На дурьем озере

Из лужи Горелик вышел весь измазанный грязью, спесивый и злой как тысяча чертей. Он одолел своего противника, и теперь в его груди бушевала буря – запоздалая буря слепой ненависти к шутнику-затейнику Белиберде. Он поискал глазами этого мерзкого карапуза, воинственно почесывая кулаки. Его обидчик трусливо прятался за спиной Клеопатры.

– Ну, шо ты там ховаешься за мамкиной юбкой, герой? – грозным тоном произнес Горелый. – А ну, выходи!

Белиберда опасливо высунулся из-за спины Клеопатры:

– Ага! А ну, как драться начнешь. Гляди, какой сердитый! Аж мороз по коже дерёт!

Клеопатра погладила Белиберду по голове.

– Не бойся, сынку, мамка тебя в обиду не даст, – она погрозила Горелику пальцем. – А ты смотри у меня, Добрыня Никитич. Только тронь маленького хоть пальцем – раздавлю, как козявку – и ша.

Белиберда прижался щекой к мамкиному бедру, держась за ее подол и изображая собой невинного херувима.

– Пускай отдаст пиджак, – отрезал Горелый упрямым голосом. – Или я за себя не отвечаю.

– Ладно, сынку, отдай Илье Муромцу его приз, – сказала Клеопатра.

Белиберда снял пиджак и протянул его Горелику:

– Так уж и быть, дарю на память. Носи!

Надев пиджак, новый чемпион Чёртовни снял с головы дурацкий колпак и сунул его в карман – придет час, и он еще напялит его на голову какому-нибудь салабону…

После боя в луже с ним произошла удивительная метаморфоза – в какой-то мере подобная той, что свершилась с ним в Железном Змие. Он вышел как бы из некой прострации, обрел былую уверенность в себе, в своих силах. И понял, что за место под новыми небесами тут надо драться точно так же, как и в его прежнем мире – давить, давить всех, кто слабее тебя! Вот, он отметелил Толяна – и его сразу зауважали, с ним стали считаться! И сейчас он смотрел на прочих бесов уже свысока, ему даже начало казаться, что он как-то вырос, раздвинулся вширь…

Между тем, победителя окружила шумливая ватага демонов. Одни похлопывали его по плечу, другие пожимали руку.

– Дай пять!

– А здорово, братишка, ты его уделал!

Горелый приосанился, принимая развязный и высо犀利士 комерный вид. Он небрежно махнул ладошкой:

– Ерунда… Я еще и не таким уродам рога обламывал… Закурить не найдется?

Кто-то из бесов протянул ему сигарету, второй услужливо чиркнул спичкой, поднес огонек. Горелику это понравилось. Похоже, тут жить можно. И даже жить неплохо! Если в дальнейшем сколотить шайку шустрых бойцов…

– Ну, будем считать, первый экзамен твой питомец выдержал с честью, – заметил прыщеватый, обращаясь к Клеопатре.

– Не удивлюсь, – раздался льстивый голосок, – если он и самого Соплю обработает!

– Ну, Соплю – это навряд ли, – усомнился красномордый. – Уж больно Сопля крут…

– Что? – загорелся Горелик, закатывая рукава. – А ну, который тут Сопля?

– Я! – сказал худой долговязый бес с длинной насмешливой улыбкой. – Желаешь стукнуться со мной, братишка?

Он приподнял верхнюю губу и презрительно цыкнул сквозь зубы.

– Как-нибудь в другой раз, – вмешалась Клеопатра. – А сейчас нам пора двигать. Адью, спортсмены!

Мамка со своим выводком отошла от лужи.

– Послушай, ты, Добрыня Никитич, – сказала она Чемпиону. – Тебя не дергают – не дрыгай ногами. Усек?

– Да я бы этого Соплю…

– Ша, я сказала! Глохни! И скажи мне спасибо, что я тебя увела. Иначе бы ни один хирург тебя не склеил.

– Слушайся мамки – и все будет тип-топ, – назидательным тоном вставил Белиберда. – Мамка – она голова!

– Золотые слова! – воскликнула Клеопатра.

У лужи вновь началась какая-то возня. Из оконных проемов Дворца Культуры посыпалась похабная матерщина. Клеопатра почесала зад:

– Ну, шо, орлы? Какие будут конструктивные предложения? Надо отметить победу Палёного. Кто за?

– Я! – воскликнул Белиберда.      

– Ну, и?                                                         

– Предлагаю завалиться к Мохнатому!

– Ну, нет, – сказала мамка. – Мохнатый – это не тот уровень, слишком мелко для нашего ранга! Нам надо что-то поэлитарней – шоб мы могли и забуриться поглубже – и культурно отдохнуть.

– А как же Глиста? – усомнилась Белла. – Не осерчает, если мы не выйдем цимбель собирать?

– Глисту я беру на себя! – сказала Клеопатра. – Мы с ним живем во как, душа в душу! – она скрепила ладони в замок, демонстрируя этим свое единение с Глистой. – Так что предлагаю двинуть прямо на дурье озеро и оттянуться там по полной программе. Кто за? Против? Воздержавшиеся?

Путь к дурьему озеру был недалек.

Бесы вышли за околицу, которая началась сразу же за центром, и пошли по топкой низине, поросшей пучками болотной травы. Горелик был немало удивлен тем, что они не проваливались в трясину, но скользили над ней, словно призраки. На некоторых кустах росли красные ягоды, похожие на малину. Но были ли они съедобны? Тут и там лежали камни, и возле них торчали воткнутые в землю палки. На болоте вспыхивали красные огни.

У одного из валунов Клеопатра остановилась, выдернула палку из земли и постучала по камню. Через минуту-другую камень задвигался и провернулся, словно некая заслонка, вокруг своего края, открывая как бы канализационный колодец. Из колодца брызнул столб чадящего огня и показался долговязый черт с вилами в руке. Он высунулся по пояс над поверхностью болота.

– Ну, чего надо? – спросил чёрт.

– Забалабасить, – сказала Клеопатра.

– А это шо за змей? – чёрт указал вилами на чемпиона Чертовни.

– Это Горелый, парень Глисты. Только что он обломал рога Толяну. Он потом отработает.

– Ладно. Заваливайте.

Чёрт исчез под землей. Белиберда приблизился к люку, и на него упали красные отблески огня. Он повернулся спиной к колодцу, опустился на колени, вытянул одну ногу прямо в пламя, опустил ее вниз, нащупал ею ступеньку и стал спускаться в подземный мир. За ним последовала Белла.

– Ну? А ты шо стоишь, как целка? – сказала Клеопатра Горелику. – Особого приглашения ждешь, чи шо? Давай, ныряй, чемпион!

Горелик опасливо приблизился к открытому люку и осторожно вытянул руку вперед. Ее объяло пламя, но боли он не почувствовал. Тогда он полез в подземелье, охваченный преисподним огнем.

Он двигался по вертикальной лестнице, в маслянистом чаде и красных языках пламени. Над ним переступали со ступеньки на ступеньку кривые ноги Клеопатры, едва не наступая подошвами грязных полусапожек ему на голову. «Ну, пошевеливай маслами! – покрикивала мамка. – Не задерживай поступательное движение трудящихся масс!»

Метров через пять, или, может быть, семь, спуск окончился и Горелик оказался на небольшом каменном пятачке. Следом за ним со ступеньки спрыгнула и мамка. Сбоку от входа стоял обшарпанный стол. За ним сидели два обнаженных черта и играли в карты. Их вилы были прислонены к стене, словно винтовки солдат, находящихся в караулке. Один из них был тот, что впускал их в эту нору. На столе стояла наполовину опорожненная бутылка, два стакана, валялась разорванная пачка папирос. У потолка висело колесо, сидевшее на длинной оси, наподобие корабельного штурвала.

Стражники доиграли партию, и выигравший черт ударил проигравшего картами по носу.

– Ну, чо, все спустились? – спросил проигравший страж, почесывая нос.

– Так точно, – отрапортовала Клеопатра.

Охранник поднялся с места и начал крутить колесо. Второй чёрт заметил наставительным тоном:

– Только там аккуратненько. А то загремите к Червлёному.

– Не боись, батяня. Не первый год замужем. Все будет хоккей и сеньки вери мяч! – сказала Клеопатра и пошла с Паленым в подземный кабак по уклонным каменным ступеням. Впереди, в чадящем красном мареве, двигались Белла и Белиберда.

– А что это за тип – Червленый? – спросил Горелик.

– Ого! Большой перец! – Клеопатра вскинула палец. – Он заворачивает всеми делами в зоне Ч.

– А мы где?

– На уровне Г. У нас тут за главного Глиста.

По мере продвижения бесов вглубь этой каменной клоаки проход расширялся, превращаясь в обширную пещеру. Стены были изрезаны множеством трещин, расселин, низких уступов и нор. На полу громоздились острые камни и валуны, тут и там зияли провалы, ямы, колодцы. Впереди блестело озеро, и его берег был усеян фигурами бесов.

– Держись, сынку, подальше от этих чертовых ям, если не хочешь загудеть к братве Червлёного, – предупредила Клеопатра, с опаской обходя вертикальные скважины. Она обогнула колодец, скрывающийся за одним из валунов. Из его недр, словно из печной трубы, валил черный дым, и в нем потрескивали красные искры. Горелик ощутил дыхание ужаса. Он невольно отшатнулся от провала, прижимаясь ближе к стене.

Не прошли они и десяти шагов, как из расщелины выкатилась хмельная компания уродливых карликов. Они являли собой убогое зрелище: рожи землисто-лиловые, припухшие, вместо одежды – грязное засаленное рванье. Клеопатра окликнула их бравым голоском:

– Откуда, братишки?

– От Мохнатого! – бодро откликнулся один из пьяных обитателей преисподней.

На его лице играла блаженная улыбка идиота. Багровый рубец – возможно, от удара секиры или топора – пересекал его лоб, щеку и подбородок. На месте глаза зияла ужасная дыра. Одно бедро было вывернуто, и поэтому при каждом шаге бесу приходилось выворачивать ногу. Остальные братишки имели каждый свое уродство – тот был горбат, этот покрыт страшными язвами, иной имел физиономию, схожую со свиным рылом или птичьей головой. Были в среде этих отщепенцев и мужеподобные бабы, в облике которых уже не осталось решительно ничего женственного.

– Так што, решили сменить дислокацию? – балагурила мамка.

– А шо нам киснуть в одном месте? – словоохотливо ответил одноглазый. – Погудели в одном кабаке – теперь пора перебираться и в другой! Вишь, каких клёвых девочек с собой прихватили!

Он похлопал одну из мужеподобных баб по твердому заду:

– Девочки што надо! Шик-модерн!

Клёвая девочка взбрыкнулась:

– Убери лапы, уродина косоглазая! А не то второе моргало выколю!

– Ишь, кочевряжится, сучка! – с довольным видом флиртовал одноглазый, щипая бабу за бедро. – Недотрогу из себя корчит, падла! Ну, да мы и не таких ещё кобыл уламывали.

Озеро, к которому приближались бесы, походило на огромное серое пятно, разлитое в конце пещеры. От него исходил дурманящий запах сивухи. На берегу, покрытом галькой, возлежали отдыхающие. Иные сидели у невысоких камней или же стояли за валунами, служившими тут столиками. Бесы пили, закусывали, совершенно как в каком-нибудь кабаке. Гул голосов, взрывы хохота, возбужденные выкрики пьяниц тонули в сизой табачной дымке, скупо освещенной синей треугольной звездой, мерцавшей вдали. Некоторые из гуляк подходили к озеру, зачерпывали из него мутную жидкость в разнообразную посуду – бутылки, ведерки, графины или стаканы – и, пошатываясь, возвращались к своим подвыпившим корешам. Другие ложились прямо на живот у береговой линии и лакали из водоема, как собаки.

– Вот это жисть, а! – воскликнул Белиберда, потирая руки. – Страна Аркадия! Пей – хоть залейся!

Они расположились на свободном пятачке. Клеопатра достала из своего ридикюля стакан, бутылку и откомандировала малыша за выпивкой. Тот набрал сивухи из самогонного озера и вернулся к честной компании. Мамка наполнила стакан и обвела своих чертяк веселым взглядом:

– Дамы и господа! – сказала Клеопатра, приподнимая стакан. – Сегодня мы принимаем в наши ряды нового члена, аристократа и джентльмена… Так выпьем же за то, чтобы этот могучий член вписался в наш дружный запойный кружок. Пожелаем ему, чтобы он не загремел под фанфары к красным мутантам Червлёного или к титанам сектора Зет. Или, ещё того хуже – к ночным странницам бездн Мрака. Пожелаем ему удачи и отпадных глюков! Пусть косит цимбель во славу нашего славного батьки Глисты и кохает сладких девочек с мохнатыми хвостами в свое полное удовольствие!

Продолжение 25 Глюки

Загадка

Кто стучится в мавзолей
 С раскладушкою своей?
 Он – четырежды герой.
 Он – писатель молодой
 Кто даст правильный ответ,
 Тот получит десять лет.

Подсказка

Спутал

— Рота строиться! – гаркнул старшина Мамухин. – Так… Сейчас я погляжу, чем Вы там у меня на самоподготовке занимались … – Рядовой Иванов!

— Я!

— При какой температуре кипит вода?

— При ста градусах.

— Неверно. Вода кипит при девяноста градусах! Повтори!

— Но, товарищ старшина, ведь вы же не правы. Вода кипит при ста градусах…

Старшина Мамухин был человеком принципиальным и, если он бывал не прав, то умел признавать свои ошибки. Явление, конечно, небывалое в нашей Армии, но — хотите верьте, а хотите нет — а это было так. Поэтому он распустил роту и еще раз хорошенько проштудировал свои методички. Затем снова построил солдат.

— Слушайте все! Рядовой Иванов был прав: вода действительно кипит при ста градусах… А девяносто градусов – это я спутал. Девяносто градусов – это прямой угол.

Зачем мозги генералу?

Служил в одной летной части полковник Дубенко. Как-то раз делали ему операцию, связанную с трепанацией черепа. Вот вскрыли ему черепную полость, вынули мозги, и рассматривают их – что там у него не в порядке? Тут вбегает запыхавшийся лейтенант и с порога докладывает: «Товарищ полковник! Только что Вам присвоено звание генерала!»

— Закрывай череп! – кричит больной.

Врач:

— Погодите, мы же еще мозги не положили на место…

— А! Зачем мне теперь мозги?! Ведь я же уже генерал!

Солдатская байка

Поздний вечер. Околица села. Крайняя хата. Стук в калитку. Из окошка высовывается женская голова:

— Кто там?

— Сержант Иванов! Мы сбились с пути, пустите переночевать!

— Ты один?

— Нет, с ефрейтором!

Небольшая пауза. И затем:

— Хорошо, заходи! А Ефрейтора привяжи у забора.

Супруги Гвоздевы

Было коло трех часов пополудни, когда Геннадий Гвоздев – молодой инженер с темными жгучими глазами, львиной гривой и очень мужественным подбородком – вошел в свою квартиру, сбросил с ног пыльные туфли, проследовал из прихожей в залу и тяжело опустился на стул.

Геннадий Гвоздев чувствовал невероятную усталость. Он сидел, опустив на колени красивые руки, и ему не хотелось не то, что вставать, но даже и пальцем шевелить.

Но лежать – все-таки лучше, чем сидеть, не так ли? Вот сейчас он скинет с себя пропыленную одежду, примет душ, слегка перекусит и… и наконец-таки приляжет!

Но что же перехватить?

Изжарить яичницу? Пожалуй… Но как? Просто – или же с ветчиной? Пожалуй, лучше все-таки с ветчиной…

Э-эх! Не хочется вставать – ан надо! Надо! Ибо Геннадий Гвоздев – человек очень волевой. И уж если он себе что-то наметил – то исполнит непременно.

И вот наш герой уже стоит под струями прохладной воды; вот он уже растирает свое молодое, стройное тело мохнатым полотенцем; наконец, он объявляется на кухне и собственноручно жарит себе яичницу с ветчиной…

Аппетит у Геннадия Гвоздева – отменный. В два счета он уплетает яичницу, бутерброд, краснобокое яблоко, выпивает две чашки чая, съедает несколько конфет «Белочка» и «Кара-Кум», после чего ложится малость вздремнуть, а когда просыпается, то видит, что стрелки настенных часов приближаются к половине шестого.

Пожалуй, пора и вставать! Сладко потянувшись, Геннадий Гвоздев поднимается с дивана.

Тут следует отметить, что Геннадий Гвоздев – человек не только волевой, но и интеллигентный. И, как и всякий интеллигент страны Советов, довольно прилично играет в шахматы.

Так что, конечно, и удивляться тут нечему, когда на кухонном столике появляется шахматная доска с расставленными на ней фигурками, а за щекой нашего героя – новая конфетка «Кара-кум». Рядом с доской раскрыта и изрядно потрепанная книжица «Шахматы до Стейница»; в напряженной тишине Геннадий Гвоздев двигает по полю брани деревянные фигурки.

За этим занятием его и застает жена.

– О! И что это тут наш папка делает? Играет в шахматы? – приветливым голосом восклицает она, появляясь на пороге кухни с тяжелой сумкой в руке.

Геннадий Гвоздев хмуро передвигает по доске белого слона. Жена ставит сумку на пол. Рядом стоит дочь, уцепившись за подол маминого платья.

Лида подходит к мужу и ласково треплет его за чуб:

– Эй, Ботвинник, очнись!

Дочь уже пытается взобраться к отцу на колени. Геннадий Гвоздев отстраняет ее и сосредоточенно двигает по полю черного ферзя. Жена начинает вынимать из сумки продукты – хлеб, булку, яички, сливочное масло – и складывать все это возле доски!

Нет, в такой варварской обстановке решительно невозможно проследить за всеми нюансами шахматной партии! Так что Геннадию Гвоздеву поневоле приходится переместиться, вместе с шахматной доской, в иное место.

Этим местом оказывается диван под часами с ходиками, на котором он не так давно почивал.

Тут Геннадий Гвоздев благополучно оканчивает партию Пола Морфии победным матом. Затем пробует себя в роли Чигорина, Петрова, Алехина – выходит недурно! Время летит, как стрела: и глазом не успел мигнуть, а уже без четверти семь!

Ну-с, и что там присочинила на ужин его женушка? Какие такие блюда будут поданы ему, на сей раз?

Чинной поступью главы семейства, Геннадий Гвоздев вступает в епархию жены – на кухню.

Ба! А где же ужин?

Стол девственно чист. Если, понятно, не считать детской книжки-раскраски, которую Аленка, взобравшись с ногами на стул, разрисовывает цветными карандашами. Жены, как и ужина, нет!

Где же она?

Первое, что приходит на ум – это заглянуть в ванную. Так и есть! Жена укрылась от него своем излюбленном месте — в ванной! И, склонившись над тазиком, стирает там детские трусики, колготки и прочую мелочевку.

– Ну, и что там у нас с ужином? – осведомляется Геннадий Гвоздев, постукивая указательным пальцем по запястью левой руки. – Уже, между прочим, без пятнадцати семь!

– Спасибо за напоминание,– отвечает супруга, разгибая спину и утирая лоб мокрой покрасневшей рукой. – Но, к твоему сведению, я не реактивная.

Ответ – не слишком-то вежливый… но… Смирение! Вот еще одно из тех редких качеств, которыми обладает наш герой!

Ни слова не сказав жене в ответ на ее дерзкий выпад, Геннадий Гвоздев возвращается к дивану…

Стрелки часов монотонно волочатся по циферблату, и Геннадий Гвоздев смиренно возлежит на диванчике, почитывая Аргументы и факты (без особого, впрочем, интереса). Проходит пять минут… десять… пятнадцать! Когда же, наконец, его соизволят пригласить к столу?!

Ведь и ангельское смирение не безгранично! И когда наш герой вновь появляется на кухне, в воздухе начинает веять грозой.

Да и как не быть грозе, скажите на милость? Ужин просрочен на добрых сорок минут! А на кухне – тишь да гладь: ни жены, ни еды как не было, так и нет!

Но даже и в такой форс-мажорной ситуации Геннадий Гвоздев сохраняет спокойствие и толерантность. Скромно, очень скромно просовывает он свой нос в ванную и, смиряя раздраженные интонации в голосе, произносит:

– Лида… так я не понял? Мы будем сегодня ужинать, или нет?

– Обожди, – отвечает жена. – Достираю белье – потом…

– А нельзя ли,– предлагает Геннадий Гвоздев свой, альтернативный вариант,– сначала поужинать, а уже затем заниматься всей этой дребеденью?

– Нет,– отвечает жена, принимаясь за стирку. – Нельзя.

– И сколько же еще ожидать?

– Пока не достираю.

И вновь Геннадий Гвоздев выказывает себя весьма терпимым и покладистым семьянином. Он не вступает в перепалку с женой – просто стоит в дверях ванной, привалившись спиной к дверному косяку и скрестив руки на груди.

– Ну, что ты гипнотизируешь меня, как Кашпировский? – не выдерживает жена. – Уже скоро дырку прожжешь.

Не прерывая елозить в тазике какое-то там тряпье, она делает ему свое, встречное предложение.

– А хочешь, чтобы было быстрей – возьми, и помоги.

Что-о?! Помочь? Уж не ослышался ли Геннадий Гвоздев? Он с изумлением округляет свои ясные очи.

– То есть, ты хочешь, чтобы я… я… – Геннадий Гвоздев взволнованно постукивает кончиками пальцев по своей груди, пытаясь осмыслить эти в высшей степени странные слова,– занялся стряпней?!

– А что тут такого?

О, Боги!

Что тут такого! И она еще спрашивает? Она предлагает ему заняться своей, чисто женской работой – и не видит в этом ничего такого!

– Ну, хорошо,– говорит жена, разгибая спину; мыльная пена капает в тазик с ее тонких припухших рук. – Не хочешь готовить – возьми, достирай белье. А я, тем временем, что-нибудь приготовлю.

Физиономия Гвоздева цепенеет, как маска.

– Что? И это тебе не подходит? Ну, а Аленку-то ты мог пораньше из садика забрать? Или я, как Фигаро, должна повсюду поспевать сама?

Супруг производит легкое шевеление пальцами правой руки:

– Я не мог…

– Почему это? Это ж, как раз тебе по пути? А мне надо было еще сделать крюк. Или, может быть, забрать дочь с садика тебе тоже не позволяет твое мужское самолюбие?

Физиономия Геннадия Гвоздева вытягивается от изумления.

– Ну, ты даешь! Да ты хоть знаешь, где я сегодня был, а?!

– Где?

– На се-но-ко-се! – супруг произносит это слово четко, по слогам, чтобы жена как можно лучше уяснила его смысл. – Нас бросили на заготовку сена для коров! Понятно? И, к твоему сведению, я наломался там, как лысый черт!

– До такой степени,– с иронической смешинкой в глазах уточняет жена,– что у тебя уже не осталось сил, чтобы заскочить в садик за ребенком?

– А нас, к твоему сведению, не стали завозить на завод! – возражает Геннадий. – Нас, к твоему сведению, выкинули на Николаевском шоссе! А это, между прочим, – совсем в другом конце города!

– Ну, и во сколько же ты явился домой? – уличает супруга. – Я вижу, и посуда немытая, и диван – могу поспорить, на что хочешь – уже хорошенько примят…

– Неважно! Я навкалывался, как лысый черт! И теперь хочу есть! Есть! Понятно?

Он разворачивается и делает несколько спортивных пробежек по кухне. Ярость начинает закипать в его груди. И – прорывается наружу.

– Хорошо! – влетая в ванную, взрывается Геннадий Гвоздев. – Хорошо! Согласен! Пусть будет по-твоему! Ну, так что там тебе надо перестирать?! Трусы? Колготы? Где они? Давай! Сейчас! Сейчас я тебе тут все перестираю, раз ты неспособна!

Он вырывает колготы из рук у жены и швыряет их в тазик.

– Повернись!

– Зачем?

– Па-вер-ниись! – рычит супруг.

Геннадий Гвоздев хватает жену за плечи и рывком ставит к себе спиной. Присев на корточки, он пытается развязывать узел на пояске ее фартука. Наконец ему удается распутать этот гордиев узел; он стягивает фартук через голову жены и, с кривою ухмылочкой на устах, выскакивает с ним на кухню.

Здесь Геннадий Гвоздев напяливает фартук. Желая насолить жене еще сильней, он, вдобавок к этому, повязывает на голову еще и цветастый женский платок.

– Ну, что? Довольна? – с драматическими вибрациями в голосе восклицает несчастный супруг, вздымая руки над головой. – Добилась своего? Завяжи!

– Что завязать?

– Бретельки!

Стараясь погасить улыбку на лице, жена заходит за спину мужу. Но лишь только ее пальцы касаются пояса — раздается негодующий крик:

– А-а! Сама! Своими собственными руками завязываешь мне пояс!

– Но ты же меня попросил…

– А ты и рада стараться! Я вижу, тебе нравится делать из меня бабу!

С этими словами, Геннадий Гвоздев устремляется в ванную.

– Хорошо! Пусть я буду бабой! Пусть!

Его глаза мечут молнии.

– Ну, так что тут тебе постирать? – гремит несчастный муж. – Вот это белье? – его указующий перст вытягивается в направлении тазика. – Хорошо! Давай! Давай! Сейчас я тебе все, все тут перестираю!

Он яростно окунает в тазик руки, выхватывает колготы – словно гремучую змею – и, расплескивая воду, начинает терзать их со злобной физиономией.

На его плечо ложится мягкая ладонь жены:

– Гена, успокойся. Ты порвешь колготы, и потом Оксанке будет нечего одеть.

– А-а! Так тебе жаль это тряпье?! А меня! Меня,– Геннадий Гвоздев стучит себя кулаком по груди,– тебе не жаль?

– Ладно, Гена, иди. Я достираю сама.

– Нет уж! Нет! Из-ви-ни-те! Но я – сам!

Жена пожимает плечами и выходит из ванной. Не проходит и минуты, как следом выскакивает нахмуренный супруг. Он нервно сдирает с себя фартук и швыряет на стул.

– Что, уже настирался?

Глава вторая
На заготовке кормов 

Летнее солнышко плывет высоко над землей. На синем небе – ни облачка; в ярких лучах сонно блестит река Кошевая. Ее левый берег – невысокий, кряжистый, поросший мхом – скрыт под зеленым шатром акаций и верб; перед деревьями, у зеленой воды, стоят тугие ряды камышей. В тихих плесах и заводях нежатся белоснежные лилии, произрастают колючие водяные орехи. С правого берега тянется отвесная гряда, напоминающая некий каньон. Быть может, это какой-то древний славянский бог, еще в перуновы времена, взял в руки топор и отколол от холма добрую его часть? Или же река некогда подступала к подошве этой возвышенности и вымыла ее край? Как бы там ни было, эта высокая бледно-лимонная круча издавна известна местным жителям под названием «Глинища», и отсюда испокон веков наши предки брали великолепную глину не только для строительных нужд, но и для всевозможных гончарных изделий.

Между этими-то Глинищами и берегом реки простирается отлогая низина, плавно переходящая в довольной обширную пойму, поросшую высокой сочной осокой и молодым камышом. На пойме мы видим фигурки мужчин в сапогах, косящих «зеленую массу». Скошенный ими камыш и траву перетаскивает на берег пестрая группа мужчин и женщин, одетых по-пляжному – одни вытягивают траву из водяной хляби граблями, другие переносят ее вилами и укладывают в невысокие стожки. Еще одна группка – по всей видимости, представители конструкторского отдела – соорудила из куска брезента волокушу, нагрузила на нее сено и, впрягшись в лямки, бредет к бережку, воскрешая в памяти бессмертную картину Ильи Репина: «Бурлаки на Волге». 

На суше, между двух стожков, стоит грузовик, уже почти до бортов наполненный зеленной массой. По этой массе топчется девушка в темно-коричневых резиновых сапогах – она уплотняет корма для коров. Ее габариты как нельзя лучше соответствуют этой цели. Фигура – пышная, крепкая, или «мацатая», как говорят на Украине – еще не успела расплыться (что непременно произойдет с ней в ближайшие пять-шесть лет) и привлекает взоры мужчин пышностью форм. В особенности если принять во внимание, что на девушке – довольно смелый купальник бордового цвета, прикрывающий ее женские прелести по самому минимуму. На голове – соломенная шляпка, из-под которой выбиваются чуть рыжеватые волосы и довольно красивыми волнами ниспадают на спину и грудь. Глаза под густыми бровями – темные, смешливые и озорные; при улыбке на смуглых щечках появляются милые ямочки.

Два работника с вилами в руках переносят «зеленую массу» из ближайших стожков в грузовик; солнышко припекает.

– Гена, дай мне, пожалуйста, воды! – просит девушка.

Ее голос звучит сладко, как мед, а лицо озаряет нежная улыбка.

Геннадий Гвоздев, к которому обращены эти слова, небрежно втыкает вилы в землю, утирает со лба пот тыльной стороной руки, и какой-то вальяжной, покачивающейся походкой направляется к бидону с водой. Кажется, он идет не к бидону даже, а к некой даме на балу, с намерением пригласить ее на танец. Вид у него при этом довольно меланхоличный. Почерпнув воды, он несет ее девушке.

– А почему именно Гена, а? – с грубоватой веселостью басит напарник Гвоздева – молодой человек исполинских размеров, с жирным брюшком и округлой красной физиономией. – Почему не Ваня, например?

– А потому!

– Нет, ты объясни, объясни нам, почему снова Гена – а не Ваня? – добродушно гудит исполин. – Ведь я же стою у самого бидона! Мне только руку протянуть, взять кружку с крышки и набрать воды. А Генке надо еще воткнуть вилы в землю, утереть пот со лба, обойти машину, дойти до бидона…

Девушка опускается на колени, перегибается через борт и, протянув руку к кружке, которую ей подносит Геннадий Гвоздев, впивается в него ласковым взором.

– Нет, вы только поглядите, что она себе позволяет! – в благодушном негодовании восклицает толстяк. – Ирка, прекрати сейчас же! Кому я сказал! У него же семья, дети! Смотри, дождешься, жена придет с жалобой в профком! Оно тебе надо? Хочешь заигрывать – так заигрывай со мной! Я – парень молодой, холостой, как ветер… моя половина только вчера в командировку уехала… Ой-ей-ей!

Этот возглас вырывается у балагурящего Ивана после того, как девушка выплеснула ему на спину остатки воды.

– Вот это да! – восклицает он в притворном негодовании. – С Генкой любовь крутит – а меня водой обливает! Где справедливость, люди?!

– Спасибо, Гена!

– Пожалуйста,– Геннадий Гвоздев берет кружку у девушки и ленивой поступью относит ее к бидону.

– Ай-яй! Что делается, а? Люди добрые, что тут творится, вы только поглядите! Сплошная аморалка!

– А тебе завидно?

– Да, завидно!

Стать у Геннадия Гвоздева гибкая, красивая; живот поджарый, плечи довольно широкие. Волнистые пряди волос ужасно красивыми кольцами ложатся на гладкий, слегка выпуклый лоб. Нос – прямой, изящный, с легкой горбинкой; щеки прямые; губы очерчены тонко и очень красиво, с небольшою как бы припухлостью. Движется Гвоздев вкрадчиво и легко, как лев на охоте.

– Нет, вы только посмотрите на это безобразие, а! – разражается новой тирадой Иван. – Ирка, у тебя что, шея на шарнирах, что ли? Куда Генка – туда и ее шея поворачивается. Куда Генка – туда и Ирка, точно на поводке идет! Генка пошел к правому борту – и Ирка уже тут как тут, у правого борта ошивается. Генка двинулся к левому борту – и Ирка у левого борта маячит, никак от его синих плавок своих ясных глаз отвести не может. Гена, у тебя там что, магнит в плавках спрятан, чи шо? Все, люди, завтра тоже надеваю синие плавки, и пускай Ирка на меня одного глядит!

– Гена, помоги мне, пожалуйста, слезть,– просит между тем девушка.

– Ну вот! Опять Гена! А почему не я? Давай я тебя с машины сниму! Мне ведь не тяжело! Ага… Все ясно! Все понятно… Так, так, так! 

Перебросив ногу через борт, и утвердив стопу на колесе, черноокая красавица протягивает к Гвоздеву руки; она спрыгивает ему на грудь под это многозначащее: «так, так, так!», и Геннадию Гвоздеву не остается ничего иного, как подхватить девушку в свои объятия, которая, в свою очередь, незамедлительно обвивает его за шею. Несколько мгновений Геннадий Гвоздев держит девушку на руках, а затем осторожно опускает на землю.

– Спасибо, Гена!

– Пожалуйста, – галантно бормочет Геннадий Гвоздев.

– Ну, все, пропало дело! Любовь-морковь! Признайся по-честному, что ты в него втюрилась?

– Да, втюрилась!

– Слыхали?

– Ну и что? – смеясь, отшучивается Ира. – А если он тут – самый красивый из вас, что ж мне прикажешь делать, а?

– Да? И что же в нем такого красивого? Признавайся.

– Глазки.

– Ух, ты! Глазки Генкины ей понравились, надо ж, а! Да я как вмажу полкило водяры – у меня такие глазки! Мама мия!

– Ну, все, хватит трындеть,– хмуро обрывает Гвоздев. – Давайте работать.

– Действительно… Гена, подсади меня, пожалуйста, на машину!

– И не совестно тебе, а? – восклицает толстяк. – А Вани что, руки отсохли?!

Он поднимает свои могучие руки, демонстрируя их силу. Девушка ставит ногу на колесо. Геннадий Гвоздев подсаживает ее в грузовик.

– Спасибо, Гена, – благодарит Ирина, перевалившись через борт.

– Пожалуйста. 

– Даа… Я вижу, мое дело – швах,– басит толстун. – Эй, Фантомас! Давай, подъезжай вон к той куче!

Из окна кабины вываливается тощая рука, потемневшая до локтя от загара, и от этого кажется, что на нее надета длинная перчатка; рука безжизненно повисает на дверце. Вслед за нею высовывается и голова – лысая, костлявая, с каким-то нездоровым сине-зеленым отливом. Уши у шофера большие и оттопыренные, а глаза – как у наркомана.

– К какой? – справляется Фантомас.

– Вон той,– Иван указывает на стожок.

Двигатель запускается с ужасающим скрежетом. Ира поднимается с четверенек на ноги, машина дергает с места и девушка, всплеснув руками, падает ничком на траву.

– Эй, Фанто! – кричит толстяк шоферу. – Не тяни руль на себя, а то взлетишь!

Прыгая по кочкам, машина подкатывает к стожку. Ирина снова встает, Фантомас тормозит, и девушка совершает новый полет.

Ирина, с рассерженным видом, встает на ноги.

– И ты что ныряешь туда-сюда, как поплавок? – басит Иван.

Между тем, Геннадий Гвоздев бросает тайный взгляд в другую сторону – к реке. Вернее, его взор притягивается к некой белокурой особе. Она стоит к нему спиной и вытягивает граблями «зеленную массу» из поймы на сушу.

Толстяк поднимает на вилы пук сена:

– Ну что, дадим стране корма?!

Геннадий Гвоздев подключается к погрузке. Через пятнадцать минут ударной слаженной работы машина загружена, и Гвоздев помогает девушке спуститься на землю. Иван с шофером обвязывают траву веревками.

– Ну, кто едет разгружать? – спрашивает Ирина, устремляя зовущий взгляд на Гвоздева. – Гена, поехали?

Гвоздев неопределенно сдвигает плечами – он явно колеблется; что-то как бы удерживает его на месте. Виляя тугими полными бедрами, девушка направляется к кабине. Она ставит ногу на подножку и, призывно оглядываясь на Гвоздева, зовет его вновь:

– Ну, так ты едешь?

Геннадий Гвоздев чешет за ухом, потупив очи. Видя его нерешительность, Иван вонзает вилы в зеленую массу на грузовике:

– Ладно! Раз Генка не хочет – так уж и быть, поеду я!

Он забирается в кабину вслед за Ириной.

Лязг. Скрип. Подозрительный стук, и какое-то явно нездоровое тарахтение. С немалой натугой машина заводится, выезжает на грунтовку, проезжает вдоль Глинищ, забирает вбок и начинает подъем по желтой излучине дороги.

Продолжение 2

Романс

Утро туманное. Улочка узкая. Темный прогнивший забор.
Вышел на улочку дядечка бронзовый – знать, был вчера перебор.

Путь преградил, финку к горлу приставил, жутко очами блеснул.
– Ну, ты, писака, – сказал сиплым голосом и перегаром дыхнул. – 

Что расписал ты в своей новой повести все похожденья мои?
И осветил в ней, как будто фонариком, все прегрешенья мои?

Тайные помыслы, страсти постыдные – выставил всё напоказ,
И ядовитой своею сатирою свой ты наполнил рассказ.

Жил я спокойно в своем тихом омуте, как под корягою линь.
А теперь тычут в меня всюду пальцами. Так что молись, брат, аминь!

– Но… но позвольте! ведь я же не вас совсем в повести той очертил.
Я ж в этом образе – он собирательный! – вымысел свой воплотил!

 Вы ведь живете за этим заборчиком? Мой же бесплотен герой. 
 Он на страницах живет моих только лишь…

 – Пасть свою, слышишь, закрой.

 И черканешь обо мне хоть словечко ещё в  своих писаниях ты – 
 Знай, разыщу тебя и под землёю я. Тут тебе, брат, и кранты.