ТЕКСТ

Кен хлопнул дверцей, и она мягко чавкнула в вечерней тишине. Машина покатила по дороге, а он остался стоять на её обочине, с жёлтым портфелем в руке. В голове было пусто.

Он и понятия не имел, как оказался в этой легковушке. Что было с ним, когда он ехал в ней, он тоже не помнил – не мог даже воскресить в памяти облик шофера, который его вёз. Зачем он вышел из автомобиля, он тоже не знал.

Когда машина скрылась из виду, Кен зашагал по дороге. Вокруг него тянулись поля с редкими перелесками. Уже вечерело, и низкие грозовые тучи обложили все небо. Сырой сизый воздух был неподвижен, как вода в стакане.

Он двинулся по желтой грунтовке… Потом свернул на боковой шлях.

Долго ли он шел по нему? Час, полтора? Время исчезло, оно сжалось в некую упругую точку. И, вместе с тем, эта точка вмещала в себя очень многое: и этот путь по проселочной дороге, и какие-то события, происходящие в иных сферах бытия – события, которые (он интуитивно угадывал это!) оказывали влияние и на его судьбу.

Сердце влекло его в родной город – в те места, где прошли его детство и юность, где оставалась семья, и где был его дом. В какой-то мере, его сейчас можно было бы сравнить с беззащитным котенком, брошенным хозяевами за многие километры от своего жилища.

Как это животное находит дорогу домой? Чем оно руководствуется? Каким образом настраивается на волны тепла и домашнего уюта, входит в сферу привязанности к своим хозяевам? Где тот загадочный компас, что указывает ему верное направление?

И вот этот четвероногий странник, обдирая лапы, тощий, голодный, покрывает огромные расстояния, преодолевает реки и, неведомым никому образом, возвращается домой.

Не таким ли инстинктом руководствовался и Кен, сворачивая на эту тропу? Что было там, в конце этой разбитой грунтовки?

Кен вышел из небольшой рощицы, и его взору открылся полустанок.

У одноколейки стояли люди – человек так двенадцать, или, может быть, пятнадцать. Кен подошел к ним и спросил у какой-то женщины, скоро ли прибудет поезд. Она сказала, что он уже вот-вот подойдет. А куда он идет? Женщина посмотрела на него так, точно он свалился с Луны. «В Благовещенск, куда же еще?»

Отлично, подумалось ему. От Благовещенска до его родного Славянска – всего полтора часа езды наФантомасе. Но у него не было денег на билет, и это беспокоило его, однако он постарался задвинуть эту мысль куда подальше, на задворки своего сознания. В конце концов, Фантомас был обычным пригородным дизель-поездом, а не каким-то международным экспрессом, так что он попробует проехать и без билета…

Засветились белые лучи прожекторов, и через минуту-другую грохочущий состав с матово светящимися рамами окон, затормозил у низкой бетонной платформы. Пассажиры устремились к вагонам. Несмотря на свою малочисленность, они устроили страшную давку – словно при штурме Очакова. Кен вломился в поезд одним из первых, проскакал по проходу и плюхнулся на свободное место у окна.

Он вытянул ноги, вынул из портфеля газету, развернул её и сделал вид, что читает. В вагон врывались все новые пассажиры. Они рыскали по узкому проходу, громко перекликаясь и рассаживаясь тут и там. Скрипнули тормоза… За окном поплыли темные силуэты строений, потянулись черные, почти неразличимые в густых сумерках ландшафты полей. Поезд слегка покачивало, слышался мерный перестук колес. В рубиновом свете потолочных софитов появилась проводница. Она шла по истертой ковровой дорожке, обилечивая вновь вошедших пассажиров. Кен заметил её, как только она показалась в коридоре, и еще глубже зарылся носом в газету.

Он притаился, чувствуя себя изгоем, человеком второго сорта. В ушах звенел бесстрастный голос, смахивающий на голос робота-автомата:

– Вошедшие, приобретаем билетики! Кто еще не оплатил проезд?

Она приближалась. Неотвратимо, как сама судьба. Судьба в образе уже пожилой женщины в синей железнодорожной униформе, с лицом усталым и лишенным всяких эмоций.

– Вошедшие, приобретаем билетики!

Сидящая напротив Кена тетка раскрыла свой кошелек и ковырялась в нем толстыми пальцами. Во время посадки, она взобрала́сь на подножку первой, словно суворовский солдат, загородив своей необъятной тушей весь проход. Тяжело дыша, она ухватилась за поручни руками-окороками и все никак не могла вскарабкаться в тамбур вагона, и Кен поневоле вынужден был созерцать ее упитанный зад…

– Кто еще не оплатил проезд?

Толстозадая, наконец, выковыряла из своего кошелька деньги и протянула их проводнице.

– Мне до Буденовска.

Получив билет, тетка сунула его в кармашек вязаной кофточки. Кен вдавился в угол. Он загородился газетой, точно желая сделаться человеком-невидимкой. До его слуха донеслись скрипучие слова:

– Мужчина! А вы что расселись, словно в избе-читальне?

Непонятно, на что он надеялся?

– Та вы шо, оглохли, чи шо? Я к вам обращаюсь!

Он высунул нос из газеты:

– Га?

– Оплачиваем проезд!

Теперь в её голосе ему почудились нотки лениво рычащей тигрицы. Кен отложил газету, и его губы дрогнули в некоем подобии улыбки; он похлопал себя по карманам пиджака. Потом полез в один карман, в другой… Его не покидало ощущение того, что все это происходит в каком-то фантасмагорическом мире.

Однако же вагон был материальным, а не сотканным из его сновидений, и он ехал в нём под мерный перестук колес – в этом не могло быть никаких сомнений. И за проезд – он отдавал себе в этом отчет – надо было заплатить. Так почему же весь этот диалог с проводницей казался ему таким нелепым? Отчего ему чудилось, что тут что-то не так?

– Ну, шо вы там копаетесь, как жук в навозе?

Она могла позволить себе быть грубой. Он выдавил из себя вымученную улыбку и развёл руки:

– А я, кажется, потерял кошелек.

– Так, значит, заяц?

Всё. Слово было произнесено, и теперь все открылось. Он – заяц, человек без билета, ему не место среди добропорядочных людей.

Кен почувствовал, что взоры пассажиров обратились к нему. Он взмок, и его лоб покрылся испариной. Толстозадая надменно искривила свои сальные губы-лепешки и трубно высморкалась в носовой платок. Похоже, его отчаянное положение ни у кого не вызывало сочувствия.

Кен приложил ладонь к груди:

– Обождите. Сейчас я вам все объясню. У меня, наверное, сперли кошелек, понимаете? А мне необходимо попасть в Славянск. Там мой дом, моя семья! Понимаете?

Он поднял на нее глаза, светящиеся мольбой. Такой взор мог бы растопить и каменное сердце. И услышал в ответ:

– Это ваши проблемы.

Он понурился.

О чём можно было говорить с человеком, который заявляет тебе: «Это ваши проблемы?»

– Оплачивайте проезд. Или вставайте – и идем к бригадиру.

Кен поднялся со скамьи.

Странно, странно устроен человек. Он наперед знал, что его высадят. И, вместе с тем, в душе его те́плилась надежда, что проводница сжалится над ним и позволит ему доехать до Благовещенска. Но – чуда не случилось.

Он встал со скамьи и покорно поплелся за ней по истоптанной ковровой дорожке. Позади него раздались голоса:

– А куда это его повели?

– К бригадиру.

– И што же он натворил?

– А, безбилетник! Говорит, что у него украли кошелек.

– Ага! Такой сам у кого хош чемодан сопрет!

В задрипанной купешке, за проржавевшим бачком для питьевой воды, сидел на скамье невзрачный мужичок в форменном пиджаке с расстёгнутым сальным воротом, под которым виднелось несвежее нижнее белье. Откидной столик у окна был заставлен немытыми стаканами в подстаканниках.

– Ну, шо, Тамара? – спросил мужичок. – Порядок?

– Мугу…

– А это шо ещё за голубь мира?

– Та заяц. Брешет, шо у него сперли кошелек.

– А-а… – бригадир потянулся. – Старая песня о главном…

Вагонному боссу было, наверное, лет под сорок. Физиономия какая-то безликая, словно потрёпанная тряпка. Такого не выделишь взглядом из толпы. Кен почему-то был уверен, что под его железнодорожной фуражкой скрывается плешь.

– Так шо, гражданин? Не желаем покупать билет? – спросил бригадир начальственным тоном. – Желаем проехать на шару, за казенный счет?

– Так я же уже объяснял вашей проводнице, что у меня куда-то подевался кошелек, – сказал Кен. – Не знаю, то ли я потерял его где-то, то ли у меня его украли… Понимаете?

– Понимам, – сказал бригадир с ухмылкой. – Отчего же не понимать? А вот, допустим, вы пришли в магазин, и говорите там, к примеру сказать, что, так мол, и так, мне необходимо приобрести пальто и ботинки. И заявляете при этом, что у вас украли кошелек. И как вы считаете, отпустят вам продавцы товар задаром?

– Но мы же не в магазине! – возразил Кен.

– О! Вот, значит, как вы рассуждаете! Значит, вы, полагаете, что в магазине на халяву взять товар нельзя – а в поезде на халяву проехать можно? Так?

– Нет, – сказал Кен. – Я этого не говорил. Я просто прошу вас войти в моё положение и помочь мне найти какой-нибудь выход!

– Что ж, выход мы найдем, – сказал бригадир. – И очень скоро. Тамара, сколько там еще осталось до Баштановки?

– Минут сорок.

– Ну, вот, на Баштановке и будет ваш коронный выход. С песней и с плясками. Если, конечно, вы не оплатите проезд.

– Но я же прошу вас, понимаете, очень, очень прошу войти в мое положение! – Кен приложил руку к сердцу. – Ведь мы же все – люди, и должны помогать друг другу, не так ли?

Войти в купе ему не предложили, и он торчал в коридоре у открытой двери. Да и, после того, как в него вошла проводница, места там оставалось не больше, чем в мышеловке. Бригадир придал своей физиономии величественный вид, взялся за козырек и поправил фуражку.

– Я вижу, гражданин, что вы так ничего и не поняли. Так вот, я вам сейчас всё объясню популярно. Вы знаете, что такое подвижной железнодорожный состав? И вообще, что такое железная дорога? Ну, так послушайте. Для того чтобы мы сейчас с вами могли ехать в этом вагоне, трудятся тысячи людей! Ведь железнодорожную колею надо было кому-то проложить, не так ли? Поезда же по воздуху не летают? Нужно было изготовить шпалы, рельсы… Понимаете, нет? А потом надо было еще построить станции, горки, железнодорожные вокзалы. А поезда? А вагоны? Вы что же, полагаете, что все это прилетело к нам с Марса? Нет, многоуважаемый гражданин заяц. За всем этим стоит труд многих, и очень многих людей. А теперь прибавьте сюда еще машинистов, обходчиков, ремонтников, стрелочников, кассиров… Это что же, по-вашему – все шухры-мухры? И, наконец, – он потряс пальцем перед своим носом. – Проводники! Эта же целая армия железнодорожных работников! И, причем, работников очень и очень высокой квалификации! Которых надо ещё обучить, обуть-одеть, и которым – вы только представьте себе это! – надо ещё  и платить за их труд! А вы как думали? Что вагоны бегают по рельсам по мановению волшебной палочки? Нет, многоуважаемый гражданин заяц, подвижной железнодорожный состав двигается по рельсам благодаря усилиям огромного коллектива! И все это, вместе взятое, знаете, как называется? Ин-фра-структура!

Он произнес это словцо по слогам – гляди, мол, какие мудреные словечки мы знаем!

– И в этой инфраструктуре, – продолжал витийствовать бригадир с весьма довольной рожей, – предусмотрены также и контролеры, чтобы вылавливать всяких зайцев, не желающих покупать билеты. Разных там любителей проехать на шару. Фармазонов, которые рассказывают нам байки об украденных кошельках.

– Но я…

– Цыц! – властным движением руки осадило его вагонное начальство. – Только не надо нам тут ля-ля! Ты знаешь, сколько я перевидал на своем веку всяких шаровиков? Да если их всех привести сюда – то и вагона этого не хватит! И все они поют мне одни и те же песни. А мы, – бригадир постучал себя заскорузлыми пальцами по впалой груди, – действуем строго по инструкции! И инструкция не велит нам провозить зайцев. Понятно? Но если бы мы даже сделали бы для тебя исключение и пошли на такое вопиющее нарушение инструкции – то в нашей системе ещё предусмотрены и такие люди, как ревизоры, в чьи функции входит контроль за нашей служебной деятельностью. И если они обнаружат, что мы укрываем зайца – ты знаешь, чем это нам грозит?

А ничем, подумалось Кену. Одна шайка-лейка. Но вслух он, подыгрывая этому краснобаю, спросил:

– И чем же?

– А тем, что нас могут лишить премии! Или вообще вытурить с работы к едрене-фене. А нам это надо? У нас, кстати, тоже – и семьи и дети есть. Вот и объясни мне теперь, многоуважаемый гражданин заяц, с какой это стати я должен из-за тебя подставлять свою голову под топор?

– Хорошо, – сказал Кен. – Я отдам вам свои часы.

Он ощупал рукой запястье, но часов на нём не оказалось.

– Вот черт…

Бригадир усмехнулся:

– Что? И часы украли тоже?

– Не знаю. Может быть, сломался браслет, и я их где-то обронил.

– Так, значит, ни часов, ни денег нет? – строго прокомментировал вагонный царь и бог. – Так зачем же вы тогда садились на поезд? Чтобы спереть у кого-нибудь чемодан?

– Да что вы такое говорите? – возмутился Кен. – Как вам не стыдно?

– Вот што, гражданин, – произнес бригадир суровым тоном, – или оплачивайте проезд – и ехайте до своего Благовещенска в свое полное удовольствие, как все нормальные люди. Или я сейчас вызову по телефону наряд милиции – и они живо определят вас в обезьянник. Хы! Будет он мне тут ещё права качать!

Царь и бог снял фуражку и вытер с темечка капли пота несвежим носовым платком. Как и предвидел Кен, череп у него оказался совершенно голым, как школьный глобус – хоть бери указку и изучай по нему географию. Бригадир сунул платок в карман пиджака и опять надел фуражку.

– Ну, шо там, Тамара? Сколько еще до Баштановки?

– Та минут двадцать.

В подстаканниках тихонько тренькали стаканы. На верхних полках лежали свернутые в рулоны матрацы, нависая над головами проводников, как гробы. В мутном мареве рубиновых софитов физиономии проводников казались похожими на рожи мертвецов. Очумевший от скуки бригадир вновь принялся витийствовать. Мысли его текли по уже проторенному руслу. Только теперь вместо магазина, в котором Кен решил взять «на шару» пальто и ботинки, выступал универсальный магазин, где он хотел приобрести «на халяву» телевизор и холодильник. Развивая эту благодатную тему, бригадир добрался, наконец, и до фешенебельного ресторана, в котором Кен норовил заказать себе шикарный ужин, кося при этом под дурачка и не имея в своем кармане ни шиша. Наконец этот Спиноза опустился на ступеньку ниже, и принялся поразмышлять о том, что могло бы произойти, если бы да кабы Кен вознамерился выпить на шару чашечку кофе каком-нибудь кафе?

Вагон плавно покачивало на пологих поворотах. Матрацы-гробы на верхних полках отбрасывали мрачные тени. Бригадир продолжал без устали молоть языком, словно он подрядился развлекать своей болтовней безбилетного пассажира. Ему бы министром путей сообщения быть, думалось Кену. Никак не меньше.

– Баштоновка! – возвестила Тамара.

На этой станции его повели на выход. И как не протестовал Кен, как ни упрашивал оставить его в вагоне – ему всё-таки пришлось спрыгнуть с подножки на перрон в полосу какого-то странного белесого дыма.

2

Ведущий программы «Паранормальные миры» Андрей Цветков произнес:

– В поселке Новые Кулички убит гражданин Халилов Арсен Махмудович, 1958 года рождения.

На экране телевизора Цветков выглядел внушительно – крепкий, подтянутый, уверенный в себе мужчина лет тридцати, или чуть более того. С цепким взором стальных проницательных глаз и обветренной ветрами дальних странствий медовой кожей скуластого лица. У него был уверенный голос доброго сказочника, уводящего за собой телезрителя в неведомые, таинственные дали…

Это был бывалый путешественник, тертый журналист, пытливый собиратель фольклора и очень тонкий аналитик, одетый в грубые потрепанные джинсы, бордовую водолазку и серую штормовку, в которой было так удобно сиживать у ночного костра, в какой-нибудь таежной глухомани. Или карабкаться по хребту зловредной Шайтан-горы в поисках захоронения Чингиз-хана, спускаться в разломы глубоких ущелий с неимоверной концентрацией антител и всяческой отрицательной энергетики, от которой зашкаливают, а порой и вообще перегорают приборы. И там, в чернильном зеве подземных галерей, у какого-нибудь безмолвного мёртвого озера, окутанного упругими торсионными полями, прислушиваться к леденящей кровь поступи некоего духа – хозяина подземных недр. А также различать жуткие стоны несчастных существ, поднимающиеся из центра Земли. И с дрожью в коленях, со вздыбленными от ужаса волосами наблюдать странные свечения, обладающие всеми признаками разумных существ, которые затем каким-то мистическим образом исчезают с пленок кинокамер и фотоаппаратов. В таком прикиде удобно закатиться и в кабак, и пить там водку со старинным приятелем, толкуя «за жисть». И достичь с ним консенсуса по одному из ключевых вопросов бытия: «Все женщины – стервы. А уж их жёны – и подавно». А потом пожать друг другу потные руки и нетвердой походкой разойтись по своим углам. А на следующий день, в тех же самых джинсах, и в той же неизменной штормовке, нанести визит самородку-ученому с двойной птичьей фамилией, к какому-нибудь Гусеву-Лебеву, еще пока не признанному в снобистских академических кругах, триста лет не выходящих из заезженного круга старых парадигм. И взять у него интервью, до основ опровергающее не только теорию относительности Альберта Эйнштейна, но и старые заплесневелые законы Исаака Ньютона, на которых зиждется вся школьная физика. Очень хорош этот «прикид» и тут, на телевидении канала НТВ, когда на экране вдруг появляется кровоточащий кварцевым свечением логотип передачи на глухой черной подложке, начертанный вертикально, в два столбца, подобно китайским иероглифам, и который сменяет свои очертания под заунывно-скрежещущие звуки бог весть каких музыкальных инструментов. А затем расползается по сторонам, как створки двери или театрального занавеса, за которыми обнажается длинный пустынный коридор бесконечного лабиринта, набегающий на телезрителя во всевозможных ракурсах, и в который прямо из стены выходит Андрей Цветков своей собственной персоной. Он бесстрастно топает по длинному изломанному лабиринту в своем простецком «прикиде». И его ноги в кроссовках фирмы Адидас, взятые крупным планом, наконец, утверждаются в центре черного квадрата – увеличенной копии знаменитого шедевра Казимира Малевича. И Андрей Цветков стоит в профиль к телезрителю на этом гениальном квадрате, который, по мнению знатоков, таит в себе бездну сакрального смысла. После чего, подобно некой статуе на вращающейся платформе, разворачивается недвижимым корпусом вокруг своей оси, и становится к зрителю анфас.

«В эфире программа «Паранормальные миры и я, ее ведущий, Андрей Цветков» – вещает Андрей Цветков своим сочным убедительным баритоном, и тут же берет быка за рога: «В поселке Новые Кулички был убит гражданин Халилов Арсен Махмудович, 1958 года рождения…»

3

Ирина Красовская направила пульт управления к экрану, чтобы увеличить громкость звука, поскольку все таинственное, мистическое, потустороннее вызывало у нее жгучий интерес. Летающие тарелки, параллельные миры, магия, колдовство – все это так будоражит ее воображение! И ведущий программы, Андрей Цветков – такая лапочка, такая прелесть!

И она сидит перед телевизором, словно прикованная к нему тайными сладострастными цепями. Отчего же так печально её сердце, а голова плавает, словно в тумане?

С таким парнем, как он, она могла бы спуститься на плоту по какой-нибудь бурной горной реке и к чертям на кулички. И погрузиться с ним в батискафе на дно Байкала в поисках баз инопланетных цивилизаций, и отправиться на раскопки Алтайских дольменов, и прыгать с ним, в льняной рубахе, расшитой славянскими рунами, через дымящиеся костры под звон бубенцов и глухие уханья бубнов старых шаманов. И заночевать с ним после длинного, трудного перехода в каком-нибудь заброшенном охотничьем домике, в забытом Богом медвежьем углу. И…

Бог ты мой! Как красиво двигаются его губы, как точны, скупы и, в то же время, выразительны его жесты… Как лаконично, сухо и беспристрастно выстреливает он свои фразы – и они бьют ей прямо в сердце.

Но… увы!  Всё это только пустые мечтания, которыми искушает её враг рода человеческого. Ведь Ирина Красовская – верная жена, она посещает церковь, причащается святых Таин, внимает пламенным проповедям Отца Иннокентия и прекрасно осознает, что прелюбодеяние – пусть даже и мысленное – это великий грех, за который потом придется держать ответ на страшном суде!

Продолжение 2

В субботу вечером супруги Свечкины ссорились.

Вениамин Свечкин – мужчина положительный, непьющий, некурящий, одаренный несомненным музыкальным талантом – метался по комнате, как барс, пугая своим свирепым видом трехлетнего сына и кричал жене, что она – змея, мегера, что это из-за нее он так ничего и не достиг в жизни, и что, если бы не она – он был бы счастливейшим из людей.

Екатерина Свечкина в долгу не оставалась и отвечала мужу, что он прекрасно видел, на ком женился и, коль она ему не пара – пускай пойдет, поищет себе партию получше. Да только вряд ли, не без сарказма присовокупляла жена, на всем белом свете найдется еще одна такая же безропотная страдалица, как она.

Взбешённый этой дерзкой эскападой, Вениамин подлетел к жене, оглашая родные пенаты протяжным рыком и с ненавистью потряс кулаками у ее лица. Сиреною завыл ребенок. Нимало не смутившись, Екатерина Свечкина окатила мужа холодным презрительным взглядом. Точно наткнувшись на невидимую стену, Свечкин кинулся прочь от супруги, в горячке схватил стул и шмякнул им об пол с таким остервенением, что тот разломался. Вопль, который издал Свечкин, круша мебель, был поистине ужасен. Не довольствуясь битьем стульев, он подлетел к стене и с гневно забарабанил по ней кулаками. Жена, ради которой и разыгрывался весь этот спектакль, посоветовала ему постучать по стенке головой. Эта идея понравилась Вениамину. С леденящим душу воплем, он подбежал к шифоньеру и врезался в него лбом, после чего еще и вырвал, в дополнение к этому, из своей рыжей шевелюры небольшой клок волос.

– За что, боже, за что? – зарыдал он, царапая ногтями грудь.

С трясущимся от злобы лицом, он вновь повернулся к шифоньеру, и попытался открыть дверцу, но заело замок. Свечкин уперся коленом в кривую дверцу и стал раздраженно крутить туда-сюда ключ в разболтанном гнезде. Потом развернулся кругом и запальчиво поднял ногу, намереваясь лягнуть строптивую дверцу. И тут она сама, словно по мановению волшебной палочки, со скрипом отворилась.

Свечкин выполнил безукоризненный разворот вокруг своей оси.

Он выдрал из шкафа вешалку с гроздью рубах и, едва не кусая их от злости, швырнул на кровать. Полуприсев, резко спустил до колен спортивные брюки, демонстрируя своему семейству трусы в белый горошек и… заскакал, завертелся злым бесом на одной ноге, остервенело, дрыгая другой, в тщетной попытке стянуть с нее невесть как закрутившуюся штанину.

Каким образом удалось Вениамину удержаться в вертикальном положении и не свалиться на пол, запутавшись в собственных штанах – это остается для нас загадкой.

Кружась волчком, он сорвал-таки с себя брюки, скомкал их и запустил ими в дальний угол комнаты. Рванул на груди рубаху – да так, что пуговки посыпались на пол. От плеча, как голубя мира, метнул ее к потолку.

Проиграть эту сценку еще раз с таким же накалом страстей, и с такой же экспрессией он, конечно, уже бы не смог – даже и за очень большие деньги.

И вот Вениамин Свечкин стоит в трусах и своей выходной малиновой рубахе, пытаясь застегнуть пуговки непослушными пальцами. Подбородок его – гордо выпячен, волосы вздыблены, в мрачно сощуренных глазах пляшут злобные огоньки.

Его жена подобна изваянию. На ней – измятый аляповатый халат и зубы её стиснуты, как у боксера на ринге. Ни один мускул не дрогнет на её жёстком эмансипированном лице.

И совершенно неважно уже для родителей, что рядом горько плачет малыш в мокрых колготках. Обе стороны слишком увлечены своей ссорой. Оба противника слеплены из теста одной закваски; глупо надеяться, что кто-то из них одержит победу, и вместе с тем совершенно ясно, что они будут вести бой до «победного конца».

Но вот пуговки на рубахе многострадального мужа уже застегнуты. Вот он напяливает на себя и брюки!

Ни минуты! Нет, ни минуты более не намерен он оставаться в ЭТОМ доме! Уж лучше камень на шею – и… в реку!

Просунув голову в узкий ворот толстого шерстяного свитера, Вениамин выскакивает в чуланчик.

На вешалке, вперемежку с разнообразной одеждой, висят какие-то дурацкие пакеты, сумки, авоськи и даже, невесть как попавшие сюда, носки. На полу – россыпь обуви всевозможных калибров, так что, споткнувшись о какой-нибудь идиотский женский сапог, немудрено и шею свернуть.

Пробившись сквозь толщу тряпья к своему пальто, Вениамин срывает его с крючка с такой поспешностью, словно в доме полыхает пожар. Он набрасывает на шею теплый шарф и нахлобучивает на голову шляпу, предоставляя жене возможность оставаться в другой комнате, со вздернутым кверху носом, сколько ей будет угодно, и в тоже время, надеясь, в глубине своего сердца, что она все-таки кинется вслед за ним и станет удерживать его у порога родного дома. Этого, однако, не происходит. Что ж, отлично! Этим она ещё раз доказала, что ни капельки не любит его!

Задыхаясь под толстым ворохом теплых одежд, Вениамин Свечкин гневно расшвыривает всякие там женские сапожки и прочую дребедень, желчно браня жену за то, что его теплых, на толстой платформе, ботинок, как водится, нигде нету.

Но вот ботинки нашлись!

Вот они уже на ногах у нашего многострадального героя!

С пылающими от гнева щеками, обиженный на весь белый свет, Свечкин выскакивает из дома, как пробка из-под шампанского. Прощальным аккордом хлопает дверь.

2

Тетя Маня в это время как раз дышала свежим воздухом у кирпичной арки ворот. Увидев Свечкина, она приветливо закивала ему головой, сложив на животе сухонькие узловатые руки и изобразив на востреньком личике одну из своих медовых улыбочек. Она, конечно, рассчитывала, что и Вениамин, как благовоспитанный молодой человек, ответит ей тем же. Однако же Свечкин, в распахнутом пальто, с болтающимися концами шарфа, пронесся мимо соседки, словно ракета, порождая в ее голове множество всевозможных догадок.

Оказавшись за воротами, молодой человек зашагал по грязному, кривому переулку таким бодрым и уверенным шагом, как будто бы он знал, куда идет.

– Бог ты мой! – со слезами на щеках, мысленно восклицал Свечкин, и его губы вздрагивали от обиды. – За что? До каких пор?

Неужели он и впрямь осужден, всю жизнь, нести этот крест?

О такой ли жизни он мечтал? К тому ли стремился? А ведь какие открывались горизонты! Ах, каких чудесных вершин он мог бы достичь, на каких высоких орбитах мог бы вращаться, если бы только… не женился на этой мегере! «Нет, решено, – горячо думал Свечкин. – Развод! Завтра же подаю на развод!»

Узкий переулок круто уводил вверх и, взбодренный ссорой, Свечкин взлетал по нему, с легкостью горного козла. Наконец, дорога выровнялась, и около углового дома, с бурой выцветшей штукатуркой, он остановился, чтобы перевести дух.

Старый, унылый дом… Здорово, приятель! Бывшая некогда розовой (как щечки младенца) твоя штукатурка осыпалась, и как бы покрылась морщинами. Двери твои покосились, прогнили, рамы сняты, и в оконных проемах болтается целлофановая пленка. Она тоскливо хлопает на ветру, и дом чем-то напоминает Свечкину слепого калеку – такого же несчастного, как и он сам, бедолагу. В этом доме уже не слышно музыки, смеха – тут никто не живет и, по всей видимости, он предназначен на слом.

Погруженный в свои невеселые думы, Вениамин машинально расправил шарф на груди, потом застегнул пуговки на пальто – ведь ссора ссорой (сколько их еще будет!) а ноябрьский воздух довольно-таки свеж, и совсем нетрудно было подхватить простуду.

Вскоре горло несчастного мужа уже было бережно укутано шарфом. Пальто застегнуто на все пуговицы. Толстые подошвы теплых ботинок надежно предохраняли его ноги от осенней слякоти. Итак, можно было смело идти вперед, предаваясь горестным размышлениям о своей злосчастной судьбе.

Свечкин горестно вздохнул… и поднял взор к небесам.

3

В хмуром небе вспыхнула желтая точка. Она начала падать, волоча за собой косматый золотистый шлейф. Прочертив уклонную искрящуюся дугу, звезда с шипеньем скрылось за крышей дома.

Подстрекаемый любопытством, молодой человек обогнул дом. В шагах тридцати от себя он увидел девушку. Она шла по тротуару, освещаемая зыбким светом уличных фонарей. Песочное, с золотистыми блестками, пальто незнакомки украшал кружевной воротник. Длинный серебристый шарф свисал с плеча, покачиваясь в такт её шагам у тонкой талии. На голове девушки была лыжная шапочка. Во всем ее облике – в фигуре, в походке – Свечкину чудилось что-то до боли знакомое. Казалось, он уже видел её в каких-то мальчишеских грёзах, или в каких-то далеких снах.

Если бы минуту назад кто-то сказал нашему герою, что в течение одного лишь мгновенья его душевное состояние может столь радикально измениться – он принял бы это за шутку – столь важной казалась ему его ссора с женой, и столь глубокий, как он полагал, она оставила в нём след. И вот, представьте же себе, все вдруг переменилось!

Чернела, в дрожащем свете уличных фонарей, грязь мостовых, но уже и самая грязь блестела теперь как-то по-особенному. Шумел, в макушках деревьев, сырой ветер – но и в шуме ветра Вениамину чудилась чарующая музыка. Редкие прохожие несли на своих лицах печать великой тайны. На всё, на всё смотрел теперь Свечкин совсем иными глазами.

Между тем девушка шла, нигде не задерживаясь и, по-видимому, преследуя какую-то цель. Она как бы плыла по тихим улочкам нашего городка. Капли моросящего дождя, шум ветра, мокрые жухлые листья в грязи мостовых, дома, деревья – все реалии этого мира уплывали, отступали, как бы растворяясь в ночи, и вскоре перед очарованным взором Свечкина не осталось ничего, кроме силуэта незнакомки.

Долго ли пребывал он в таком состоянии? Кто знает… Но вот снова стали различимы уличные звуки, и контуры внешнего мира начали проступать из расплывчатого пространства. В лицо Свечкину пахнуло сырым ветерком. Он осмотрелся и с удивлением обнаружил, что стоит в каком-то странном месте.

Улица, на которой очутился Вениамин, казалась как бы склеенной из двух частей. На одной стороне возвышалось прекрасное белокаменное сооружение. Окна верхних этажей были освещены, и в них мерцал неяркий пульсирующий свет. Из окон лилась музыка, а за гардинами мелькали чьи-то тени. Широкая мраморная лестница уводила к парадному входу. Неподалёку от темных резных дверей поблескивало бронзовое дерево, и из хрустальных разноцветных шаров, висевших на причудливо изогнутых ветвях, струился мягкий свет, роняя блики на дуб и мрамор. Шагах в пятидесяти от входа блестел бассейн, тут и там воздух с шумом прорезали сверкающие струи фонтанов, и между ними важно плавали лебеди, а вдоль тротуара, в красивых каменных вазах, благоухали цветы.

На противоположной стороне улицы, в сумраке холодного промозглого вечера, чернели витрины магазина «Овощи-фрукты». К нему примыкала ветхая сапожная мастерская. К ней прислонился винный магазинчик, счастливо вынесший все бури крикливых антиалкогольных компаний.

И тут Свечкина осенило!

Раньше точно такие же домики теснились и по другую сторону улицы, но затем они были снесены, а на их месте развернулось строительство.

Рыли котлован экскаваторы, сверкала сварка, щедро лился в опалубки бетон. Затем строительство заглохло, и участок обнесли забором. Со временем – а его прошло немало – забор покосился, а вокруг котлована каждое лето буйно разрастались кусты паслёна и конопли.

Соседство заброшенной стройки с винным магазином оказалось сущей «Меккой» для выпивох близлежащих кварталов. Еще вчера, относя в починку сапоги жены, Вениамин своими собственными глазами видел этих людей, шныряющих в гнилые бреши забора. С места их «паломничества» лилась лихая матерщина, визгливо похохатывали какие-то девицы – и все это было так буднично, так привычно… Жизнь улочки Советской (теперь ему припомнилось и ее название) текла своим чередом.

И вот теперь не было ни чёрного забора, ни пьяных рож, а на месте котлована появился белокаменный дворец!

Уж не сон ли это?

В то время, как он предавался этим мыслям, незнакомка взошла на крыльцо. Она дотронулась узкой ладонью в серебристой перчатке до дверной ручки, и… оглянулась. Ясный, манящий взгляд её чистых глаз обжёг Свечкина. Сердце его сжалось и точно перевернулось в груди. Он глубоко вздохнул и застыл на месте.

Девушка открыла дверь и вошла во дворец…

Не было ни шума ветра, ни капель дождя. Была лишь пустота, и щемящая тоска о чем-то светлом, озарившем его душу нездешним ласковым светом.

Свет уходил – Свечкин ясно осознавал это. И, если он не поспешит…

Вениамин взошёл на крыльцо и замер у двери: «А имеет ли он право войти в эту белокаменную обитель? – подумал он. – Ведь в ней, должно быть, обретаются существа высшего порядка?»

Он нерешительно переступил с ноги на ногу. Он понимал, что теряет драгоценное время и что медлить нельзя…

Так как же поступить?! В груди молодого человека боролись противоречивые чувства. И тут, во второй раз за этот вечер, он поднял взор к небесам.

Небо было ясным, как стеклышко. В горней вышине, гигантской рекою, уходила в пучины вселенной жемчужная россыпь Млечного пути.

Когда Вениамин опустил взгляд, в нем уже созрело решение: да, он войдет в эти белокаменные чертоги! Да, он отыщет свою незнакомку! Он… Э, да чего там загадывать наперёд!

Вениамин потянул на себя бронзовую ручку, в виде львиной головы. Дверь отворилась, и Свечкин попал в залитый мягким розовым светом холл.

Больше всего в этот миг он опасался наткнуться на швейцара. Но никто не преградил ему путь, никто не потребовал пропуск и не спросил: «Вам куда, гражданин?»

И тут из полутемного коридора донеслись легкие, удаляющиеся шаги.

С колотящимся сердцем, Свечкин двинулся по коридору и, когда он окончился, увидел две двери. На одной висела табличка с надписью: «Для тех, кто умён». На другой ничего не было.

Призадумался Свечкин… А, и впрямь, умен ли он?

«Э, да какой там умен! – подумал Свечкин. – Был бы умен – играл бы сейчас в филармонии на рояле!» И, толкнув дверь без надписи, вышел в новый коридор.

Знакомые шаги застучали где-то впереди, отзываясь в его сердце чарующей музыкой. Свечкин поспешил за девушкой, но шаги внезапно оборвались, и вот перед ним – еще две двери. На одной висит табличка: «Для тех, кто смел».

«Э, нет! Не зная броду – не суйся в воду», – рассудил Свечкин и, открыв дверь без надписи, попал в новый коридор.

И снова – легкие удаляющиеся шаги, и две двери в конце коридора. И теперь ему предстоит разрешить новый вопрос: «А добр ли он?»

Ну, то, что не изверг и не садист – это понятно: пока еще никого не зарезал и не удавил. А вот что он сделал в своей жизни доброго?

Ну, на супруге своей женился… Это раз… Хотя, впрочем, это скорее безрассудный поступок, чем не добрый… Ладно, что еще? Ага! Котенка как-то на улице подобрал, такого тощего, облезлого… Молоком его кто поил? Свечкин! А коврик, чтобы ему спать помягче было, кто подстилал? Опять-таки Вениамин Свечкин! А потом этот котик вырос и превратился в толстого котяру!  И, однажды, спёр со стола котлету. Так он его веником, веником!

Впрочем, кот – это не показатель. А вот если бы он, допустим, выиграл он по лотерее сто тысяч? И вызвали бы его в компетентные органы, и сказали бы ему там так. А зачем это вам, гражданин Свечкин, такая прорва деньжищ? Пожертвуйте-ка их на детские садики. Совершите, дескать, акт доброты…

«А, с какой это стати, я должен отдавать свои кровные денежки? – подумалось Вениамину. – Мне, может быть, единственный раз в жизни так пофартило – и тут в карман норовят залезть. Ну, ладно бы еще, эти деньги и впрямь на детишек пошли. А то ж знаю я вас, жуликов!»

И, рассержено толкнув дверь без надписи, вышел в новый коридор.

Прямо лабиринт какой-то, обозлился Свечкин. Понатыкали тут разных таблиц! Смел ли ты? Добр ли? Умен? Да он себе отродясь таких вопросов не задавал! Живет, как все. Как и вся наша великая могучая страна.

В конце коридора он увидел еще две двери. На одной блестела табличка: «для тех, кто красив». Тут он и раздумывать даже не стал – стразу толкнул дверь без надписи. И вышел на улицу.

4

Сеял холодный дождь. Свинцовое небо, казалось, придавило землю. К остановке подрулил заплеванный грязью автобус: как раз его номер! Подняв воротник, Свечкин затрусил к автобусу и, ухватившись за поручни, стал решительно продираться внутрь. Двери со скрежетом сдвинулись, вминая Свечкина в людские тела, кто-то наступил ему на ногу, чей-то локоть задел его за нос и, как ни странно, в этой толчее он почувствовал себя, словно рыба в воде. Вениамин высвободил придавленную чьим-то телом руку, энергично дрыгнул ногой, поправил шляпу, съехавшую на левый глаз, и зычно закричал: «Передняя площадка! Продвигайтесь вперед! У вас же там вальс танцевать можно!»

•••

Ночью между супругами Свечкиными произошло бурное примирение: на скрипучем супружеском ложе, молодые люди были как никогда счастливы и нежны.

А на следующий день, забирая из починки сапоги жены, Вениамин не увидел уже ни прекрасного дворца, ни белоснежных лебедей.

Снова чернел перед ним покосившийся забор, и серые двуногие существа шныряли в его гнилые бреши – неумные, недобрые, несмелые.