Вот уж не думал, не гадал Конфеткин, что госпожа Бебиана окажется такой охотницей до всяческих россказней!

Каждый вечер она ужинала с ним наедине, при романтическом сиянии свечей, наряжаясь при этом в самые дерзкие поволоки.

И всякий раз после ужина она просила его рассказать ей сказку.

Не желая особо напрягаться, Конфеткин принялся за пересказ сочинений Александра Сергеевича Пушкина.

В течении долгих вечеров он потчевал её сказками о Царе Салтане, о мертвой царевне и семи богатырях, о золотом петушке и о Руслане и Людмиле. Госпожа Бебиана была в восторге!

Затем наступил черед Андерсена (Снежная королева, Гадкий утенок, Огниво) после чего в игру вступили братья Гримм: (Красная Шапочка, Бременские музыканты, Двенадцать братьев.) Наконец в ход пошли корейские сказки и сказки народов севера – их Конфеткин тоже знал неплохо.

Одним словом, комиссар Конфеткин стал для госпожи Бебианы чем-то вроде записной Шахерезады. Но ведь он – не ходячая библиотека. Что станет, когда исчерпается весь запас его сказок?

Дни летели за днями, и каждый вечер госпожа Бебиана с нетерпением ожидала «Вакулу», дабы отужинать с ним и выслушать очередную небылицу. И каждый раз она принимала такие обольстительные позы, возлежа на диване, которые могли бы соблазнить даже и мёртвого. И декольте на её платье становилось все смелее и откровеннее, и через полупрозрачные шелка Конфеткин мог созерцать почти все её женские прелести.

Это был неравный бой – бой женских чар с его мальчишеской целомудренностью.

Госпожа Бебиана наступала по всем фронтам во всеоружии своей красы и обаяния. Она сражалась с ним стрелами своих томных взоров, улыбками искусно подкрашенных губ, томными вздохами и вкрадчивыми речами.

Её грудь (оружие потрясающей мощи!) бывала при этом практически обнажена, и от царицы веяло таким теплом, такой притягательной нежностью…

А что мог противопоставить ей комиссар Конфеткин – этот несгибаемый, но совершенно неопытный воин на поле эротических баталий?

Пожалуй, даже такая гремучая змея, как госпожа Кривогорбатова, была бы для него не столь опасна! Ведь та вызывала в нём отвращение.  А эта…

Госпожа Бебиана повадилась являться к нему даже и во снах! И причем, в таких обольстительных видах! Она заползала в его мысли, распаляла его чувства, и комиссар чувствовал, что он балансирует на самом краю. Еще чуть-чуть – и он сорвётся в пропасть…

А царица – та ещё штучка! То предложит ему, с видом святой невинности, приложить ухо к её полной молочно-белой груди, чтобы послушать, как взволнованно бьется её сердце. Или начнет жаловаться ему на то, что у нее, якобы, покалывает шея, или ноет спина, или крутит нога, и попросит его помассировать её тело…

Пожалуй, даже и прекрасному Иосифу не приходилось так туго в его схватке с женой Потифара. Ведь когда на тебя наседает такая красотка, как госпожа Бебиана, а тебе только семнадцать лет…

А тут ещё бес попутал его попросить у этого меланхоличного парня кифару, когда тот исполнял свои страдальческие куплетики. Ведь Конфеткин не дурно играл на гитаре и знал множество дворовых песенок. Так что его желание побренчать на этой рогатой штуковине было вполне понятным. Вот он и запел, на свою бедную головушку, одну из старинных баллад под мелодичный перебор струн:

Звени, бубенчик мой, звени,

Кифара, пой шута напевы.

Я расскажу вам о любви.

Шута с прекрасной королевой.

В одном из замков короля,

И у прекрасной королевы,

Жил шут, любимец короля,

Король любил его напевы.

Раз королева говорит:

«Мой шут, пропой мне серенаду,

И коль затронешь сердце мне

Получишь поцелуй в награду.»

И шут запел, и песнь лилась,

Как с гор сбегающие струи.

И ночь пришла, и шут узнал,

Любви прекрасной поцелуи…

И до того задушевно исполнял Конфеткин эту песенку, что, когда дело дошло до роковой развязки, и отрубленная голова шута упала к ногам прекрасной королевы, госпожа Бебиана прослезилась. А уж после того как неутешная королева родила мальчика, весьма похожего на шута, и стала ходить с ним на могилу его отца…

Одним словом, царица была покорена музыкальными талантами комиссара Конфеткина и стала упрашивать его исполнить что-нибудь еще. И Конфеткин не стал кочевряжиться, затянул звонким молодецким голосом:

Сыпал снег буланому под ноги,

В спину дул попутный ветерок…

Вот тогда-то и нашла свое подтверждение старая народная мудрость: «Кто везет – того и грузят».

Как-то в школе он, по простоте душевной, оформил стенгазету. И до того здорово у него это вышло, что с той поры учительница вменила ему это дело в обязанность. Примерно та же история повторилась и сейчас.

Стоило Конфеткину проявить перед госпожой Бебианой свои музыкальные способности – как он тут же был удостоен высокой чести выступать перед нею не только в роли штатной Шахерезады, но также и в качестве придворного менестреля.

…Как-то вечером сидел Конфеткин в своей светелке и глядел в окошко. Ему не спалось, и тяжелые думы угрюмо ворочались в его голове.

Зачем он сюда попал? Чтобы лопать от пуза всякие разносолы да почивать на пуховых перинах? Шататься день-деньской из угла в угол, одурев от лени, словно персидский падишах и услаждать слух Бебианы разными песенками, бренча на кифаре?

Отведенная ему светлица находилась в башенке, и в её окошко, за частоколом и вершинами деревьев, была видна стальная гладь озера, по которой, словно по рыбьей чешуе, скользила лунная дорожка.

Эх, уйти бы куда подальше по этой дорожке…

Что он потерял здесь, в этой стране эбеновых людей?

В его памяти всплыл острог в Васильках, набитый мальцами, и жалобный плач одного мальчика: «Ма-моч-ка! Не хочу, чтобы меня изжарили на вертеле… Я домой хочу, к маме!»

И вдруг Конфеткина пронзил чей-то укоризненный взгляд, брошенный как бы с небесных высей. И как бы некий голос сказал ему в сердце его: «Что, лежишь на перинах, да позевываешь? Люди ждут от тебя помощи ­– а ты? Почему ты не выбираешься отсюда, и не идешь за живой водой?

Но как? – воззвал он к небесам.

Небеса не ответили.

Территория эбеновых людей была обнесена частоколом, и выходить за его периметр ему не разрешалось. На деревьях день и ночь торчали летающие человекомуравьи, охраняя береговую часть острова – мышь не проскочит… А и проскочишь – что потом?

Сколько уже раз спускался Конфеткин, в потаенных своих мечтаниях, с башенки во двор, затем взбирался на старый ветвистый орех, перескакивал через частокол… а дальше-то что? Его заметят, прежде чем он достигнет берега. Да и вплавь, по такой студеной воде, не уйти… Нужна лодка!

Он прокручивал ситуацию и так, и этак…

В дверь постучали.

– Да? – сказал Конфеткин, отрываясь от дум.

Дверь отворилась и в горницу протиснулся придворный человекомуравей.

– Госпожа Бебиана просит вас прийти в изумрудную комнату, – произнес он, приподнимая локти, словно птица крылья, и шаркая ножкой с изящным поклоном. 

– А что случилось?

– Не могу знать-с.                       

– Ладно. Скажи, сейчас буду.

– Мне велено вас сопровождать.

– С чего бы это?

Человекомуравей развел широкими кружевными рукавами.

Странно, подумал Конфеткин. Ведь он недавно расстался с ней. Что это снова ей вдруг приспичило?

Он поднялся со стула и сказал:

– Хорошо, пошли, дружище.

Слуга привел его в изумрудную комнату и указал диван:

– Госпожа Бебиана велела подождать её здесь.

Конфеткин сдвинул плечами и опустился на мягкое сиденье. Он еще не бывал в изумрудной комнате, и потому принялся осматривать её цепким взглядом детектива.

Стены оклеены зелеными тканями… у окошка – элегантный столик. На нем – зажженная свеча, разные безделки. Сбоку от стола – открытая дверь в какую-то комнату, и в ней виднеется трюмо, освещенное большими толстыми свечами в тяжелых канделябрах.  Рядом с трюмо – малиновая банкетка…

Скорее всего, это будуар царицы, и он находится в её приемной, рассудил комиссар. Но зачем ей понадобилось видеть его в столь поздний час? Спеть колыбельную бесенку? Или рассказать на ночь еще одну сказочку бабушки Арины?

Конфеткин отвел взор от раскрытых дверей. Когда он снова посмотрел туда – госпожа Бебиана была уже там.

Она снимала с себя одежды, повернувшись к нему вполоборота, и складывала их на банкетку. Раздевшись догола, госпожа Бебиана принялась осматривать себя в трюмо. Конфеткин смотрел на неё, как зачарованный, не в силах отвести взора.

Наконец, титаническим усилием воли, он всё же оторвал взгляд от обнаженной царицы, поднялся с дивана и поспешил убраться восвояси, но у двери путь ему преградили два стражника, скрестив перед его грудью бердыши.

– В чем дело, ребята? – спросил комиссар.

– Извольте вернуться обратно.

– Почему?

– Такова воля госпожи Бебианы.

Пришлось подчиниться.

Теперь он уже не рисковал глазеть по сторонам, а ступал по ковру, потупив очи.

Он снова опустился на диван и упер взор в пол. Послышались легкие шаги, но он глаз так и не поднял. Царица подошла к нему.

– О, Вакула, – нежно проворковала она. – Отчего ты так хмур и сердит, что даже не хочешь посмотреть на меня? Что случилось?

Осторожно, очень осторожно он поднял голову и краешком глаза посмотрел на неё.

Слава Богу, она была одета!

На ней был малиновый халат, в котором она выглядела просто бесподобно!

– Ничего, – буркнул Конфеткин и нервно мазанул рукой по своему носу.

Она игриво помахала ему пальчиком:

– Ничего? Признайся, о, Вакула, ведь ты же подглядывал за мной, когда я раздевалась, и это смутило тебя.

Он густо покраснел.

– А ведомо ли тебе, мой милый мальчик, что в нашей стране никто смеет созерцать обнаженную царицу, кроме её мужей? И если кто-то другой дерзнёт сделать это – он лишается головы?

– Вот как… – сказал Конфеткин. – Так, значит, всё это было подстроено… Понятно!

– Подстроено? – прелестные губы Бебианы изогнулись в лукавой улыбке. – А хотя бы и так? Ведь ты же мог отвратить свой взор и не смотреть на меня, не так ли? Но вместо этого ты пожирал меня глазами. Или я не права? Ведь в своих мыслях ты уже обладал мною. Так почему бы тебе не перейти к делу прямо сейчас?

Конфеткин закусил губу.

– Ну, смелее же, Вакула… Не робей! – подбадривала царица. – Уверяю тебя, это не так уж и страшно. Или я недостаточно хороша для тебя? Ведь тебе же и самому хочется этого, я же вижу. Кого ты так страшишься? Буку?

Конфеткин промолчал, и госпожа Бебиана, досадливо нахмурив брови, сказала:

– Ну, ладно, как знаешь. Я навязываться не привыкла… Даю тебе три дня на размышления. И, либо ты, в течение этого срока, познаешь меня – либо лишишься головы.

Продолжение 26. Гости с Затулья

Анабела поздравил себя с успехом.

Как мудро и как дальновидно он, однако, поступил! Ведь можно же было отправить этого русского отрока в Киев – и пусть бы там с ним валандались, выясняя, кто он таков.

Но он-то понимал, что эта деревенщина на героя из Чаши Слёз – ну, никак не тянет.  Слишком уж он был простоват для мессии. А вот тот, другой, в куньей шапке и сафьяновых сапогах – о! это уже птица совсем иного полёта! Понятно, что сия волшебная штука принадлежала ему, а вовсе не этому хуторскому дурачку. С её помощью герой из Чаши Слёз сообщался с какими-то своими сообщниками. А, поскольку сейчас он лишён этой связи, взять его будет куда как проще. Теперь главное – напасть на его след, а уж тогда-то он закинет бреденёк и пошире – да так, что ни одна рыбёшка мимо не проскочит. Однако действовать следует с умом, не поднимая лишнего шума, дабы не спугнуть такого налима.

Рассудив таким образом, Анабела решил, что в данной ситуации разумнее всего отправить Вакулу к бабушке Арине на хутор близ Диканьки. Пусть ланцепупы там всё разнюхают – и в особенности насчёт того, в куньей шапке и сафьяновых сапогах. А уж потом он возьмется за дело!

На следующее утро от причала отвалила лодка. В ней было четверо: трое ланцепупов (двое на корме, и один – на веслах) и впереди – Конфеткин со связанными руками. Он указывал путь.

Утро выдалось туманное и они пошли вверх по течению реки. В утренней тишине слышался мерный скрип уключин. Время от времени гребцы сменяли друг друга, и лодка легкой тенью скользила по воде.

От реки поднимался молочно-белый пар: протяни руку, и пальцев уже не видать. Конфеткин раздумывал, не провернуть ли ему этот фокус-покус: прыгнуть за борт – и ищи-свищи его в таком тумане. (Ведь плавал он, как утка!)

Но, во-первых, у него были связаны руки… и, во-вторых, вода была чересчур холодна…

Через некоторое время туман рассеялся и заблестело солнышко. По берегам застыли плакучие ивы и вербы. Воздух был свеж и приятен. Стальная гладь реки отражала кроны деревьев, как в зеркале. Путешествовать по реке таким чудесным деньком (в особенности, когда на веслах сидят другие) – одно удовольствие.

Увидев за песчаной косой какой-то рукав, Конфеткин велел ланцепупам править туда. Этот рукав привел их в большое озеро, и на нём было очень много водяных орехов и лилий.

Из озера выходило несколько проток, и Конфеткин выбрал наугад на одну из них. По ней они шли до тех пор, пока не начало смеркаться. Еще немного потянуть кота за хвост, размышлял комиссар, и они причалят к берегу, чтобы поужинать и переночевать. А там… Кто знает, какие возможности могут ему потом представиться?

Солнце погружалось за линию горизонта, и его лучи пронизывали пушистые барашки облаков, раскрашивая их в пурпурные оттенки. Выйдя из протоки, они попали ещё в одно озеро. По берегам его стояли камыши, а посреди тёмных вод чернел остров – словно спина огромной черепахи. На этом острове стоял терем, окруженный высоким частоколом, и в его окнах золотились огоньки.

Отсюда, по уверениям Конфеткина, до хутора близ Диканьки было уже рукой подать. Хотя, конечно, можно заночевать и на берегу, а уже утром, со свежими силами, плыть дальше. Это – на их усмотрение. Его дело – указывать путь.

– А что это за терем там, на острове? – спросил у него один из ланцепупов – тот, что был за главного.

– А я почём знаю? – пожал плечами комиссар. – Я ни разу на нём не высаживался, всегда старался обойти стороной. 

– Почему?

– Да всякое люди болтают…

– И что же именно?

Конфеткин напряг воображение:

– Ну, поговаривают… – начал он как бы с некоторою даже неохотой, – что по ночам туда слетается всякая нечисть – ведьмы, упыри и всякое такое. Ну, вы понимаете, о чём я. Прилетают по-разному. Кто на кошках, кто на змеях, кто на борове или там на волке. Кому как нравится. Ночные всадницы, например, на метлах прибывают и, причём абсолютно голые и с распущенными волосами. А козлоногие сатиры – так те всё больше на свиньях летят. И справляют они тут свои шабаши при луне, и предаются всяким гульбищам. А потом ведьмы стирают загрязнённое бельё в озере и развешивают его на белых облаках, а людям кажется, что это туман висит. Ну и, ясень пень, кровь человеческую пьют. Какой же шабаш без человеческих жертвоприношений?  Я, конечно, всем этим байкам не верю…

– А ланцепупов они тоже в жертву приносят? – перебил старший из команды человекомуравьёв.

– А какая им разница… Им что человек, что ланцепуп – хватают всех без разбору, кто под руку подвернётся.

Посовещавшись, ланцепупы приняли решение плыть дальше, не останавливаясь на острове. Но то, что произошло далее, превзошло даже самые буйные фантазии комиссара Конфеткина.

Когда лодка поравнялась с островом, над нею вдруг закружили какие-то диковинные существа. Они имели человеческие облик, и из их лопаток выходили удлиненные крылья – золотистые, полупрозрачные, с крупным геометрическим рисунком.

Летающие люди спикировали на лодку, двое из них подхватили Конфеткина под руки, подняли в воздух и понесли в сторону острова. Испуганные ланцепупы не оказали им никакого сопротивления. Налётчики перенесли Конфеткина через частокол, опустили на землю и его обступили какие-то двуногие существа. Похоже, это тоже были человекомуравьи, но только какой-то другой, еще не виданной им расы.

Комиссар Конфеткин смотрел на них во все глаза.

Те, что захватили его в Васильках, были рыжеватыми крепышами, приземистыми и чуток сутулыми, с хорошо развитыми челюстями – одним словом, мужланы. Эти же – утонченные и ростом повыше. Тела – мускулистые, поджарые, цвета потемневшей меди или янтаря. Одеты весьма красиво, пожалуй, что даже и шиком, как французские мушкетеры: в изумрудные и золотистые кафтаны, перетянутые цветными кушаками и в штаны свободного покроя, заправленные в ботфорты. Некоторые были с крыльями, а иные – нет.

Глядя на смуглые лица этих существ, Конфеткину почему-то подумалось: эбеновые люди!

Какой-то тип поднес фонарь к его лицу.

– Вроде как соколот… – произнес он задумчивым тоном.

– Ну, – обронил другой.

– И откуда он только взялся в наших краях?

– А я знаю? – сказал один из тех, что спикировал на комиссара. – Сидим мы с Бобом на вербе, когда глядь, плывут мимо нас рыжие ланцепупы. И у них в лодке – этот малец. Ну, мы его – цап-царап!

Конфеткина разглядывали как мартышку в зверинце. Потом повели в терем. По широкой лестнице они взошли на второй этаж и остановились у двери в довольно уютном коридоре. Тот, что сидел с Бобом на вербе, постучался, открыл дверь и скрылся за нею. Затем он высунул голову из дверного проема и махнул рукой:

– Давай!

Комиссара подтолкнули в спину, и он вошёл в просторную светлицу. Она была убрана с восточной роскошью, словно сераль османского падишаха: стены и пол утопали в дорогих коврах, и на окнах висели кружевные занавеси, а в вазах благоухали нежные цветы. Струили шафранный свет восковые свечи в изящных канделябрах, на туалетном столике стояли прекрасные статуэтки и различные безделки. Но самой яркой жемчужиной в этом дивном чертоге покоя и неги была, безусловно, женщина необычайной красоты.

Она восседала на малиновых подушках широкого и уютного трона – высокая, статная, полногрудая, и ее прекрасную фигуру облекало великолепное платье из зелёного панбархата с глубоким декольте. На горделиво поднятой голове сияла корона, увенчанная драгоценными каменьями. Густые темно-каштановые волосы были приподняты к затылку, и с висков ниспадали косички, оттеняя нежный овал белокожего лица.

За спиной этой красавицы, между двух янтарных пилястр, испещренных рисунками человекомуравьев и какими-то письменами, висело чеканное колесо из червленого золота, и в его центре пылало стилизованное солнце, а по ободу были разбрызганы копья лучей.

На фоне этого солнцеликого колеса женщина казалась богиней. Она была вдвое крупней самого рослого ланцепупа и излучала такие флюиды женского обаяния, что даже и такой непробиваемый пень, каковым был Конфеткин в отношении представительниц женского пола, оказался несколько смущен.

Кроме этой писаной красавицы в горнице находилось и еще несколько нарядно разодетых ланцепупов. Один из них стоял подле трона с дощечкой для письма в почтительной позе царедворца.

Женщина посмотрела на Конфеткина с доброжелательной улыбкой, потом перевела взгляд на письмоводителя и спросила у него грудным певучим голоском, очевидно, продолжая начатый разговор:

– Так сколько же их всего получается?

– Двенадцать, – ответил писец. – Как и всегда.

– Хорошо, – кивнула царица. – Однако Йорика вычеркни, по-моему, он начал отлынивать от работы, как тебе кажется? А Боба и Гарика внеси и поставь во главе списка. Этих нам следует поощрить. Пусть первым идёт Боб, потом Гарик, а за ним остальные.

– Слушаю и повинуюсь, – сказал человек с дощечкой.

– Ступай.

Царедворец попятился к двери, а женщина вновь одарила Конфеткина ласковым взглядом.

– Мир и покой тебе, о, юноша. Ты кто?

Конфеткин решил придерживаться прежней легенды:

– Вакула.

– Не бойся, о, Вакула, – произнесла царица певучим голосом. – Никто тебя здесь не обидит. Оставь же все свои треволнения и заботы за порогом этого чертога. Тут – обитель отдохновения и утонченных наслаждений, венец всех благ, которые только может возжелать на этом свете смертное живое существо. Сейчас ты омоешься от дорожной грязи и разделишь со мною мою вечернюю трапезу, а затем поведаешь мне свою историю о том, кто ты и как попал в наши края.

Она хлопнула в ладоши:

– Развязать Вакуле руки! Отвести его в баню и выдать ему самые красивые и мягкие одежды.

В мгновение ока, Конфеткин был освобожден от пут. Он потер затекшие кисти. Сопровождаемый целым роем прислужников, он спустился на первый этаж, где находилась баня. В ней оказалось все нужное для мытья: медные рукомойники, тазики и чаны, наполненные водой.

Кое-кто из этих парней вознамерился было помочь ему помыться, но он с негодованием отверг их банные услуги: еще чего!

Оставив принесенную одежду в предбаннике, эбеновые люди удалились, Конфеткин запер за ними дверь и лишь после этой предосторожности приступил к водным процедурам.

Из бани он вышел окрылённый. Теперь на нем был бархатный халат густо-зеленого цвета, расшитый золотистым и чёрным орнаментом, и его гибкую талию обнимал широкий чёрный же пояс с рубиновыми бляшками. Серые штаны были заменены на кумачовые шальвары, а на голове красовалась изумрудная тюбетейка с желтой каймой; ноги покоились в бежевых сафьяновых тапках с высоко поднятым и отогнутом назад мыском.   

В сопровождении слуг, комиссар Конфеткин поднялся в трапезную. Размерами она была с теннисный корт. На задней стене висел прекрасный гобелен с изображением царицы, возлежащей на подушках с поднятой чашей в руке и пирующих с нею эбеновых ланцепупов. К этому-то гобелену был придвинут диван – и, причем, такого размера, что на нём можно было улечься как в длину, так и в ширину. К дивану (на одном уровне с ним) был приставлен полированный столик из чёрного дерева, и по его торцам шла инкрустация из золотых накладок. На столешнице стояла чёрная статуэтка царицы, были расставлены блюда с разнообразными кушаньями, а также кувшин и два кубка.

Ровным светом горели свечи в золотых канделябрах, и в воздухе плавали ароматы воскуряемых благовоний. Царица возлежала на диване в изнеженной позе, опираясь локтем на малиновую подушку и благоухая нежнее всех земных ладанок и цветов.

– О, Вакула! – произнесла она, увидев входящего комиссара и простирая руку к столу. – Отведай со мной этих кушаний.

Словно китайский мандарин, или некий сказочный падишах из тысячи и одной ночи, проследовал Конфеткин к дивану и опустился на сиденье сбоку столика. Женщина мягко улыбнулась ему.

– Нет, нет! – сказала она. – Твое место здесь – у моего сердца, – она похлопала ладошкой рядом собой. – Ведь ты – мой гость.

– А вы кто? – спросил Конфеткин.

– Госпожа Бебиана, – она одарила его очаровательной улыбкой. – Ну? Что же ты медлишь, о, Вакула? Уж не испугался ли ты меня?

Конфеткин вздохнул: не в его обычаях было разлеживаться во время еды, подобно некоему сибариту. Но, дабы не обижать своим отказом хозяйку дома, он взобрался на диван с ногами и возлег около нее.

Ах, недаром он медлил! Чуяло, чуяло его сердце ловушку!

От Бебианы исходил такой дразнящий аромат, он так будоражил его кровь! грудь бесстрашного комиссара стеснилась, а голова поплыла куда-то набекрень в сладостном тумане.

– Ну, что же ты не ешь ничего, о, Вакула? – донеслось до него как бы откуда-то извне. – Или эти яства не хороши? Быть может, ты хочешь прохладить свои уста веселящим напитком из душистых гроздьев винограда?

Бебиана протянула руку к кувшину, но Конфеткин вскинул ладонь, заграждая свои уста:

– Нет, нет! Я не пью вина, о, госпожа Бебиана!

– А что же ты пьешь?

– Ну… Всякое… Чай. Компот. Клюквенный сок, например. И вообще различные соки.

Бебиана хлопнула в ладоши:

– Клюквенный сок моему гостю Вакуле!

Одна из занавесей раздвинулась, и появился какой-то тип с кувшинчиком сока и полотенцем через руку. Он наполнил кубок Конфеткина клюквенным соком, поставил кувшин на стол и молча удалился.

Сказать по совести, комиссар давно уже чувствовал зверский аппетит: ведь он не ел с самого утра. Он протянул руку к огурцу… Потом нацелился на баранью ножку (она лежала на блюде со свежей зеленью).

Конфеткин уплетал за обе щеки всякую вкуснятину, когда царица сказала ему:

– О, Вакула! Не хочешь ли ты усладить свой слух песней моего менестреля?

Конфеткин сдвинул плечами, пережевывая пищу. Он не был меломаном, из числа тех, что даже и в сортир ходят с наушниками в ушах. Однако же и против хорошей песенки не имел ничего против.

Расценив жест Конфеткина, как знак согласия, госпожа Бебиана возгласила: «Музыка!» Занавески раздвинулись, и оттуда вышел длинноволосый субъект с томным лицом и каким-то рогатым струнным инструментом. (Похоже, на такой штуковине играл Орфей, припомнилось Конфеткину). Менестрель стал перебирать струны кифары, извлекая из нее мелодичные звуки (теперь он вспомнил и название этого инструмента – кифара!) и запел печальным голосом, не лишенным, впрочем, и некоторой приятности:

В подлунном мире воссиял твой лучезарный лик.

В сердцах угрюмых и пустых пожар любви возник.

О, как отрадно воспылать в огне слепой любви!

Нас ядом сладким ты своим, царица, отрави!

Рабы твои! Тобой больны! Копьем очей пронзай!

Плетьми страстей, плетьми любви, царица, истязай.

Дальше шла тягомотина всё в том же роде: душещипательные стишата, слезливая мелодия, и перед комиссаром Конфеткиным как бы возник образ Пьеро номер два. (И откуда только берутся на белом свете такие сентиментальные парни?) Конфеткину были больше по душе песни солнечные, звонкие – жизнеутверждающего плана. Например, такие:

А ну-ка песню нам пропой, веселый ветер!

Веселый ветер, веселый ветер!

Моря и горы ты обшарил все на свете

И все на свете песенки слыхал.

Впрочем, как человек благовоспитанный, он не подавал виду, что вся эта лирика мало его трогает.

За десертом (клюквенный сок и малиновый пирог с вареньем) были поданы фрукты: сливы, груши, а также виноград. Менестрель всё это время наяривал на кифаре и мурлыкал свои страдальческие куплетики. (И когда он только угомониться?)

После ужина этот тип с кифарой, наконец, убрался восвояси, Конфеткину принесли умывальницу, он омыл руки, и госпожа Бебиана сказала ему:

– А теперь поведай мне, о, Вакула, свою историю. Расскажи, как ты попал на наше озеро.

Конфеткин почесал за ухом и отправился в сказочное путешествие по волнам своей фантазии.

– Ну… В общем, дело было так…

И он стал наворачивать ей про бабушку Арину, и про её вещий сон и про её сына, Никиту Кожемяку, который якобы жил в Васильках, к которому он поплыл на лодке из хутора близ Диканьки, и обо всем том, что произошло с ним после этого. Он размяк после сытного ужина и был в ударе. Его выдумка оказалась такой складной, что к концу своей речи он уже и сам почти уверовал в неё. Надо ли говорить, что госпожа Бебиана внимала его байкам с огромным интересом. Уже под самый занавес (сам не зная, зачем) он – возьми, да и расскажи ей сказку о рыбаке и рыбке, якобы слышанную им от своей бабушки Арины Родионовны в глубоком детстве, когда она качала его в люльке, подвязанной к потолку их старой хаты. Бебиана была в восторге!

– О, Вакула! ­– воскликнула она. – Не желаешь ли ты войти ко мне на ложе наслаждений?

Комиссар покраснел.

– О! – сказала Бебиана, округляя свои прекрасные глаза. – Так тебе еще, наверное, не ведомо, что это значит – женщина на ложе любви?

Он помрачнел и потупился.

– Ах, как это славно! – госпожа Бебиана рассмеялась мелким серебристым смехом. Потом, склонив голову набок, лукаво спросила: – Так, значит, ты еще девственник, а?

– И что с того? – набычился комиссар, чувствуя, как его щеки начинает заливать жаркий румянец.

– Ах, Вакула, мальчик ты мой! Ты так мил… –  госпожа Бебиана смотрела на него, как кошка на мышку. – Позволь мне похитить твою невинность, и я подарю тебе такие наслаждения, каких ты не испытывал никогда в жизни.

– Мне это ни к чему, – отрезал Конфеткин.

– Но ты мой гость! И я хочу тебе услужить. А что может быть желанней для любого ланцепупа, как не женщина на ложе любви?  Это же – предел всех его мечтаний, всех устремлений!

– Но я не ланцепуп, – возразил ей Конфеткин. – Я человек!

– Ах, Вакула, милый мой! – убеждала его царица. – Взгляни же на меня! Разве я не хороша даже и для любого человека? И разве ты не достиг того возраста, когда начинают волновать женские прелести? Да знаешь ли ты, сколько моих поданных грезят мною днем и ночью, не находя себе покоя от тоски? Сколько их готово пойти в огонь и в воду за одно лишь мгновение, проведенное со мною? Но сегодня я велю не допускать к себе никого. Ты, лишь только ты один будешь таять в моих нежных объятиях, изнывая от чувственных восторгов.

– А, может, не стоит? – воспротивился Конфеткин.

Казалось, госпожа Бебиана не верит своим ушам:

– Но почему? Ты что же, боишься меня?

– Да.

– Но отчего?

Конфеткин по-мальчишески угловато вскинул плечи:

– Не знаю. Боюсь и все.

Царица смотрела на него бездонными синими очами, и на её устах блуждала лукавая улыбка. Было ясно, что она, со всеми этими своими амурными делами, его в покое не оставит.

– Ладно, Вакула, – улыбнулась царица. –  Сегодня у тебя был трудный день, иди почивай. А завтра мы попробуем совместными усилиями преодолеть твою робость.

Продолжение 21. Знамение

Проводы

Скорбные звуки траурного марша огласили Привокзальную площадь.

Гулко бухали в барабаны угрюмые барабанщики. Звенящей медью лязгали тарелки, жалобно завывали длинные, с широкими раструбами, духовые инструменты, рыдая и всхлипывая на разные голоса.

Музыканты шествовали отдельной группой, впереди процессии. За ними, с интервалом в пять-шесть шагов, плыл ковчег с открытым верхом, покоящийся на плечах четырех сумрачных детин, левые предплечья коих были перевязаны алыми лентами. В ковчеге возлежала госпожа Кривогорбатова, накрытая теплым шерстяным пледом, и сердито пялилась в серое унылое небо. Из-под пледа торчали ее тонкие ноги в красных туфлях.

За ковчегом следовали плакальщицы, берущие за свои услуги по три целковых на нос (не считая тризны с обязательной выпивкой) а с таких важных и влиятельных персон, как нынешняя пассажирка железного Змия – и по червонцу на рыло. Сие обстоятельство, по всей видимости, воодушевляло мастериц жанра, и они голосили с таким рвением, как будто случилась глобальная катастрофа вселенского масштаба.

За стенающим бабьем двигались домочадцы Аиды Иудовны Кривогорбатовой во главе с ее внучкой Сатаниной, поддерживаемой с боков двумя тетками злодейской наружности, а также и городское начальство: господин губернатор Пом-Пом-Пузатов, господин тайный советник Алле-Базаров, и другие важные персоны. В число элитной группы вошли также заместитель Аиды Иудовны Тригуб-Заде-Новозадворский и ее адъютант, в своем неизменном черном мундире, словно специально скроенном для подобных мероприятий.

За домочадцами и сановными лицами тянулся разномастный хвост провожающих, конец которого терялся в глубине улиц, запруженных народом. Во избежание эксцессов, и для поддержания надлежащего порядка, по бокам шествия двигалась конная полиция – усатые красавцы гренадеры в щегольских мундирах, с саблями на боках. Сквозь звуки траурного марша и истеричные завывания наемных плакальщиц прорывался мощный гул толпы, подобный реву водопада. Тут и там раздавались непристойные выкрики, прибаутки, слышался громкий смех. Многие на радостях уже были и пьяны, и теперь шумно выражали свой восторг по поводу того, что наконец-то эта старая ведьма, наводившая ужас на весь город, отправляется ко всем чертям.

Выйдя на привокзальную площадь, процессия обогнула вокзал и, извиваясь, подобно гигантской змее, вышла на перрон.

Железный змий уже был подан на первую платформу. Он поблескивал стальной чешуей в редком свете зажженных фонарей, разгоняющих сумерки промозглого осеннего дня. Из трубы, торчащей над башкой чудища, валил черный дым, впереди металлической морды горели два красных огня-глаза. Брюхо Змия опиралось на глянцевые, точно вымазанные дегтем колеса, которые были утверждены на узких полозьях, уходящих в необозримую даль. Вдоль этого чуда-юда сновали по перрону толпы людей – родные и близкие пассажиров, отправляющихся в иные края. Разумеется, не обошлось тут и без зевак, всегда готовых поглазеть на бесплатные зрелища. Тем паче, что сегодня провожали в мир иной такую важную шишку!

Итак, шествие с ковчегом, в котором покоилась старая ведьма, вонзилось в гущу толпы; послышались грубые выкрики, тут и там вспыхнули перебранки и мелкие потасовки, однако несколько крепких зуботычин и оплеух, оперативно розданных ротозеям переодетыми в штатское полицейскими, быстро водворили надлежащий порядок. Толпа всколыхнулась, раздвинулась, пропуская процессию вперед, и вновь сомкнула свои ряды.

Спец вагон для особо важных лиц стоял напротив входа в вокзал. Дойдя до него, шествие остановилось. Носильщики бережно спустили свою ношу с плеч и прислонили ее к тумбе с фонарем под углом, близким к 45 градусам. Жандармы, растолкав зевак, создали перед госпожой Кривогорбатовой пятачок свободного пространства величиной с небольшую танцевальную площадку, и теперь сановная пассажирка Железного Змия могла созерцать толпившийся вокруг нее народ.

По знаку, данному распорядителем проводов, вновь заиграли музыканты, стоящие сразу за фонарем по правую руку от ковчега. Жалобно всхлипнула скрипка, приглушенно заныли трубы, сдержанно, в унисон прощальной мелодии, зарыдали наемные плакальщицы. По прошествии двух или трех минут распорядитель, подобно некому дирижеру, взметнул руки вверх – и плакальщицы тут же смолкли. Траурная музыка оборвалась. В наступившей тишине вперед выдвинулся господин Алле-Базаров, придал своей деревянной физиономии задумчиво-скорбный вид и, держа котелок с черной креповой ленточкой на отлете, стал держать речь:

– Дорогая наша Аида Иудовна… Сегодня мы провожаем тебя в далекий путь. Что же сказать тебе на прощанье?

Речь господина Алле-Алле-Базарова лилась легко и непринужденно. В ней он воздал должное её редкому уму, такту и необычайной выдержке; упомянул, что её отличали несгибаемая воля, а также душевная чуткость к окружающим её людям.

Окончив свою болтовню, Алле-Базаров скромно стушевался, высвобождая место для следующего краснобая. Тут же заголосили плакальщицы, тягуче завыли трубы, зарыдала скрипка… С печальной миной на устах, к Аиде Иудовне приблизился господин Поп-Пом-Пузатов. Распорядитель проводов взмахнул рукой, запала мертвая тишина.

Речь господина губернатора была столь же напыщенной и пустой, сколь и пространной. В ней он искренне сожалел о том, что на его долю не выпало «великого счастья общаться с этой интеллигентной дамой» столь тесно, как её верным бесстрашным цирикам. Общение господина Пом-Пом-Пузатова с госпожой Кривогорбатовой ограничивалось балами, приемами и светскими раутами. Что, впрочем, не помешало господину губернатору выразить твердую уверенность в том, что Аида Иудовна – это «великий деятель современности», и что её имя будет «высечено золотыми буквами на скрижалях истории».

После этих пустомель выступило еще несколько витий, рангом пониже, и в их числе – Тригуб-Заде-Новозадворский. Словом, все протекало чинно-благородно, если не считать нескольких недотеп, которые глазели на госпожу Кривогорбатову, словно на макаку в зверинце и тыкали в неё пальцами, перемигиваясь и корча рожи.

Но вот раздался сиплый гудок, извещающий о скорой отправке Железного Змия. Распорядитель проводов взглянул на часы, готовясь к следующему пункту церемонии, и тут к ковчегу протиснулся новый оратор – адъютант Аиды Иудовны Кривогорбатовой. Черный офицер мягко опустил левую руку на плечо своей грозной начальницы, задумчиво вперил взор в небеса и так повел свою речь:

– Дорогая наша Аида Иудовна…

В толпе зашушукались. Все были уже порядком утомлены этой болтовней – пора было и кончать эту бодягу.

– Я не мастак говорить, – невозмутимо заплёл черный офицер, прикладывая другую руку к своему сердцу, – но и молчать в такой знаменательный день тоже не в силах. Слишком уж много накопилось у меня на душе…

В среде зевак шумно высморкались. Некий долговязый тип вскинул ладонь, и с широкой улыбкой на пьяненькой физиономии крикнул приятелю:

– Эй, Васек! Давай, двигай сюда! Тут прикольно!

Его дернули за обшлаг рукава, бабы зашикали на баламута.

– Вот тут очень много говорилось о выдающемся уме, кристальной честности, несгибаемой воле и многих других достоинствах этой выдающейся личности, – заметил черный офицер. – И правильно говорилось. Мне ли, её верному соратнику, не знать об этом? Но сейчас мне хотелось бы сказать совсем о другом. Сейчас мне хотелось бы приоткрыть перед всеми вами завесу над одной важной тайной…

Офицер огладил подбородок и, таинственно помолчав, продолжил:

– Долгие годы я был одним из самых близких друзей Аиды Иудовны… Со мной она делилась всеми своими радостями и печалями. Мне, одному лишь мне, поверяла она все свои самые сокровенные мысли и мечты… Я никогда не афишировал этого. Но сейчас, у тела драгоценной нашей Аиды Иудовны, я чувствую себя обязанным рассказать вам о тех мыслях, чувствах, сомнениях, которые терзали её в последние дни…

Вторично загудел гудок. Стоявший среди провожающих Маркович недоуменно сдвинул плечами и справился у Абрама Моисеевича:

– Какие еще пни?

– Не пни – а дни! – рявкнул тот в подставленное ему ухо.

Вдоль Железного Змия неспешно шагал служитель в фирменном кителе, простукивая молотком буксы в колесах.

– Аида Иудовна горела на работе! – развлекал толпу черный офицер. – Но силы её были уже на исходе. Ей требовался отдых, однако она и слышать не хотела о нём. К тому же, в последние дни она шла по следу одного очень опасного преступника, и ей хотелось довести начатую операцию до конца.

«Тук, тук, тук» – флегматично постукивал служитель по буксам. Небо омрачилось, с низко нависших туч стал накрапывать мелкий противный дождь. Одна из баб безмолвной тенью скользнула к ковчегу с госпожой Кривогорбатовой и распахнула над ним чёрный зонт. В резном обрамлении богато украшенного ложа, сановная пассажирка Железного Змия походила на восковую куклу, заключенную в изящную оправу.

Черный адъютант продолжал упражняться в своих измышлениях:

– Я полагаю, в тот роковой вечер Аида Иудовна уже предчувствовала свой скорый отъезд в иные миры. И, вероятно поэтому, она пригласила меня к себе в кабинет в конце рабочего дня. Там между нами состоялся один очень непростой разговор…

Услыхав эти небылицы, госпожа Кривогорбатова с недоумением захлопала глазами. Губы ее адъютанта раздвинулись в бесстыдной улыбке:

– Дорогая наша Аида Иудовна… Поверьте мне, я сохранил в своем сердце все ваши слова! И я целиком и полностью разделяю ту тревогу и ту глубокую озабоченность, с которой вы говорили мне о самом наболевшем – о том святом деле, на алтарь которого вы принесли всю свою жизнь…

Тригуб-Заде-Новозадворский нервно затоптался, приглаживая свою плешь внезапно вспотевшей ладонью. До него стало доходить, куда гнёт этот чёрный пройдоха.

– …Ваши мысли, ваши бесценные наработки ни в коем случае не должны пропасть даром! Это волновало вас больше всего. Вот тогда-то вы и произнесли эти слова: «Если дело в твоих руках – я спокойна!»

– Ну и ну! – загудел в ухо Марковичу Абрам Моисеевич. – Еще не успели спровадить старую калошу, а он уже рвется на ее место!

– Неужто сумеет обскакать Тригуба? – усомнился Маркович.

– А кто его знает? Сейчас у них такая буча за трон начнется – только держись!

Служитель уже простукивал буксы в хвосте Железного Змия.

Послышались звуки гармоники, и он увидел, как на перрон вывалилась бесшабашная компашка. В ее голове катилась допотопная коляска, или, правильнее будет сказать, тачка, которую толкал перед собой долговязый детина с припухшим и изрядно помятым лицом. В коляске полулежал Горелик, смахивающий на пьяного сатира. С правой руки от него вразвалочку вышагивал гармонист в полосатых штанах, заправленных в сапоги, и над козырьком его ухарски заломленной на ухо кепки красовалась красная гвоздика. Позади коляски нетвердой поступью двигалась тетка Алина и жена Горелика, Любарочка; сбоку от них брел мужлан с перебитым носом и неприятной усмешкой в глазах. За этой троицей тащилось с десяток сомнительных личностей. Гармонист наяривал на гармонике жалостливую мелодию, а сопровождавшая коляску бражка пела нестройными хмельными голосами:

Уезжал ты в края далекие

Провожала тебя я, родно-ой,

А за моря, за дубравы широкие.

А потом возвращалась домой.

А у оконца присела, уныло я –

Приклонились к земле васильки!

И рыдало сердечко постылое,

Разрываясь от дикой тоски!

Там, в краю-то далеком, неведомом,

Может, встретишь зазнобу свою-у.

Я же в мире, тобою похеренном,

Свою верность тебе сохраню!

Дойдя до последнего вагона, ватага остановилась. Мужик с перебитым носом приблизился к подножке у тамбура, на котором стояла служительница Железного змия в болотной униформе и, протянув ей билет, с усмешкой произнес:

– Принимай пополнение, командир!

– Кого?

– А вон того придурка, что в люльке сидит.

И, уже обращаясь к удалой компашке, махнул ей рукой:

– А ну, тащите сюда этого гада!

Проводница спрятала билет нового пассажира в специальное отделение коричневой папки, сделав на нем какую-то отметку. Двое забулдыг подхватили Горелика под руки, другие ухватили его за ноги и поволокли к тамбуру. Бестолково суетясь, они стали заталкивать Горелика на площадку тамбура ногами вперед. В этот момент к супругу пьяно шарахнулась Любарочка, обхватила его за голову и пронзительно заголосила:

– И на кого ж ты меня покидаешь, га!? И что же я буду без тебя делать, га?

По ее щекам покатились слезы. Она застучала себя кулаком по груди:

– Не пущу! И я с тобой! Пустите, пустите меня, и я тоже хочу с ним уехать!

– Безбилетных не берем, – сказала ей служительница Змия, насмешливо улыбаясь. – Давай, вали отсюда.

Любарочка уткнулась головой в щеку Горелика.

– Ишь, как убивается, – сочувственно сказали в толпе.

– Да чего ж тут убиваться-то? – молвила какая-то рожа. – Все там будем.

Из головы Железного Змия вырвалось облако черного дыма, раздался третий гудок. Кривоносый обнял жену Горелика за талию и помог ей встать на ноги. Он сказал, похлопывая ее ладонью по заду:

– Ну, все. Довольно уже. Назад не воротишь.

Жалобно всхлипывая, Любарочка прильнула к его груди. В толпе зевак заинтересовались:

– А это кто?

– Дык, хахиль ейный.

Продолжение 18 У ночного костра

Погоня

Госпожа Кривогорбатова обезумела от ярости.

Она свирепо металась меж деревянных скамей галеры, на которых сидели прикованные к веслам каторжане. В красном кулачке злобная фурия сжимала нагайку с тремя косичками из конского волоса, в которые были искусно вплетены заостренные металлические крюки, вырывавшие кожу с мясом из тел несчастных гребцов. Висячий фонарь на носу судна отбрасывал на исступленную фурию пляшущие блики, и в их отсветах эта ядовитая змея, обряженная в кумачовое галифе, черную куртку мужского покроя и высокие лакированные сапожки из свиной кожи казалась настоящим исчадием ада.

Впередсмотрящий до рези в глазах всматривался в ночную тьму, но что он мог увидеть? Лишь у крутых скул деревянного ростра, украшенного головой дракона с разверстой пастью, плескалась полоска смолистой воды, теряясь в ночи – и больше ничего. Слышался мерный скрип весел в уключинах, свист нагайки, раздавились стоны несчастных гребцов вперемешку с проклятиями, да мерные удары колотушки в медный таз – бум, бум, бум…

Куда держать курс? На что ориентироваться?

Звезд не было. Небо заволокли тучи, ветер постоянно менял свое направление…

Все понимали, что кормчий ведет судно вслепую.

А если бы даже и были звезды, или горел маяк – то, что с того? Все равно, и при ясном свете дня переплыть реку невозможно.

Оставалась одна надежда: спятившая ведьма перебесится и даст команду повернуть назад. Тогда спасение еще возможно. Тогда, быть может, небо смилостивится над ними. А коли нет… О том, что произойдет, если эта старая стерва будет упорствовать в своем безумии, не хотелось даже и думать.

Жуткие легенды ходили о судьбе тех несчастных, которые пытались, не будучи благословенны небесами, достичь края лучезарной страны.

Поначалу река отступала, и берег отдалялся от судна по мере того, как оно приближалось к нему. Река давала возможность безрассудным людям одуматься и повернуть назад. Если же этого не происходило – их настигала неминуемая расплата.

И тогда небо темнело от гнева. На пути моряков возникали чудовищные водовороты, способные утянуть судно на дно, как щепку. Вода вскипала и дыбилась. Из чернильных хлябей в любой миг мог вынырнуть гигантский спрут, диковинный ящер или же трехглавый змей. Эти монстры крошили суда, как яичную скорлупу, хватали людей, увлекали их в подводные миры.

Госпожа Кривогорбатова знала об этом не хуже, а может быть даже и лучше других. Она понимала, что её затея бессмысленна. Однако слепая ярость затмила ей рассудок. «Догнать! Схватить! – стучало в её воспаленном мозгу. – Вернуть назад, заточить в цитадель зла и рвать, рвать на куски этого мальчишку, его невинное детское тело, втоптать его в грязь, в пыль, в прах!»

Она никак не могла вместить в своем воспаленном мозгу: как это так? Ведь он уже был у неё в руках – и вдруг выскользнул из ее когтей! Да это же – плевок ей в лицо! Это же… черт знает, что такое! Позор! Скандал! Ей! Ей! Самой Аиде Иудовне Кри-во-гор-ба-то-вой, начальнику шестого отделения тайной полиции, перед которой трепещет каждая козявка в городе – и натянуть такой нос!

«Бум, бум…»

Небось, сейчас все потешаются над нею! В особенности этот выскочка Алле-Базаров!

«Бум, бум, бум… монотонно звучат удары колотушкой о медный таз, отдаваясь в её голове тупой болью.

– Вперед! Вперед, негодяи! – в неистовстве взревела старая карга.

Голову туманила удушливая волна ненависти, в душе клокотал огонь сатанинской злобы. О, с каким ярым наслаждением хлестала она нагайкой галерных гребцов, осыпая их площадной бранью!

Куда подевались её ужимки великосветской дамы! Весь лоск, все показная цивилизованность слетели с нее, как шелуха.

Бум, бум, бум…

А мысли невольно возвращаются назад, злобно буксуют на одном и том же месте.

Вот, уже выпита чашка вечернего чаю. Она нежится на пуховой перине, размышляя о том, как задаст завтра перцу этому непокорному мальчишке, когда на тумбочке начинает трезвонить телефон – аппарат, которым обладает далеко не каждый в их городе!

Звонит дежурный офицер. Его голос сразу же вызывает у неё дурные предчувствия.

– Тысячу извинений за то, что потревожил вас в столь поздний час, моя госпожа, но у нас тут ЧП, – бесстрастным голосом докладывает он.

– Что за ЧП?

– Сбежал арестант, заключенный Конфеткин. Охрана только что делала обход, и доложила, что его камера пуста. Я счел своим долгом немедленно уведомить вас об этом.

Сонливость словно ветром сдуло. Кривогорбатова, как черт из табакерки, выпрыгнула из постели. В белой сорочке с рюшечками, из-под которой выглядывали тонкие кривые ноги капризной старухи, она в этот миг меньше всего походила на всесильного начальника тайной полиции.

– Мою карету! Галифе! Сапоги! – визжит старая ведьма, брызгая слюной. – Ах, бестии, – гремит она на прислугу. – Ну, что стоите, разинув рты?

И вот она уже мчится к себе на службу на огнедышащих рысаках.

В приемной её ожидает чёрный офицер. Он докладывает о том, что все необходимые меры предприняты: по следам беглеца пущена погоня, на всех дорогах расставлены усиленные посты, тайным агентам даны соответствующие указания. Если Конфеткин не успел скрыться за рекой – что очень маловероятно – он будет схвачен.

Кривогорбатова криво усмехается:

– А что докладывают наши люди с реки?

– Пока ничего… Да и вряд ли арестант направится в ту сторону.

– Ты полагаешь?

– А откуда ему знать о лучезарной стране? Ведь он только-только оказался в нашем мире. Всё это время он находился под нашим неусыпным контролем.

Однако старая ведьма полна недоверия. Она буравит своего адъютанта подозрительным взором:

– Но кто-то же помог ему сбежать! Сам-то он этого сделать не мог? Значит, в наши ряды затесался предатель. И этот мерзавец вполне мог указать ему путь к реке.

Лицо черного офицера остается беспристрастным.

– Кого конкретно вы имеете в виду? – уточняет он, рассматривая свои холеные ногти.

– Откуда мне знать? Вокруг полно негодяев!

В дверь просовывается голова в брезентовом плаще с капюшоном:

– Разрешите войти?

Кривогорбатова зыркает на него волчьими глазами:

– Кто таков?

– Тайный агент СС07, с шестого поста.

– Ну, в чем дело?

– На нашем участке пересек реку неизвестный рыцарь.

– Что-о?!

Белесые запятые бровей взметнулись, глаза полезли из орбит. Голос зазвенел, срываясь на истерический крик:

– То-есть как это – «пересек реку?!»

– Осмелюсь доложить, он шёл прямиком по воде на ту сторону, разбрызгивая золотистый свет, – трепеща от страха, промямлил агент. – От него исходила такая могучая сила, что никто не посмел даже и пикнуть.

Старая ведьма заскрежетала зубами:

– Это все?

– Нет. Перед этим наши люди видели его с какой-то светлой феей.

– Ну? И что дальше? Не тяни!

– Похоже, она направила его к мастеру Тэну.

Кривогорбатова открыла рот и вновь закрыла его. Потом схватилась рукой за сердце и захрипела:

– В погоню!

«Бом, бом, бом…»

Весла скрипят в уключинах в такт монотонным звукам. Впередсмотрящий до рези в глазах вглядывается в ночную тьму, но что он там может увидеть? У крутых скул деревянного ростра, украшенного головой дракона с разверстой пастью, плещется полоска смолистой воды, теряясь в ночи – и больше ничего.

Но что это?

В черном небе, над плывущей ладьей, появился человеческий глаз величиной с луну. Отчетливо виден серый зрачок, окаймленный белком, покрытым тонкой сетчаткой. На белок набегают пепельные облака, и небесное око безмолвно взирает на галеру в пятне мутного света.

Люди оцепенели от ужаса, и весла гребцов бессильно обвисли. Все поняли: это – конец.

Око моргнуло.

Небо треснуло. Раздался страшный грохот. Черные тучи прорезали молнии и из вспоротого брюха небес хлынул ледяной ливень. Яростный ветер вздыбил высокую волну, и утлое суденышко поднялось на белый гребень.

Впереди выросли скалы; вокруг них, словно в котле, кипела вода. Око бесстрастно взирало на судно.

Волна изогнулась и, словно гигантская рука, в ладони которой был зажат мяч, швырнула галеру на скалы.

Галера ударилась о камни и разлетелась в щепки. Люди, словно оловянные игрушки, канули в пучину.

Госпожа Кривогорбатова превратилась в черный тонкий круг и взвилась над волной. На тонкой плоти старой ведьмы обозначился змеиный рисунок. Круг, выгибаясь и трепеща на ветру, заскользил над рекой – назад, назад, к родным берегам.

Продолжение 14 Доклад черного офицера

Госпожа Кривогорбатова

Они шагали по тускло освещенной улице. На столбах горели фонари в ромбических медных оправах, но света от них было чуть.

Стук шагов комиссара и его конвоиров разносился далеко в вечерней тиши. Минут через пять они подошли к сумрачному зданию с небольшим двориком за высоким каменным забором. Вдоль тротуара росли развесистые каштаны. На одном из них лежал полупрозрачный змий, и по его телу пробегали желтые искры.

Едва конвой с арестованным приблизился к дому, змий снялся с дерева, взмыл над забором и камнем свалился во двор, разбрызгивая снопы холодных искр. Его крылья еще в воздухе стали распадаться на части.

– Ишь, ты! Уже спешит с докладом! – сказал молодой жандарм, провожая змия взглядом.

– Служба у него такая, – проворчал старший напарник.

– Да… Служба – не бей лежачего! Но не хотел бы я быть на его месте!

Молоденький жандарм невольно поежился, как будто ему вдруг стало зябко.

– Держи язык на замке, – хмуро осадил болтуна старый служака. – Знай, помалкивай! Если не хочешь очутиться… (он покосился на задержанного) сам знаешь, где.

Они вошли в полутемный вестибюль. У турникета несла охрану вахта – двое молодцов, одетых в пятнистую униформу. Оба едва не касались головами потолков.

– Куда? – трубным басом осведомился один из них.

– К хозяйке, – сказал пожилой жандарм.

Охранник нажал на скрытую от посторонних глаз кнопку, пропуская их через вертушку.

Они двинулись по длинному коридору и, дойдя до его конца, стали спускаться по выщербленным ступеням лестницы в подвальное помещение.

Действительно ли Конфеткин услышал при этом жалобные стоны, доносившиеся из глубин подвала? Он напряг слух, и уловил чьи-то стенания.

Лица жандармов, казалось, окаменели.

Они повели Конфеткина по узкому коридору нижнего яруса. По обе стороны тянулись двери кабинетов, выкрашенных в коричневый цвет. Жандармы остановились перед одной из них. И вновь комиссар услышал голоса: детский плач и чей-то злорадный смешок.

Его конвоиры стали похожи на манекены. Они ввели комиссара в небольшую приемную. За столом сидел офицер в черном мундире, с одним погоном на левом плече. Мундир так плотно облегал его тонкую фигуру, что казалось, будто она была облачена змеиной кожей. С левой руки виднелась дверь в кабинет. На ней висела табличка с надписью: «Кривогорбатова Аида Иудовна».

– Привели? – справился адъютант Кривогорбатовой, бросив на Конфеткина иронический взгляд.

– Так точно! – доложил пожилой служака. – Задержан в отеле Хэйллувин во время покушения на его величество государя. При нем обнаружена газета «Пламя».

Делая плавные волнообразные движения плечами, черный офицер всплыл из-за стола.

– И где же она? – прошипел он.

Вперед выступил молоденький жандарм. Не говоря ни слова, он положил «Пламя» на стол, щелкнув каблуками и тряхнув головой.

– Так-с … Великолепно! – свистящим шепотом произнес офицер.

Он перевел на Конфеткина холодный немигающий взор:

– Так вот ты какой…

Конвоиры были явно не в своей тарелке. Похоже, они желали поскорей убраться восвояси.

– Снимите с него наручники, – распорядился офицер в черном мундире.

Пожилой жандарм вынул ключи из кармана, снял с комиссара наручники и отступил к двери:

– Разрешите идти?

– Ступайте.

Офицер сделал небрежную отмашку ладошкой, затянутой в черную замшевую перчатку. Конвоиры попятились к выходу. Черный офицер смерил Конфеткина холодным взглядом:

– Ну что, голубчик, попался? Милости просим! Всегда, всегда рады таким драгоценным гостям!

Он потянулся на носках черных лоснящихся сапог и усмехнулся:

– Ну, что ж… Сейчас доложу о тебе Аиде Иудовне.

Прихватив с собой газету, он зашел в кабинет. Через минуту он вышел оттуда:

– Давай, заходи!

***

Конфеткин узнал ее сразу, хотя и видел всего лишь один раз, да и то мельком. Эта была та самая дама, что проплыла мимо него в окне кареты…

Она сидела за столом и что-то писала. Лицо у нее было злым, недовольным, с припухшими напудренными щеками.

Конфеткин приблизился к её столу. Госпожа Кривогорбатова продолжала злобно скрипеть пером по бумаге. В канделябре, по правую руку от неё, горели свечи, и от них тянуло серой.

Не дождавшись приглашения сесть, комиссар опустился на табурет. Он попробовал передвинуть его под собой, чтобы устроиться поудобнее, но табурет оказался намертво прикрепленным к полу.

С той точки, где сидел комиссар, ему была видна левая часть лица госпожи Кривогорбатовой. Седые, смахивающие на паклю волосы, были стянуты на затылке в жидкий хвостик. Дряблая кожа лица имела нездоровый красноватый оттенок от покрывающей её сети гипертонических прожилок. Узкий скошенный лоб бороздили морщины, и вместо бровей над маленькими глазками нависали белесые дуги, похожие на запятые. Черная шелковая блузка с жабо скрывала дефекты обрюзгшего тела.

Поскольку заняться ему пока было нечем, Конфеткин попытался понять, действительно ли эта особа занята важным делом, или же просто валяет перед ним дурака. Понаблюдав за ней некоторое время, он пришел к заключению, что она ломает комедию. На его губах обозначилась тонкая, едва заметная улыбка. Возможно, почувствовав на себе его иронический взгляд, Аида Иудовна отвлеклась от своей писанины и, взглянув на комиссара колючими глазками, сказала:

– Ну что? Доигрался?

Голос у нее был сухой и свистящий, как звук плети, рассекающий воздух.

– Молчишь? – сверкнула зенками Кривогорбатова. – Лучше признавайся во всем сам, пока я не взяла тебя в оборот. Ну? Что ты делал в отеле «Хэйллувин?» Координировал действия заговорщиков, когда те бросали бомбу в царя?

Странно, но Конфеткин никак не мог заставить себя относиться к происходящему с надлежащей серьезностью. Ему всё казалось, что он участвует в некоем спектакле абсурда. Не сон ли это?

Вот, он сейчас проснется, и чары развеются…

– А это что? – Аида Иудовна потрясла газетой. – Да за одно это тебя уже нужно повестить! Ну, будешь говорить?

И тут он отметил, что ее голова смахивает на переспелый корнеплод… Вот только на какой именно?

Кривогорбатова раздраженно хлопнула ладонью по столу:

– Фамилия?!

– Конфеткин.

Аида Иудовна так и впилась в комиссара взглядом:

– Ага! Так ты тот самый паршивец Конфеткин, который помог папе Карло спасти Буратино?

Конфета предпочел не отвечать. Госпожа Кривогорбатова злорадно потерла руки:

– Ну, все, попался, субчик! Теперь-то ты от меня не уйдешь!

Ее лицо дышало сатанинской злобой. Она постучала кулаком по столу:

– Всех, всех вас передавлю, как клопов! И Сластену, и Бублика, и Маркизу с Рексом! Ведь это же все твои дружки, а?

– Да, – подтвердил комиссар. – Это мои друзья.

– Ничего! Доберусь и до них! Уж можешь мне поверить! А пока давай, подписывай-ка вот эту бумагу!

– Что это?

– Твое признание.

– В чем?

– В том, что ты принимал участие в заговоре.

– Вы ошибаетесь, – возразил комиссар. – Ни в каких заговорах я не участвовал.

– Что? Перечить? – вскипела Аида Иудовна, покрываясь пунцовыми пятнами. – Да знаешь ли ты, кто перед тобой? Я – Аида Иудовна Кривогорбатова! Начальник шестого отделения тайной полиции! Для тебя я здесь – царь и Бог! Как скажу – так и будет. И никто! Ты слышишь? Никто (она забарабанила по столу пальцем) не сможет тебе помочь! Так что давай, не кочевряжься, и ставь свою подпись подобру-поздорову, а потом перепишешь набело своей рукой ещё вот этот донос.

Конфеткин с недоумением приподнял бровь:

– Донос? И на кого же?

– На семерых отпетых мерзавцев: Светозарова, Добронравова, Любомирова, ну, и иже с ними…

– Но я не знаком с этими людьми.

– И что с того? Их все равно повесят. Так что твое доносительство – пустая формальность.

На какое-то мгновение ему почудилось, что её лицо темнеет, и на нем проявляется тонкий змеиный рисунок.

Что это? Игра воображения?

– Ну! Я жду! – нетерпеливо прикрикнула Аида Иудовна.

Конфеткин помотал головой, и рисунок исчез.

– Нет, – сказал он. – Этого я подписывать не стану.

Удушливая волна гнева залила лицо старой ведьмы.

– Станешь! Еще как станешь!

Она растопырила пальцы и злобно сомкнула их в кулак:

– Ты вот где у меня, понял?

Казалось, ее вот-вот хватит апоплексический удар.

Отчего в ней столько ненависти к нему? Ведь он не сделал ей ничего худого.

– Да знаешь ли ты, что ожидает тебя, если ты будешь артачиться? – зашипела госпожа Кривогорбатова, дыша лютой ненавистью. – Сейчас я созову чрезвычайную комиссию из трех человек, и мы приговорим тебя к смертной казни. Потом с тебя сорвут одежды, и станут бичевать! После чего оплюют, унизят и повесят на грудь дощечку, на которой будет написано, что ты опасный преступник, сумасшедший маньяк. Вот так вот мы поступаем с такими смутьянами, как ты! А в заключение, тебя повесят на высокой горе при огромном стечении народа, в назидание другим.

Она впилась в него ледяным взглядом:

– Ну? В последний раз спрашиваю: будешь подписывать?

– Нет.

Старая ведьма нахмурила белесые дуги надбровий.

– Что ж, хорошо. Ты сам избрал свой путь! Сейчас я передам твое дело господину Алле-Базарову, а уж он-то потолкует с тобой по-другому!

– А кто это? – спросил комиссар.

– Как? – изумилась Кривогорбатова. – Ты не знаешь его?

– Нет.

– Ну, так теперь познакомишься с ним! – старая фурия желчно ухмыльнулась. – И уж он-то с тобой миндальничать не станет! Он живо собьет с тебя эту спесь! Узнаешь тогда, что такое дыба и что такое испанские сапоги! А когда до тебя, наконец, дойдет, куда ты попал – станет уже поздно.

– И куда же я попал? – спросил комиссар.

– В созвездие Медузы, вот куда ты попал! В один из ваших отраженных миров! А у нас тут, как видишь, свои законы. И мы не жалуем здесь умников, вроде тебя. А тем более, чужаков, сующих нос, куда не следует. Мы им тут быстро вправляем мозги.

– А куда мне не следует совать свой нос? – уточнил Конфета.

Старая ведьма усмехнулась:

– Ба! Так вот оно что! Так ты, оказывается, воображаешь, будто бы мы сидим тут, сложа руки, и ничего не знаем о тебе? Прекрасно знаем! Как же! Благородный рыцарь Конфеткин, рискуя жизнью, взобрался на небеса, чтобы вернуть маленькой девочке её игрушку! Так? Так… И при этом он наивно полагал, что попадет прямиком в рай! А рая-то, оказывается, и нет! Ха-ха! Вот ведь такая неувязочка вышла! Рай-то, оказывается – всего лишь красивая сказочка для таких простаков, как ты! Так вот, Конфеткин, учти: наши люди повсюду! И снизу, и сверху! И даже в самом раю! Мы способны просочиться сквозь лед и пламень, и никуда от нас не уйти. И даже у самого господа Бога мы достанем тебя, если ты начнёшь рыпаться! Так что у тебя выбор невелик: либо ты начинаешь активно сотрудничать с нами и вливаешься в наши ряды, либо мы уничтожаем тебя! Понятно? Другого пути у тебя нет. Подумай же об этом хорошенько!

– Так тут и думать не о чем, – сдвинул плечами Конфета. – Лучше смерть, чем стать одним из вас.

– Ах, так?! – взвилась Аида Иудовна.

Она зыркнула на него волчьими глазами. Затем обмакнула перо в чернила и что-то раздраженно чиркнула на бланке.

– Ну, парень, ты меня утомил, – сказала старая ведьма, злобно ерзая на стуле. – И у меня нет ни малейшего желания валандаться с таким отъявленным Дон Кихотом, как ты. Сейчас я передам тебя к Митрофану Яновичу, пусть он с тобой канителится, если у него есть охота. Но только не надейся, что мы позволим тебе погибнуть героем. У нас тут всё проще. Он с тобой чуток повозится, а потом мы пристрелим тебя, как бешеную собаку, и кинем на съедение шакалам. Вот так!

Она встала из-за стола и сделала несколько шагов к стоящему за ее левым плечом сейфу. На ней были черные брюки-галифе, заправленные в черные же хромовые сапожки. На голове Аиды Иудовны красовался бархатный берет черного цвета, отменно гармонировавший с черной шелковой блузкой. По-видимому, в шестом отделении господствовала мода на все черное, не без иронии подумал комиссар.

– Тебе уже никогда не вернуться в свой мир! Понятно? – услышал он голос госпожи Кривогорбатовой. – И твоя Оленька никогда и не получит назад своего медвежонка! А сказать, почему?

– Скажи.

– Да потому, что он хранится здесь, вот в этом самом сейфе! Но тебе уже никогда не добраться до него! Хочешь взглянуть на игрушку, на эту тряпичную куклу, ради которой ты пошел на верную смерть?

– А почему нет? – сказал комиссар.

– Ну, что ж, гляди!

Старая ведьма открыла дверцу и извлекла из сейфа плюшевого медвежонка. Он показался комиссару каким-то мертвенным. Словно читая его мысли, госпожа Кривогорбатова зловеще усмехнулась:

– Глупец! Вот он, тот жалкий кусок тряпки, из-за которой ты полез к черту на рога! Какая-то ничтожная игрушка, не имеющая ни малейшей ценности! Ну, кто же назовет тебя после этого умным? Прощай, Конфеткин! Прощай, мой маленький, наивный дурачок!

Она спрятала медвежонка в сейф и позвонила в колокольчик. Вошел офицер в черном.

– В камеру его.

Продолжение 8 Неожиданное спасенье