И снился Конфеткину сон – будто он идёт лесом, стоит густая полутьма, и из-за дерева выходит тигр. И вдруг видит комиссар, что это вовсе и не тигр, а русский витязь. И этот витязь падает перед ним на колени и, простирая к нему руки, говорит:

– Господом Богом, вседержителем мира, молю тебя: спаси мою дочь, Людмилу!

– Не печалься, отец, – отвечает ему Конфеткин. – Спасена будет дочь твоя.

Он бережно касается руки воина и поднимает его на ноги.

– Негоже храброму воеводе стоять передо мной на коленях, – ласково журит Конфеткин.

Он идёт дальше по лесной тропе, а витязь снова превращается в тигра и следует за ним по пятам. Из-за другого дерева выходит женщина с лицом, исполненным невыразимой скорби, а за ней, весело хрюкая и виляя хвостиками, бегут два розовых поросёночка. Страдалица бухается перед ним на колени:

– Сжалься над моими малыми детками, о, спаситель мира! – молит она. – Пожалей моих детушек, не дай им быть зажаренными на вертеле злого волшебника!

– Вставайте, матушка, – ласково отвечает он. – Негоже стоять Вам предо мной на коленях, словно перед кем-то великим.

– Воля твоя, батюшка, – а не встану, – упрямится женщина, мотая головой. – Не поднимусь, пока ты не дашь слово, что смилуешься над моими детишками.

– Хорошо, матушка. Обещаю вам свое заступничество, – успокаивает её Конфеткин. – А теперь поднимайтесь, прошу вас…

Он протягивает к женщине руку, желая поднять ее с земли, в этот миг замечает, как из-под трухлявого пня выползает змея. Сейчас она кинется на него и укусит его за руку, протянутую к женщине. И тут на змею прыгает тигр и перегрызает ей горло.

Потом Конфеткин выходит на берег реки. У горизонта сияет ослепительно белое солнце, а рядом с ним, словно нарисованный кистью художника, стоит злой великан в короткой тунике и черной юбке с рваными, как у кленового листа, краями. Концы юбки полыхают красным огнём. На тонких ногах великана – чёрные лосины. Великан движется по небу, заслоняя собой солнце, и от его зловещей фигуры на землю падает холодная мертвящая тень.

Внезапно перед колоссом возникает могучий витязь, и злой демон мечет в него трезубец, на концах которого трепещут желтобрюхие змеи, но витязь взмахивает мечом и отсекает змеиные головы. Вторым ударом он пронзает мракобеса, и тот падает на колено, и из его груди начинает хлестать кровь. И кровь заливает весь горизонт, и она багровыми потоками стекает на землю, и всё пылает в кровавом огне, пронизанном лучами солнца. И демон валится с небес и исчезает в бордовой пучине. А солнце величественно всплывает над обновленной Землей, и Конфеткин уже стоит на белом облаке, и плывёт на нём по небу, опираясь на меч. И откуда-то свысока раздается звон колоколов, и льется прекрасная мелодия – торжественная и величавая…

И вдруг в этот стройный хор голосов врываются какие-то скрежещущие звуки, и он слышит грубый лающий голос:

– Эй, русшвайн! Подъем!

Он открывает глаза. Решетчатая дверца его клети поднята, и около неё расхаживают ланцепупы.

– Вставай, грязная, тупая русская свинья! – в бок ему вонзается конец плётки одного из этих типов.

Комиссар Конфеткин протирает глаза и мотает головой, пытаясь разогнать остатки сна. Холодный серый рассвет занимается над неведомой страной. И какой же он блеклый, невыразительный и тусклый по сравнению с его ярким, красочным сном!

Продолжение 16. Кое-что проясняется

Незадолго до того, как дружинники начали пировать в палатах великого князя, произошло одно знаменательное событие, о котором здесь следует упомянуть.  А именно.

Когда Ярослав Львович вошел в зал, он увидел жену и дочь (а они, как мы помним, были приглашены ко двору в числе прочих почётных лиц) и сразу направился к ним, а те устремились ему навстречу. Произошла трогательная сценка – внешне безыскусная, но наполненная самой нежной и трогательной любви: суровый витязь прижал к сердцу своих любимых женщин – сначала жену, а затем и дочь.

За время его отсутствия Людмила несколько похудела и стала не такой бойкой, как прежде: тиха, задумчива и как бы чем-то смущенная… Что ж, дети растут, меняются, подумал славный воитель. Давно ли, кажется, бегала под столом, наполняя хоромы смехом и гамом – а, поди ж ты, превратилась в какую лебедушку! Настоящая невеста на выданье!

От взора Людмилы – хотя её очи и были скромно потуплены – не укрылось одно немаловажное обстоятельство: некий прекрасный юноша (то бишь, Святослав Владимирович) не сводил с неё восхищенных глаз. Не в этом ли и крылась причина её смущения?

Среди гостей был и ещё один человек, смотревший на Людмилу далеко не безразличными глазами – то был мужчина, посвятивший всю свою жизнь поискам женского идеала и так и не нашедшей его до сей поры…

Людмила же была при дворе великого князя впервые, и посему Владимир Всеволодович представил её некоторым гостям – в том числе своему сыну, Святославу Владимировичу, и сводному брату, Толерант Леопольдовичу.

Последний с первого взгляда вызвал у Людмилы брезгливое чувство. Когда же её знакомили с князем Переяславским…

О, боги! Нежные щечки её пылали, а взгляд прекрасных глаз сиял такой лаской и чистотой! И Святослав Владимирович отвечал ей таким глубоким и проникновенным взором! Даже и слепому стало бы ясно в эту минуту, что великая богиня Лада, жена Сварога, осветила с горних вершин своею небесною любовью сердца этих молодых людей.

Толерант Леопольдович слепцом отнюдь не был. И он заметил все: и взгляды молодых людей, излучавшие такую нежность, и румянцы на их лицах, и их любовный трепет… Кровь кинулась ему в голову, а в сердце вошло ядовитое жало ревности.

Впрочем, князь Толерант Леопольдович постарался ничем не выказать своих чувств, и это, отчасти, ему удалось. Разве что лицо его перекосилось так, словно он раскусил кислую ягодину. Но поскольку такое выражение лица Толерант Леопольдовича уже давно не могло никого удивить – этому не придали особенного значения.

На следующий день Толерант Леопольдович появился в доме воеводы.

– Ну, с чем пожаловал? – не слишком-то приветливо встретил его Ярослав Львович, когда незваный гость преступил порог его дома. – Ведь ты же грозился давеча уйти в Тмутаракань? Я-то думал, и след твой уже простыл.

– Дело есть, – хмуро проронил Толерант Леопольдович.

– Ну, проходи, коли так, – пригласил в хоромы Ярослав Львович и кликнул ключницу. – Прасковья! Принеси-ка нам чаю!

Князь Тмутараканский снял шапку, вошёл в светёлку и уселся за стол; не говоря ни слова, выпили по чашке чаю. Толерант Леопольдович знал, что воевода его не слишком-то жалует, и никак не решался приступить к делу.

– Ну? – поторопил воевода, глядя на гостя колючим взглядом. – Зачем явился-то? Говори, не тяни коня за хвост.

Толерант Леопольдович нервно переплел пальцы рук. Он налил себе ещё чашку чая, сосредоточенно подул на него и перелил в блюдечко. Затем сделал небольшой глоток, пробуя на вкус… Мигнул глазками, отодвинул блюдце в сторону…

– Дочь твоя, Людмила Ярославна, как я погляжу, уже девка на выданье, – начал он, не отрывая взора от узоров на скатерти.

Ярослав Львович, не ожидая такого поворота, удивленно вскинул бровь:

– И что же?

– Так я ж и толкую: девка-то у тебя в самом соку. Всем взяла. И красива, и румяна, и бела. В самую пору её замуж выдавать.

– Погоди, погоди. Я что-то никак в толк не возьму. Ты что же это, никак сватать её пришел?

Князь Тмутараканский поднял на воеводу жгучий взгляд:

– А коли и так?

– И за кого же? За сына своего, Ивашку?

– Да при чем тут Ивашка? – насупился гость. – Зелен еще он. Ей надобен муж посолидней.

– И кто же это?

Толерант Леопольдович часто-часто замигал.

– Погоди, погоди… – вдруг осенило воеводу. – Да уж не сам ли ты в женихи метишь?

Гость поднял голову, впился в лицо воеводы горящими глазами:

– А кабы и так? Чем я не жених? Род наш древний, от самых Аскольдовичей идет. И, как-никак, довожусь братом великому князю! Того и гляди, сяду на княжение в Новгороде, али Суздале. Так что с таким зятем не зазорно породниться никому! А дочь твою я в шелка заморские одену, в бархат да парчу. Золотом ее, жемчугами да самоцветами осыплю. Пуще жизни своей любить буду!

– Так вот оно, значит, что…– раздумчиво промолвил Ярослав Львович. – Сжил, значит, со свету трёх жен – а теперь и за Людмилу мою решил взяться?

– Ну, это ты зря так, Ярослав Львович. Напраслину на меня возводишь, – запротестовал Толерант Леопольдович. Он загнул мизинец на левой руке: – Первая моя жена, Лада Любомировна, хворая была, вот и умерла по болезни. И я тут ни причем. А вторая, – Толерант Леопольдович загнул другой палец, – Смиляна Бояновна, пошла погулять в лес и утонула в болоте. Это уж она сама виновата, я ее за локоток в трясину не тянул. Ну, а третья, – к безымянному пальцу присоединился и средний, – съела негодных волнушек и отравилась. Тут повариха недоглядела – моей вины тоже нет.

– И какой же конец ты уготовил моей дочери? Аль не надумал еще?

Разговор, как и предполагал Толерант Леопольдович, не клеился. Воевода нахмурил чело:

– Да и рано ей замуж еще. Пусть в девках посидит, на родительских хлебах.

Здесь необходимо отступить несколько назад и сказать несколько слов ещё вот о чём.

Ещё до появления Толерант Леопольдовича в хоромах воеводы, у забора его дома прохаживался Святослав Владимирович, надеясь на то, что Людмила, быть может, выйдет погулять на улицу и он увидит её. Заметив, как его дядя подъезжает к дому на своем коне и желая избежать с ним встречи, он поспешно спрятался за одним из каштанов. В это же самое время Людмила (и случаются же в жизни такие совпадения!) и впрямь решила подышать свежим воздухом. И с той же тайной мыслью: как знать, а не повстречается ли ей где-нибудь по дороге Святослав Владимирович? Однако едва она сошла с крыльца во двор, как увидела в воротах князя Тмутараканского и, пока он не заметил её, выполнила искусный маневр, подобный тому, какой совершил перед этим Святослав Владимирович: скрылась от него глаз за одной из хозяйственных пристроек.

Таким-то вот образом, Толерант Леопольдович, словно сам чёрт, от которого все шарахаются в разные стороны, прошел в дом воеводы.

Убедившись, что угроза миновала, Людмила выскользнула со двора. Белой лебедушкой поплыла она по улице Никиты Кожемяки. И… О, Лада, покровительница всех влюбленных! Что же зрят её прекрасные очи? Из-за каштана выходит Святослав Владимирович!

Щечки Людмилы Ярославны вспыхивают ярким румянцем. Сердечко её замирает и начинает взволнованно трепетать. Девушка невольно замедляет шаги, а Святослав Владимирович подходит к ней всё ближе и ближе… Вот он уже останавливается перед ней.

– Доброго здравия, Людмила Ярославна, – произносит влюбленный молодой человек, с почтительным поклоном прижимая ладонь к сердцу.

– Доброго здоровья, Святослав Владимирович, – чуть слышно выдавливает из себя смущенная Людмила.

Её рука ищет опоры и находит плетень. Ибо в этот момент девушка действительно нуждается в опоре – ей вдруг кажется, что земля начала уплывать из-под её ног.

А Святослав Владимирович смотрит на неё ясными очами, проницающими в самое сердце. И дочь воеводы поднимает голову и отвечает ему взором, сияющим самой чистой и преданной любовью. На устах молодых людей расцветают улыбки. Их взгляды столь глубоки и столь красноречивы, что уже не требуется никаких слов.

Так и стоят они у плетня, словно два невинных голубка, не замечая бега времени.

– Далеко ли путь держите, Святослав Владимирович? – размыкает девушка свои медовые уста.

– Держу путь? – запинаясь, переспрашивает храбрый витязь.

Он смущенно потупляет голову и его взгляд приковывается к носкам своих сафьяновых сапог.

– А держу я путь к Вам, Людмила Ярославна… Стою вот тут в засаде, да всё выглядываю, не выйдете ль вы погулять?

Слова князя Переяславского льются в сердце юной девы, словно сладчайший бальзам. Ее личико пылает, охвачены жаром даже мочки ушей.

– Милы вы мне, Людмила Ярославна, – признается ей Святослав Владимирович. – Как увидел я вас на пиру у своего батюшки – так с той поры места себе не нахожу. Все время желаю видеть вас, быть рядом с вами.

Она склоняет свою головку ещё ниже и, кажется, уже совсем не дышит. До чего же прекрасен звук этого голоса, какая волшебная музыка разлита в его словах. Боже, какое это счастье – стоять рядом с этим человеком!

– Это, наверное, Доля, Людмила Ярославна, – вздыхает юноша. – Любы вы мне. И, коли будет на то ваша воля, приходите вечером к Белому Камню.

По стародавним преданьям, Белый Камень бросила на землю с небес сама Богиня Лада. И с тех пор стоит он на высоком берегу, с которого открывается восхитительный вид на великую реку Руссов.

Камень этот похож на огромное гладкое яйцо – место паломничества всех влюбленных. Они приходят сюда на закате дня, и бродят тут, под высокими звездными небесами. И если добрый молодец зовет девушку к Белому Камню великой богини Лады, то это означает лишь одно: он предлагает ей своё сердце.

– Придете ль, Людмила Ярославна?

Святослав Владимирович, замирая, ждет ответа. Безотчетным движением он протягивает к ней руку, и девушка опускает пальчики в его раскрытую ладонь. И с её уст срывается едва слышное:

– Да.

И надо же! Именно в этот момент со двора воеводы выходит надутый, как сыч, Толерант Леопольдович. Он замечает влюбленных и…

О, какие змеи вдруг подняли головы и зашипели в груди князя Тмутараканского!

Мало того, что он, Толерант Леопольдович, посрамлен племянником на поле боя! Так и здесь, на поле любви, этот молокосос опять берет над ним верх!

Через три дня после этих событий порог воеводы переступил и князь Переяславский. На сей раз воевода встречал гостя с приветливой улыбкой:

– Ну, с чем пожаловал к нам, добрый молодец?

Он относился к нему, как к сыну и был рад его приходу.

– Да я… это… того… – сказал Святослав Владимирович, густо краснея, – пришел вот просить у Вас руки Вашей дочери, Людмилы Ярославны… Люблю я её – пуще жизни. И желаю, чтобы она стала мне женой.

Этот разговор происходил в послеобеденную пору. Солнце сияло высоко в лазоревом небе – стоял один из тех тёплых благодатных деньков, которые дарит нам на прощание золотая осень.

Кроме воеводы и князя Переяславского в горнице присутствовали ещё два человека: мать Людмилы, Татьяна Родионовна, и старая добрая няня, Пелагея. Обе женщины были прекрасно осведомлены о сердечных делах Людмилы и были рады приходу Святослава Владимировича.

Поскольку денек выдался тёплый, окна в горницу открыли, и это обстоятельство, как мы увидим вскоре, сыграло фатальную роль.

Выслушав князя, воевода обменялся с женой понимающими улыбками.

– А как же Людмила? Люб ли ты ей? – осведомился отец.

– Да, – сказал князь.

– Ну, коли так… Кликни-ка её сюда, Пелагеюшка.

Через минуту, опустив очи долу, в комнату вплыла дочь воеводы, сопровождаемая старой няней.

– Глянь-ка, какой сокол к нам залетел, – сказал отец дочери, лукаво улыбаясь. – Знаешь ли, зачем он пожаловал?

– Зачем, батюшка? – едва слышно, пролепетала Людмила.

– Да вот, молвит, что любит тебя пуще жизни и желает, чтобы стала ты его женой.

Услышав эти речи, Людмила вспыхнула, как мак, и закрыла лицо руками.

– Ну, что скажешь, дочка? Пойдешь ли за Святослава Владимировича?

– Да, – выдохнула девушка сквозь ладошки.

– Воля твоя. Коли по сердцу он тебе, то, видит Бог, и мы с матерью перечить не станем. Подойдите к нам, дети.

Молодые люди приблизились к воеводе и его жене. Они опустились перед ними на колени. Ярослав Львович возложил руки на головы молодых людей, даруя им свое родительское благословение. Примеру воеводы последовала и его жена. Когда влюбленные поднялись с колен, Ярослав Львович сказал:

– А теперь, дети, обменяйтесь кольцами в залог вашей любви.

Молодые люди обменялись колечками, и воевода возгласил: 

– Отныне вы – жених и невеста!

Едва он произнес эти слова, как за окном послышался какой-то шум и в горницу, хлопая крыльями, влетел ворон.

– Кыш! Кыш! – замахал на него руками Ярослав Львович.

Однако проклятая птица, не желая улетать, стала кружить по комнате, громко каркая и словно даже насмехаясь над людьми. Тогда в неё стали кидать, чем попало. С большим трудом ворона удалось выгнать, и тотчас же за ним затворили окно.

Присутствующие постарались не придавать этой зловещей примете большого значения, однако же чёрная тень дурного предчувствия легла на их сердца.

Продолжение 12. Чёрная вдова

Мастер Тэн

Они вошли в уютный дворик. Навстречу им с веселым лаем выскочила собака. Она стала петлять вокруг комиссара и его спутницы, вычерчивая разные фигуры. Следом за дворнягой с важным достоинством выступил и золотистый кот. Он ограничил изъявление своих дружеских чувств тем, что нежно потерся симпатичной пушистой мордашкой о ногу Конфеты.

На посыпанной жёлтым песком дорожке появился молодой человек в белой сорочке, расшитой синими узорами. Он был широк в плечах и хорошо сложен. Под изящным, с небольшой горбинкой, носом, висели роскошные «казацкие» усы. Ясные васильковые глаза на его красивом благородном лице светились радостью и добродушием. Было в чертах лица юноши нечто сродное с лицом девушки, и потому комиссар решил, что перед ним – ее брат.

– Мир вашему дому, – приветствовал юношу Конфеткин.

– Мир и тебе, о, славный витязь, – приложив руку к сердцу, с достоинством поклонился человек в сорочке-вышиванке. – Да будут прямыми твои пути, и да будет остер твой праведный меч. Давай-ка сюда кувшин.

Он протянул руку за кувшином, и комиссар увидел на тыльной стороне его кисти знакомый рисунок: изображение солнца с расходящимися лучами.

– Возьми-ка его, дочка, – распорядился юноша. – У нас с гостем дела.

Он взял у Конфеты сосуд с водой и передал его девушке.

Уж не ослышался ли комиссар?

Неужели эта красавица и впрямь была его дочерью? Видя недоумение на лице своего гостя, молодой человек усмехнулся в усы:

– Не удивляйся, о, храбрый витязь. Это – моя дочь, Лада. (Конфеткин учтиво поклонился девице). А я – мастер Тэн. Во всяком случае, под таким именем меня знают в здешних краях. Ты же, насколько я понял, комиссар Конфеткин?

– Он самый, – подтвердил комиссар. – Я пришел к вам от Олиной мамы.

– Ну, и отлично! Прошу к столу, комиссар, – мастер Тэн сделал радушный жест рукой вглубь двора, посторонился. Конфеткин прошел мимо него и двинулся по песчаной дорожке, пролегавшей в тени плодовых деревьев, под которыми росла сочная зеленая трава. Хозяин дома шествовал за ним следом. Как и во всем селе, во дворе росло великое множество цветов. Сам же участок находился на холме, и с него открывался восхитительный вид на близлежащие окрестности.

За хатой, под сенью ветвистой яблони, стоял дубовый стол. Комиссар приблизился к нему и, обогнув, уже хотел, было присесть на скамью, когда из-за угла хаты выплыла молодая красивая женщина. С ее плеча свисала тугая коса, а надо лбом сияла корона. Поступь была чинной, величавой. Сарафан из цветной парчи с широкими узорчатыми рукавами и высоким узким пояском, сиял живыми звонкими красками. В руках эта богиня несла поднос с глиняным кувшином, ножом, чашками и караваем белого хлеба.

Красавица величаво приблизилась к мужчинам, поставила поднос на стол и в пояс поклонилась Конфеткину.

– Отведай нашего угощения, о, добрый витязь.

Голос у нее был нежный, мелодичный. Короткость, целомудрие, смирение и покой лучились в каждой черте этой юной царицы. Пораженный ее неземной красой, комиссар потупился и произнес:

– С удовольствием…

– Это моя жена, Маша, – представил супругу мастер Тэн. – А это – комиссар Конфеткин. Он – светлый воин.

– Вижу, – напевным звонким голосом произнесла тетя Маша, с интересом поглядывая на комиссара. – Жаль, что таких рыцарей сейчас осталось не так уж много.

– Но они есть, – сказал мастер Тэн. – И пока они существуют – не всё утрачено.

Тетя Маша легким наклонением головы выразила свое согласие с мнением мужа. Она одарила Конфеткина по-матерински ласковой улыбкой. Мужчины уселись на дубовые скамьи. Тётя Маша наполнила кружки свежим парным молоком. Мастер Тэн отрезал ножом несколько кусков хлеба с хрустящей румяной корочкой.

– Приятного аппетита, – сказала тётя Маша.

– Спасибо, – поблагодарил Конфеткин.

Он почему-то чувствовал себя немного сконфуженным.

– Ну, не буду мешать вашей беседе, – сказала тетя Маша и, ласково улыбнувшись, удалилась. Мастер Тэн воздел руки к небесам:

– Отче наш! Ты, который удерживаешь в бездне обитель нашу, творя жизнь и красу великую, давая тепло и жизнь детям своим. Славу творим Тебе!

Он преломил хлеб и протянул ломоть комиссару:

– Подкрепись перед дорогой, о, светлый витязь.

Никогда еще комиссару не доводилось есть такого вкусного хлеба и пить такое вкусное молоко!

– Ну и вкуснятина! – воскликнул Конфета, уплетая пышный ломоть за обе щеки и запивая его молоком. – В чем тут секрет?

Мастер Тэн улыбнулся:

– А секрет в том, что мы живем в благословенном краю, и эта пища приготовлена с добрым и открытым сердцем.

Через некоторое время они насытились, и Конфета, по неискоренимой мальчишеской привычке, утер губы рукой.

– Ну, наелся? – благородное лицо мастера Тэна осветилось доброжелательной улыбкой.

– Да. Спасибо.

– Вот и славно.

Хозяин дома сдвинул посуду на край стола.

– А теперь давай потолкуем о наших делах… – он бросил на комиссара проницательный взгляд. – Так, говоришь, ты пришел от тёти Лиды?

– Да. И она сказала, что вы поможете мне.

– И что же ты хочешь?

– Я ищу украденного медвежонка. Тётя Лида умерла… Однако после своей смерти она спустилась с небес и подарила своей дочери игрушку – плюшевого медвежонка.

Произнося эти слова, комиссар краем глаза наблюдал за своим собеседником, пытаясь предугадать его реакцию: не сочтет ли тот его сумасшедшим? Однако мастер Тэн лишь задумчиво пощипывал свой ус.

– В ту же ночь госпожа Кривогорбатова, приняв облик воздушного чудища, вторглась в комнату несчастной девочки и похитила у неё медвежонка…

– Так, так…– сказал мастер Тэн. – Старая ведьма опять взялась за старые трюки… Ладно, я тебе помогу… Тем более, что об этом просила и Олина мама. Однако основную работу придется выполнить тебе самому. А это нелегко и опасно для жизни. Готов ли ты к этому?

– Да, – сказал комиссар.

Он произнес это слово твердо, без пафоса. Мастеру Тэну понравился его сдержанный ответ.

– Хорошо. А теперь расскажи мне поподробнее об этом деле.

С легким сердцем поведал комиссар сидящему перед ним человеку обо всем, что приключилось с ним, начиная с того момента, как он подслушал разговор Оленьки и её отца в кафе «Незнайка».

Продолжение 11 Нити любви