, подпоясанный лиловым кушаком. На голове у него красовалась пятнистая шляпа, напоминавшая экзотический гриб мухомор.

– Братья… скрипучим голосом вещал «Мухомор». – Близится час… Грядет конец света! Ибо сказано в древних писаниях: «И померкнет светило востока! И приидет черная ночь. И накроет своими крылами злой неправедный мир. И лишь малая горстка праведников спасется десницей божьей».

Люди в пятнистых панамках горько рыдали. Некоторые, в предчувствии неотвратимой беды, бросались в объятия друг другу. Иные стояли уже по колено в лужах из пролитых слез. Самые фанатичные рвали волосы на головах своих друзей и близких родственников и мазали им лица грязью. А рядом звенели задорные голоса:

– Ви-ват!

– Ур-ра!

8

Однако здесь, нам думается, уже настало время пояснить, каким образом все эти разрозненные и, как казалось, не связанные между собой события, переплелись в единую цепь причин и следствий и вылились в громкое происшествие, о котором потом почти целые две недели шумел весь город.

Действительно, как все это произошло? Почему эта трагикомедия разыгралась именно у балкона Клариного дома?

Прежде всего, виной этому было, конечно, настроение самой Клары, находящееся в самой тесной взаимосвязи с ее головной болью – о чем было заявлено уже с самых первых строк нашего правдивого повествования. Затем – зеленый крокодил. Его фигура покрыта мраком таинственности. (Почему, например, он появился у балкона Клары именно в этот роковой час? Причем – в очках! Странно, не так ли?) Затем – стихийный митинг на детской площадке около Клариного дома. (Как это все, однако, совпало!) И, наконец, заключительный аккорд в финале этой загадочной драмы – поэт в малиновых шароварах! Ведь именно благодаря его бойкому перу, дальнейшие события приобрели широкую огласку.

9

А что же котлеты?

Ах, да, котлеты… (В будущем они еще сыграют свою немаловажную роль).

Так вот, котлеты по-прежнему жарилась на сковороде, и Маканакис петлял по кухне нервными упругими шагами, не находя покоя. Ах, если бы котлеты находилась сейчас в каком-нибудь ином, более доступном месте! (положим, на столе). О, Маканакис знал бы, что делать! Не медля ни секунды, он вскочил бы на стол и сожрал бы их все! Да, да! Сожрал бы их все, целиком! И при этом его ничуть не терзали бы угрызения совести, поскольку он поступил бы так не ради голодного желудка, о нет! Он совершил бы этот смелый, дерзкий акт во имя высоких идеалов справедливости!

Акция протеста – вот самое подходящее название такому мужественному поступку. Протеста против Клариного бездушия, грубости, эгоизма.

Да разве ему так уж важны эти котлеты? Отнюдь. Ведь дело – даже не в котлетах! Дело в принципе! Важно внимание, участие с ее стороны!

Да пусть бы она отщипнула ему хотя бы малепусенький кусочек фарша (на все котлеты он ведь и не претендует) и Маканакис знал бы, что его любят, ценят, уважают… О нем заботятся. Но нет… Нет! Увы!

Зеленые глаза Маканакиса наполнились горючими слезами. С камнем на сердце (пожалуй, лучше даже сказать, с большим тяжелым валуном), кот улегся на мягкий пушистый коврик. (В уютной, домашней обстановке страдается куда приятней, чем, скажем, на каком-нибудь убогом чердаке). Мрачный хоровод злых мыслей завертелся в его голове, и сладкие мечты о страшной, но праведной мести полились в его отравленное обидой сердце. В них честный, благородный кот торжествовал, а нехорошая, себялюбивая Клара молила его о прощении.

Ах, грезы, грезы…

Вот Маканакис, – непонятый, отверженный, – лежит, лапками кверху, на своем коврике, и лишь белый животик (единственное светлое пятно на его теле) едва заметно вздымается. Входит Клара. В ее руке – широкий нож.

Клара кладет на тарелочку несколько подрумяненных котлет, отрезает кусок свежего белого хлеба и с аппетитом уминает еду за обе щеки. Взгляд ее падает на беднягу Маканакиса.

«Что это с ним?» – изумляется Клара. – Я ем – а он лежит!

– Кыс кыс,– с набитым ртом зовет его Клара. – Кыс кыс, Маканакис! Да кыс кыс же, тебе говорят, дурья твоя башка!

«Пусть, пусть зовет! Пусть кличет! – ухмыляется себе в усы кот. – Раньше, раньше звать надобно было!

Изумленная Клара бросает ему кусочек котлеты:

– Кыс кыс, Маканакис! Да кыс кыс же ты, дурила!

«Все суета сует… – меланхолично размышляет Маканакис. – Все преходяще в этом тленном мире…»

«Бог мой! – мысленно восклицает Клара. – Уж не сдох ли мой кот?»

«Да, сдох,– телепатически радирует ей Маканакис. – Вот, извольте видеть: натуры тонкие, возвышенные, не долго пребывают в вашем мире! Здесь процветают лишь бессердечные злюки и жадины, которым дела нет до своих верных друзей!»

Но чу! Чьи это шаги слышны в рассветно-закатной тиши? Чья это фигура в разноцветной тельняшке приближается к горюющему Маканакису? Некая дама опускается перед котом на колени, и на голову умершего котика опускается мягкая надушенная рука.

– О, Маканакис, ты мой Маканакис! – орошая бездыханное тело слезами и заламывая над котом красивые руки, причитает Клара. – Мой милый, мой преданный друг! Ах, зачем, зачем я бывала столь несправедлива к тебе, почему не холила, не лелеяла тебя при твоей жизни? О, прости меня, прости, мой милый, мой преданный друг!

Каплю, лишь каплю сочувствия искал ты во мне, тебе нужно было так мало… Но и этой малости, этой капли не нашлось в моем злом, холодном и черством сердце! Ах, Маканакис, мой славный, милый Маканакис, как казню я себя теперь за свою черствость, за свой эгоизм и бездушие, как горько сожалею о том, что растоптала грубым сапогом своего равнодушия нежные лепестки твоих возвышенных чувств!

Слезы раскаяния так и брызжут из глаз безутешной Клары. Ее стенания, ее горе могли бы тронуть и самого черствого кота Панамии, но они уже не в силах растопить оледеневшего сердца Маканакиса!

Клара в отчаянии дергает себя за уши, и тут… тут чуткий нос Маканакиса улавливает запах гари!

Словно подброшенный катапультой, вскакивает Маканакис с коврика и, отважным тигром, бросается на балкон. Подобный черной молнии, он взлетает на перилла, выгибает спину колесом, и издает истошный крик, от которого у почтенных панамцев проскакали по животам мурашки:

– Гор-рит, Клар-ра! Гор-рит!

10

Но вернемся к зеленому крокодилу.

Выше мы упоминали, что он стоял на баобабовой аллее, уронив на плечо Асе кудрявую голову, и горько плакал, а с детской площадки между тем доносились взволнованные голоса:

– О, горе! Горе нам!

– Все кончено!

– Оно заходит!

– Виват!

– Ур-ра!

И тут раздался пронзительный крик:

– Дил дил, крокодил, Аське нос откусил!

Опешившие панамцы, как по команде, повернули головы в сторону этого крика. На балконе высокого, с красивой башенкой, дома они увидели кривляющуюся Клару. Под балконом, на баобабовой аллее, стояла девочка в ситцевом платьишке, уткнувшись лицом в широкую грудь благородного крокодила, и ее худенькие плечи вздрагивали от рыданий. Впечатлительные панамцы тотчас побежали поглазеть на зеленого крокодила. Их вожаки какое-то время еще постояли на скамейках, сохраняя величественные позы, но затем подмигнули друг другу, спрыгнули со своих пьедесталов и разошлись.

Так, благодаря решительным действиям Клары, в стране были предотвращены крупные беспорядки. Повсюду воцарился мир, ожидаемого конца света не наступило, и панамское правительство осталось у власти.

Ведь, не выйди Клара на балкон перекурить, пока жарились котлеты, и не появись в этот момент на баобабовой аллее зеленый крокодил, вся история государства Панамского могла бы пойти совсем по другому.

А еще говорят, будто бы отдельные личности не играют в развитии обществ никакой роли!

11

Однако где же поэт в малиновых шароварах?

Уж не забыл ли о нем автор?

Отнюдь. Автор по-прежнему держит в своих руках все нити этого повествования.

Итак, в то самое время, как панамцы бежали к зеленому крокодилу, произошло вот что.

Спрятав блокнот, наш пиит решил сходить в небольшую рощицу, где произрастали очень вкусные, хрустящие карандаши, и сандалии 39 размера. Впрочем, сандалии были еще маловаты, и следовало подождать еще несколько дней, пока они достигнут 43 размера, но карандаши уже поспели. Там же, кстати, наливались соком и модные, ароматные тенниски и пиджаки – еще, правда, совсем зеленые.

Кстати заметим, что поэт в малиновых шароварах был по совместительству внештатным корреспондентом газеты «Панамские вести». Возможно, кое-кому из вас даже доводилось читать его замечательные статьи о гигантских червях, используемых при рытье метрополитена, и о необычайно преданной жене с собачьей головой.

12

Да, трудно, очень трудно составить цельную картину из цепи разрозненных событий. Как все, однако, переплелось! Как все пришлось одно к одному – и, казалось бы, из-за чего?

Но задача добросовестного историка как раз в том и состоит, чтобы из всего обилия слухов, преданий, легенд выбрать лишь самые достоверные факты, увязать их воедино и представить на суд вдумчивого читателя.

Что мы и пытаемся тут сделать.

Покинув детскую площадку, панамские граждане окружили Асю и зеленого крокодила. Все были чрезвычайно возбуждены. Многие засунули во рты пальцы. Некоторые сочувственно вздыхали. На лицах большинства читалось самое искреннее сострадание. Молчание, становившееся уже тягостным, длилось почти целых полминуты, когда один из панамцев весьма интеллигентной наружности все же решился его прервать:

– Ах, какой он зеленый! – воскликнул этот панамец.

– Наверняка не местный…– откликнулись в толпе.

– Иностранец,– уверенно заявил чей-то бас. – Знаю я их… Видел в кино.

– А очки-то, глядите, не наши! Импортные! – удивленно брякнул человек в пятнистой шляпке.

Дама в гофрированных, как новогодний фонарик, штанишках, насмешливо усмехнулась:

– Да что вы такое выдумываете! Импортные! Смотрите, какие аляпистые! Это же только у нас на фабрике имени товарища Пальмиро Панамо такие делают!

И в этот момент из Клариного дома выскочила… Кто бы вы думали? Да, верно. Клара!

Нарисуем ее портрет.

Как мы уже упоминали, на Кларе была тельняшка. Теперь добавим: в продольную полосу. Полосы же были трех цветов: лимонного, синего, и оранжевого. И еще одна – белого.

Кстати, в те времена, к которым относится наша повесть, в Панамии была повальная мода на тонкие гофрированные штанишки, выведенные на своем приусадебном участке одним садоводом любителем. Были, среди местных прелестниц, в ходу также брючки-бутылочки с разноцветными галифе. Но Клара выскочила на аллею в блестящих малиновых рейтузах! Это, конечно, был шик-модерн!

Представьте только: малиновые, в обтяжечку рейтузики из тончайшего батиста! А под коленями – изумительные рюшечки! Прибавьте к этому, что на ногах у Клары красовались тупорылые башмачки с золотыми пряжечками, а на кисти ее правой руки сверкал ажурный мельхиоровый браслет. С ушей модницы свисали серьги из штампованных медных кружочков, и на безымянном пальчике ее правой руки красовался восхитительный перстень из нежнейшего лазурита в виде ослиной головы.

И вот, такая экстравагантная дама, эксцентрично взмахивая руками и дрыгая ногами, объявляется на баобабовой аллее! Гримасничая и хохоча, она приближается к Асе и зеленому крокодилу, а эти последние, в свою очередь, заливаются безутешными слезами.

Короче говоря, появление Клары произвело настоящий фуррор. В немом оцепенении взирали сторонники как «закатной», так и «утренней» концепции на ее рюшечки, заворожено рассматривали медные серьги, восхищенно таращились на малиновые рейтузики, а Клара, между тем, беспрепятственно приблизилась к рыдающей паре и звонко выкрикнула:

– О, крокодильчик, пр-ривет!

13

Забегая вперед, скажем несколько слов о зеленых крокодилах.

Так вот, в груди нашего крокодила билось честное и мужественное сердце. Это был добрый, преданный друг, способный на самые великодушные поступки. Верный товарищ своей маленькой хозяйки, он обладал душой тонкой, возвышенной и очень чуткой. Но, тем не менее, он все-таки принадлежал к отряду хищников, и этого ни в коем случае не стоило сбрасывать со счетов.

Многие панамские исследователи пишут в своих ученых трактатах, что крокодилы, как таковые, отличаются изощренным коварством и страшной жестокостью. Что все их добросердечие – напускное. Оно — не более, чем лицемерие, уловка для простаков. И их слезам нельзя верить ни на грош.

Так это, или нет – мы сказать не можем.

Но, как бы то ни было, Кларе стоило хорошенько взвесить все за и против, прежде чем начинать свой спектакль.

14

Итак, Клара стянула с головы кружевную панамку и с насмешливым реверансом очертила ею в воздухе нечто похожее на восьмерку:

– О, крокодильчик, пр-ривет!

(Левая нога ее изящно согнулась в колене).

– Спешите видеть! – объявила Клара, водружая панамку на голову крокодилу. – Глупый зеленый крокодил!

– А ты умная, да? Умная? – всхлипнула Ася.

Лицо ее вспухло от слез. Крокодил тоже жалобно захныкал. Клара радостно объявила:

– Смертельный аттракцион!

С какой-то даже небрежностью она протянула руку к крокодильей морде. (Эта морда, надо признать, была весьма недовольна). Толпа затаила дыхание. (Ай яй, что сейчас будет!)

– Але-оп! – воскликнула Клара, и двинула руку далее, желая схватить крокодила за нос.

И тут случилось непоправимое: крокодил открыл свою страшную пасть и, в мгновение ока, откусил Кларе указательный палец.

Клариного пальца, как это ни прискорбно нам сообщить, не стало.

И вот парадокс: лишь только крокодил откусил Кларе палец – у нее тотчас перестала болеть голова. Но зато тут же заболел откушенный палец. Ну? Как объяснить этот феномен с научной точки зрения? Пальца уже не существовало – и все-таки он болел. (Причем болел так сильно, что Клара даже повизгивала от боли). А существующая голова – ни капельки не болела.

Что же до зеленого крокодила, то он, откусив Кларе палец, облизнулся. Затем поднялся на задние лапы, отряхнул фалды своего сюртука и продолжил свой путь. На некотором отдалении от него следовала Ася.

15

На баобабовой аллее воцарилось молчание, прерываемое лишь жалобным повизгиванием Клары. Наконец панамец интеллигентной наружности причмокнул сочными выразительными губами и назидательно изрек:

– М-да…

На нем была сорочка в веселый желтый горошек с высоким стоячим воротником, перехваченным зеленой тесьмой. Бледно-желтые трусы опускались до колен и были расчерчены в косую линеечку, как ученическая тетрадь первоклассника по панамскому языку. Из-под острой, словно пилотка, панамки, выбивались охристые волосы, кое-где тронутые синевой. Одной руки у мужчины не было.

Точку зрения однорукого разделила дама в гофрированных штанишках:

– Ужас! Ужас! Откусить тете палец! До чего мы докатились!

– И какой палец! – прихлопнула в ладоши дама в экстравагантном галифе. – Вы заметили, какой на нем был маникюр?

– Конечно заметили. Что мы, слепые, что ли? – усмехнулся человек в ученических трусах.

– Да? И какой же он, по-вашему?

– Перламутровый. А то какой еще,– пожал плечами однорукий.

Дама в галифе так и прыснула со смеху:

– Фрр! Да вы что, помидоров объелись, что ли? Или никогда в жизни перламутров не видели? Это же чистейшего киселя лазурит!

Мужчина смерил даму в галифе уничижительным взглядом.

– Уж кто-кто – а я на своем веку, каких хочешь, перламутров повидал,– высокомерно ответил он ей. (Судя по всему, ему тоже довелось дразнить крокодила).– А вот вы, сдается мне, вырядились в слишком уж смешные штаны.

– Сами не в смокинге,– надменно парировала дама.– Хотя смокинг, смею уверить вас, куда лучше подошел бы к вашим трусам. Фрр…

Неизвестно, как долго длилась бы эта перепалка, если бы в этот момент на балконе Клариного дома не появился Маканакис и не раздался его леденящий душу крик: 

– Гор-рит, Клар-ра! Гор-рит!

16

Услышав вопли кота и увидев, как из окна кухни валит густой дым, в толпе решили, что это пожар. Но Клара сразу смекнула, что к чему и помчалась домой.

Как смерч, взлетела она по винтовой лестнице на второй этаж и, топая башмаками, ворвалась на кухню, лелея в душе надежду, что котлеты еще удастся спасти. Но, (увы!) ее постигло глубокое разочарование.

– Эх, Маканакис ты, Маканакис, дурья твоя башка! – с горечью молвила Клара. – Что ж ты меня раньше-то не позвал!

В глубокой депрессии, она подошла к холодильнику, распахнула дверцу и вытащила кастрюльку с позавчерашней вермишелью. Сняв крышку, она запустила в кастрюлю здоровую руку и, ухватив пучок вермишели, отправила себе в рот. Опустошив кастрюльку, Клара, в крайнем возбуждении, съела две больших жирных селедки, уплела дюжину конфет «Мотины глазки» и выпила пять страусиных яиц.

– Ну, Аська, погоди! – мстительно произнесла Клара, прищуривая глаза. – Ты у меня еще попляшешь!

В порыве безудержного гнева, она уплела небольшой жбанчик квашеной капусты и, мало-помалу, взяла себя в руки. Затем съела еще полкило ветчины и успокоилась окончательно.

Между тем Ася и зеленый крокодил шагали по баобабовой аллее. Постепенно они уменьшались в размерах и, наконец, скрылись совсем – возможно, снова зашли за угол, или же заглянули в какое-то кафе.

Оправившись от потрясения, Клара принесла из чуланчика ведерко с картофелем и стала подумывать о том, чтобы такого эдакого сварганить на обед.

17

Тем временем поэт в малиновых шароварах вышел на баобабовую аллею. Увидев возле Клариного дома возбужденную толпу, он тотчас достал блокнот и стал брать интервью.

Новости – сногсшибательные!

Одна дама, весьма почтенной наружности, рассказывала, что сегодня, поздним вечером, какой-то злонамеренный крокодил откусил молодой женщине левую руку. Однако другая, также внушающая всяческое доверие дама, заявила, что крокодил откусил вовсе не левую руку, а правую ногу. И что все это безобразие творилось ранним утром, чему свидетелем был ее собственный муж.

В результате журналистского расследования выяснилось, что этой ночью (или, может быть, днем?) поблизости сгорел дом, и в нем была обнаружена полуживая женщина и огромный рыжий кот с красными глазами.

На следующий день в «Панамских вестях» вышла сенсационная статья под броским заголовком: «Молодая женщина с откушенной головой в руинах сгоревшего дома». Была помещена также и фотография несчастной жертвы, но, разумеется, без головы. Несколько дней по всей Панамии только и толков было, что об этой загадочной женщине, но затем подоспело известие о подводной лодке инопланетян в водах панамского залива, и эти события отошли на второй план.

Не желая касаться истории с инопланетной субмариной, мы хотели бы, в нескольких кратких словах, завершить наш правдивый рассказ.

Итак, Кларин дом и по сей день стоит на том же месте. (Ибо, несмотря даже на сенсационное сообщение «Панамских вестей», сгорели все-таки котлеты). Сама Клара чувствует себя превосходно. Ее совершенно перестали мучить головные боли. И, вместе с тем, у нее отпало всякое желание дергать крокодилов за нос. На месте откушенного пальца у Клары вырос новый палец, еще даже лучше прежнего. Маканакис стал получать от своей хозяйки самые лакомые кусочки, и она частенько гладит его за ухом, причем исключительно по шерстке. Но, как ни странно, старина Маканакис стал еще обидчивей, чем прежде. Ему все чудится, что он недостаточно оценен в этой скоротечной жизни, что его мало любят и уважают.

(Вот вам еще один панамский парадокс!)

Да, кстати! Поговаривают, будто бы недавно Маканакис исцарапал морду одному распоясавшемуся крокодилу, когда тот без должного уважения отозвался об его хозяйке в какой-то таверне.