Долина видений

Они поднялись с зарей, перекусили на скорую руку и отправились в путь.

До Долины Видений теперь было уже рукой подать, но дорога оказалась трудна и занимала слишком много времени.

Нарядный осенний лесок постепенно сменялся непроходимыми чащобами и мрачной болотистой местностью, гибельной для любого путешественника, рискнувшего ступить сюда без опытного проводника. Несколько раз путешественникам приходилось продираться сквозь буреломы. Тут и там им попадались неглубокие озерца с черной стоячей водой, покрытые зеленой тиной. Все чаще и чаще начали встречаться плавуны и уродливые коряги, почерневшие от времени и трухлявые внутри – в этих топких местах они таили в себе большую опасность.

Небо клубилось мокрыми пепельно-серыми тучами – низкое, мрачное и унылое. Без конца и края слезился мелкий докучливый дождь.

Нет, это еще не была страна Мрака и Лжи. Это было лишь ее преддверие, некая пограничная полоса или, лучше сказать, нейтральная зона, попасть в которую было невозможно без дозволения небес.

Местность эта так разительно отличалась от того волшебного осеннего лесочка, в котором он заночевал с Лолитой!

Да и существовал ли вообще этот удивительный, непостижимый лес?

Сидел ли он этой ночью у костра, ведя задушевные беседы со своей милой проводницей? Или всё это пригрезилось ему?

О чем толковали они?

Воспоминания были неуловимыми, ускользающими – казалось, он произносил какие-то удивительные речи. И в то же время ему чудилось, что эти речи произносил не он: их нашептывал ему кто-то неведомый – мудрый и всё знающий. И Лолита – такая нежная, по-матерински сердечная и ласковая – тоже что-то говорила и говорила ему…

Этот ее голос и сейчас журчал в его душе, подобно вешнему ручейку.

Ах, вспомнить бы, вспомнить все её слова! Ощутить на себе вновь этот любящий взгляд, поразивший его в самое сердце.

Знает ли она, что вошла этой ночью в его сокровенный мир неким сказочным существом? Спросить бы этом Лолиту! Но теперь у него почему-то не доставало на это духу.

Странно все это было. Странно и удивительно.

Вот, ночь прошла, пролетела на легких крыльях радужных снов – и он бредет по унылому и безрадостному краю. Но след от пережитого в этой ночи по-прежнему сияет в его душе. И теперь уже совершенно неважно, происходило ли это наяву, во сне, или в каких-то иных мирах, где витала его бессмертная душа. Важно было то, что след остался, и что воспоминание об этой божественной ночи теперь светилось, подобно некой лампаде, в его груди.

…Под ногами хлюпала грязь. Им, то и дело, приходилось петлять, меняя направление.

Каким образом Лолита отыскивала дорогу? Это было выше его разумения!

За буреломами и топями потянулись безжизненные солончаки – тут не росла уже даже и чахлая трава. По-прежнему ни один луч солнца не пробивался сквозь низкие, пепельно-серые тучи. Долина уходила вниз пологими уступами, похожими на широкие уснувшие волны – как бы ко дну некоего высохшего моря, и терялась вдали в сизом мареве, искрящемся непонятными огоньками.

Девушка-лошадка остановилась на краю этой унылой равнины.

– Перед тобой долина видений, о, славный витязь, – вымолвила она. – Дальше ты пойдешь один.

Конфеткин окинул ясным взором клубящуюся низину и повернулся к своей милой проводнице:

– Прощай, Лола! Кто знает, свидимся ли мы еще вновь…

Он на секунду замешкался и вдруг в неожиданном порыве нежно обвил её руками за шею. Девушка-лошадка уткнулась головой ему в плечо.

Так и стояли они под сумрачным небом на безжизненной равнине, и их сердца бились, как одно. Но вот рыцарь разомкнул объятия и, стараясь сделать это незаметно, смахнул с ресниц непрошеную слезу.

Он повернулся спиной к своей верной спутнице и стал спускаться в Долину Видений. Лолита смотрела с края солончакового косогора, как от неё удаляется фигурка светлого рыцаря.

Постепенно в клубящемся мареве скрылись его ноги, затем он вошел в густой мрак долины по пояс, по плечи и, наконец, тьма сомкнулась над его головой…

* * *

Сизый туман обступал Конфеткина со всех сторон. Рыцарь спускался все ниже и ниже в Долину Видений, и чем глубже он входил в нее, тем гуще становилось марево, от которого исходила злая упругая сила. Туман уплотнялся, становился все более осязаемым. Он растекался вокруг него слоёными пластами, подобно переливаемой в чан клейко-образной массе, закручиваясь у ног в своеобразные воронки.

С рыхлого дна всплывали полупрозрачные пузыри величиной с детские воздушные шары. Конфеткин поймал один из них, поднес к лицу и ужаснулся – в шар была заключена отвратительная рожа! Она смотрела на него с такой ненавистью, что ему стало не по себе. Он выпустил шар из рук и хлопнул по нему ладонями. Шар лопнул, и рожа исчезла.

Вверху марево было реже. Оно колебалось над его головой, подобно волнам мутной реки, и сквозь его разряженную поверхность длинными серыми лентами лились угрюмые лучики.

Шагов через триста дно долины выровнялось. Сгустки тумана начали формироваться в фантастические фигуры, принимая образы корявых деревьев, диковинных животных и всевозможных безобразных существ. Процесс этот протекал поэтапно. Поначалу мгла уплотнялась в некие бесформенные субстанции, затем из них выползали лапы, выдвигались головы, хвосты – сперва неясные, расплывчатые, но затем все более четкие и, наконец, возникал лохматый кот с красными угольями глаз, хромающий пес или же сумрачный великан. Внизу, у ног, кишели отвратительные черви, шмыгали мерзкие твари, в удушливой мгле реяли змеи – бескрылые и крылатые; казалось, Конфеткин попал в некий фантасмагорический сон, или, что еще вернее, в воспаленную голову какого-то безумца и теперь стал частью его бредовых видений.

Из каждой точки этого морока на него выплескивались волны лютой вражды; они били по нему, подобно невидимым электрическим разрядам, вызывая жесточайшие спазмы в желудке. Ноги отказывались повиноваться, марево давило и угнетало, вливая отчаяние и тревогу. Грудь теснила несказанная тоска. Мрак был так силен! И светлый рыцарь так остро чувствовал свою заброшенность, свое одиночество!

Не был ли этот путь в Долине Видений в чем-то сродни его подъему в небеса? Тогда он тоже двигался к своей цели сквозь черноту ночи и леденящий душу холод, не зная, что ожидает его впереди. Его вело сердце. А ум… Что ж, ум был готов уступить, предложив ему тысячи доводов в пользу того, что следует отречься от своей миссии, не лезть к чёрту на рога ради какой-то там игрушки…

Но что это?

Вдруг впереди вспыхнул сверкающий крест! От него исходило сияние, словно от горящей свечи. Верхняя часть креста возвышалась над сизой дымкой, пронзая его длинными копьями переливчатых лучей – огненных и нежно золотистых. Нижняя же, удлиненная, утопала в клубящемся мраке.

При виде этого чуда дышать сразу стало легче, и светлый воин вдруг почувствовал, как в его утомленную грудь вливаются силы. Перед ним появилась цель – он должен двигаться к кресту!

«Но отчего же непременно к кресту?» – вдруг как бы шепнул ему кто-то на ухо, и с левой руки от него нежданно-негаданно забил красивый фонтан, переливаясь всеми цветами радуги. У фонтана, на роскошном ложе, возлежала юная красавица в полупрозрачных шальварах, и два чернокожих мальчика обмахивали ее опахалами. Подле прекрасной девы стоял столик со всевозможными яствами. Играла приятная музыка… Тьма услужливо расступилась перед воином Света, как бы приглашая приблизиться к этому необычайному волшебству.

Подобно неразумному ребенку, Конфеткин ступил к красавице, заманчиво парившей в красной дымке. Идти стало легче, но вместе с тем он остро почувствовал нечто нечистое, злобное и чуждое, исходящее от этой девы и от её рабов.

Он замедлил шаги…

Однако, что же стало с крестом? Почему он вдруг так померк?      

Рыцарь обратил к нему свой взор, и на его младое, дышащее отвагой лицо упали его животворящие лучи. Крест вновь засиял, торжественно и величаво.

Не обращая уже внимания на обольстительную деву, Конфеткин двинулся к кресту.

Долина Видений огласилась злобным воем – то бесновалась слуги тьмы.

Из мглы выступили черные тени, и перед грозным воителем выросла рать лютых демонов, преграждая ему путь.

Каких только рож, каких отвратительных харь не довелось ему увидеть в этой коллекции злобных уродов! Казалось, тут собралась нечисть всех мастей – с раскосыми глазами и худыми козлиными бороденками, с рогатыми касками на головах и чеканными бляхами на груди. Некоторые из этих исчадий были выряжены в коричневые мундиры и носили на закатанных рукавах фашистскую свастику, а их плечи, подобно неким потешным погонам, украшали лохматые пачки долларов. Все это выло, лаяло, свистело и скрежетало, дыша лютой ненавистью к отважному смельчаку.

Конфеткин обвел суровым взглядом неприятельское войско и обнажил меч. Бесы, подобно алчной стае волков, бросились на светлого рыцаря. Закипел бой.

Рыцарь разил противника направо и налево, и его меч летал как молния, и тела нелюдей рассыпались под его могучими ударами, точно пустые глиняные горшки. Но на место одного поверженного врага тут же вставало трое новых, еще более злобных и агрессивных. Их темные, обугленные рожи обступали его со всех сторон. Из клубящейся тьмы градом сыпались отравленные стрелы. В сизом тумане к Конфеткину тянулись полупрозрачные руки, отливающие мертвенным слюдяным глянцем. Клюки, плети, дубины, ядовитые змеи и летающие твари – все это хлестало, жалило, кололо отважного смельчака, пытаясь уничтожить, сломить, не дать ему пройти к пречистому кресту.

Тьма раскалилась, словно объятый пламенем кузнечный горн. Красное марево застилало глаза. Плечи ныли от напряжения и усталости. И всё же Конфеткин, стиснув зубы, упорно пробивался сквозь этот безумный, безумный мир.

Следовало, во что бы то ни стало, прорубиться к сияющему кресту! В нём, в нём одном было его спасение!

Из-под ног витязя взметнулись фонтаны грязных брызг. Из брызг выросли новые легионы безумных демонов. Натиск нарастал. Тьма истощала, высасывала силы, и его меч наливался стопудовой тяжестью. Силы были явно неравны! Орды бесов неисчислимы, а он… он – один! А до спасительного креста – так далеко!

В грудь светлого воина вонзилось копье, он пошатнулся, пал на левое колено, и тьма сотряслась от ликующего вопля сотен орущих глоток: «Вау! Вау! Есс!» Слуги тьмы бесновались, вскидывали пальцы рожками, подобно обкурившимся певцам-наркоманам разнузданных рок групп. Они скалили зубы, орали, пытались вырвать меч из руки обессилевшего чужестранца. С хмурых небес на Конфеткина упала тяжелая колдовская сеть, и голова лучезарного рыцаря склонилась к израненной груди. Русые волосы волнистыми прядями ниспадали ему на плечи из-под блистающего остроконечного шлема. Неужели все кончено? Неужели силы тьмы одолели его?

Время дрогнуло, замедлило свой бег. Мысли, чувства обострились до чрезвычайности. Казалось, эта картина неравного боя, подобно застывшей в веках фреске, навечно врезалась в сердце светлого витязя. И вот, когда тьма бушевала вокруг него со всей своей неистовой мощью, и надежда на спасение почти оставила его, ему в голову крылатой птицей влетела мысль: «Я – семя древнего народа руссов! А кто они?»

И тьма раздвинулась над его головой. С горних высей хлынули потоки живительного света – это святые божии угодники, его славные предки, взирали на него своими пречистыми очами. Стрелки часов на циферблате небесных часов дрогнули – начался новый отсчет.

Конфеткин вырвал копье из груди. Он поднялся на ноги и обвел бесовскую рать твердыми ясными очами. Он услышал, как где-то высоко в небесах курлычут журавли, и в их гортанных криках ему слышались голоса: «Ты – не один! За тобой стоят тысячи отважных героев! Так неужели ты посрамишь славу своих великих предков?

– Нет! Нет! – вознесся к небесам пламенный глас потомка древних богатырей. – Не бывать этому! Никогда!

Он поднял щит – и на нем проступил облик пресвятой божьей матери, сияя нежнейшими лучами Правды и Любви. Отважный витязь взмахнул мечом, рассекая мерзкую сеть – и та развеялась, как дым.

Гордый отпрыск древнего народа стоял на дне темного провала, осиянный лучами горнего света. Он знал, что сейчас с лучезарной высоты на него взирают его друзья, братья и сестры, его великие праотцы. Не находился ли он в этот миг в одной с ними сфере Любви – той самой сфере чистой и возвышенной любви, о которой рассказывал ему мастер Тэн, и о которой он слышал от Лолиты?

Ощущая неимоверную мощь в каждом своем движении, Конфеткин двинулся к кресту. Теперь он шел, как повелитель, как власть имеющий, и никто уже не осмеливался приблизиться к нему. Время от времени рыцарь света взмахивал сияющим мечом, и злобные карлики, подобно испуганным мышам, шмыгали в свои черные норы. Сияющий крест начал таять и растворяться в ночных небесах.

Продолжение 20 Ловушка

Заколдованный двор

Они стояли под густой кроной акации и следили за освещенными окнами большого дома.

Было за полночь, хлестал косой осенний дождь и небо, под ворчливые раскаты грома, прорезали ослепительные росчерки молнии.

Сыщики находились на стороне улицы, противоположной дому синьора Карабаса Барабаса. На них были длинные непромокаемые плащи с капюшонами, оказавшиеся весьма кстати этой ненастной ночью. Ветви акации почти не защищали их от ледяного душа, низвергавшегося с холодного чрева небес, так что, несмотря на свои дождевики, детективы изрядно продрогли.

Конфеткин и Сластена торчали тут уже более четырех часов – но ничего не происходило.

Чего же они ожидали? Пожалуй, комиссар и сам не смог бы ответить на этот вопрос.

После доклада Бублика, он решил нанести еще один визит доктору кукольных наук. Однако едва они приблизились к его дому, как комиссар заметил крадущуюся тень, бесшумно скользнувшую к дому директора. Он дал Сластене знак остановиться и замер в ожидании. Несмотря на темноту, окутывавшую незнакомца, его фигура показалась Конфеткину знакомой. Когда же человек ступил на крыльцо и попал в круг света от фонаря, он узнал его. Это был господин Дуремар со своим неизменным сачком.

И тут комиссар решил изменить план действий: дождаться, когда Дуремар выйдет от синьора Карабаса Барабаса и потолковать с ним начистоту.

Итак, полицейские притаились под деревом и стали выжидать. Время шло, ветер шумел, дождь лил как из ведра, а Дуремар не выходил.

Уж не собрался ли он заночевать у доктора кукольных наук? Но нет, судя по всем признакам, у Карабаса была с ним какая-то очень важная беседа.

Какая?

О чем могли толковать эти двое? Что могло привести торговца лечебными пиявками к Карабасу Барабасу в столь поздний час, невзирая на скверную погоду?

Конфеткин чувствовал, что в воздухе витает некая тайна, назревают события огромной важности…

И вот, в 15 минут первого в доме синьора Карабаса Барабаса одно из окон со стуком распахнулось, и из него выпрыгнула фигура в белом. В следующий миг Конфеткин увидел, что фигура несется вскачь на зайце, ухватившись за его уши. Когда заяц перескакивал через изгородь, комиссар узнал в лихом всаднике лирического актера Пьеро.

Одновременно с этим, из распахнутого окна послышалась отборнейшая брань доктора кукольных наук. Через минуту-другую Карабас Барабас с Дуремаром выскочили на улицу и бросились в погоню за беглецом. Конфеткин едва заметно улыбнулся в темноте: неужели эти двое и впрямь рассчитывают догнать зайца?

Прошло еще около получаса, и промокший Карабас Барабас, несолоно хлебавши, возвратился назад. Дуремара с ним не было. Когда доктор кукольных наук скрылся в доме, комиссар хлопнул инспектора Сластену по плечу:

– Пошли, старина. Больше нам тут делать нечего.

Выйдя из засады, Конфеткин зашлепал по лужам в сторону старых прудов. Сластена шел рядом, ломая голову над тем, куда направляется комиссар. Через четверть часа они уже были на окраине города. Дождь поутих, сквозь рваные клочья туч изредка проглядывала луна, освещая блеклым светом рассыпавшиеся тут и там лачуги. Детективы перешли по хлипкому мостику через какой-то ручей; за ним блеснули блюдца старых прудов, разбросанных в живописном беспорядке. Дорога раскисла от грязи, идти становилось все тяжелей, и Конфеткин мысленно поблагодарил себя за свою предусмотрительность: без высоких болотных сапог им со Сластеной пришлось бы сейчас туго.

Вскоре на пути сыщиков попался столб, на котором висел покосившейся указатель. Комиссар осветил его карманным фонариком и прочел: «Старые Пруды».

Итак, они вступали в селение, где проживал господин Дуремар.

Сыщики пропетляли по каким-то переулкам еще минут двадцать, пока, наконец, не подошли к узкому покосившемуся домику на самой околице, в окне которого, несмотря на поздний час, все еще горел свет.

Комиссар осветил фонарем табличку и прочел: «Переулок трех ведьма, дом №13».

Он открыл калитку, сделал несколько шагов по небольшому дворику в сторону двери и… дом торговца пиявками исчез!

Конфеткин недоуменно повертел головой.

Перед ним расстилалась болотистая низина. Клубился белесый туман, виднелись мшистые кочки вперемежку с прогалинами черной воды с густой тиной. Вдали мерцали какие-то красные огоньки, словно разбросанные искры от тлеющей головешки. Дышать стало трудно – воздух был насыщен тяжелыми испарениями.

В трех шагах от комиссара произрастало чахлое деревцо, усеянное маленькими красными ягодками. Конфеткин с большими предосторожностями приблизился к нему и выломал сухую палку. Используя ее как шест, он стал тыкать ею вокруг себя. В некоторых местах палка уходила глубоко в трясину.

Внезапно за его спиной раздался взволнованный голос Сластены:

– Комиссар, где вы?

– Стой, где стоишь! – рявкнул Конфеткин, стремительно оборачиваясь на голос.

Но было уже поздно. Инспектор Сластена, вслед за комиссаром, ступил на заколдованную территорию.

– Ни с места! – яростно зарычал комиссар.

Сластена замер, как вкопанный.

– Вот это да! – воскликнул он, удивленно тараща глаза. – Ну и чудеса! А куда же подевался дом, шеф?

Конфеткин насупился. Не было не только дома, но и самого селения!

– Да вот же он! Вон! – вдруг радостно закричал Сластена, протягивая руку вглубь болота.

Комиссар проследил за направлением его руки и увидел там дом со светящимся окном. Не успел он предостеречь своего подчиненного, как тот уже заспешил к дому. Но, не пройдя и пяти шагов, провалился в болото.

– Тону, комиссар, тону! – завопил Сластена, барахтаясь в вязкой топи. – Ой! Помогите!

Трясина все глубже засасывала его в свои холодные липкие объятия. Конфеткин осторожно приблизился к инспектору и протянул ему конец палки. Тот ухватился за нее, и комиссару с превеликим трудом удалось вытащить своего помощника из болота.

– Больше не делай так, – строго наказал Конфеткин. – Без моего приказа – ни шагу! Если, конечно, хочешь остаться в живых.

– Извините, комиссар, – виновато потупившись, сказал Сластена.

Он был весь перепачкан в грязи и, несмотря на только что пережитую смертельную опасность, выглядел довольно комично.

– Ладно, – проворчал комиссар, махнув рукой.     

Он сосредоточенно пожевал губы.

– Глядите, шеф! – прошептал Сластена прерывающимся голосом, хватая Конфеткина за рукав дождевика. – Снова этот проклятый дом! Но, на этот раз, уже совсем в другой стороне!

– Не обращай внимания, – сказал комиссар. – Это нас кикимора путает.

– Что же делать?                               

– Прежде всего, не паниковать.

Он прощупал палкой почву под ногами.

– Следуй за мной, – сказал Конфеткин. – Но только очень осторожно.

Комиссар медленно побрел по узкой тропе средь болотных хлябей. Сластена следовал за ним след в след. Темнота окружала их со всех сторон. Ощущение было жутковатым – казалось, они были брошены в этом мрачном мире один на один со всеми силами зла, и солнце Любви и Справедливости уже никогда не воссияет над их головами.

Однако комиссар упорно продвигался вперед, не позволяя себе пасть духом. Тропинка извивалась по трясине, постоянно меняя направление. Они бродили вокруг дома Дуремара, возникавшего то тут, то там, пока не обессилили совсем. В душу Конфеткина, словно змея, вползала гнетущая мысль о том, что им уже никогда не выбраться из этих гиблых мест. Но он гнал ее от себя. Гнал всеми силами души!

– Комиссар, долго нам еще бродить по этому болоту?

Что мог ответить он на этот вопрос? Вконец измотанный, Конфеткин остановился.

– Не знаю, – хмуро проронил комиссар. – Будем идти, пока достанет сил. А там… Бог даст – выберемся.

– Ха-ха-ха! – раздался над топью глухой издевательский смех, и комиссар увидел, как перед ним всплывает туманное облако, похожее на огромный мыльный пузырь. Постепенно облако стало приобретать очертание человеческой головы со злыми красными глазами.

Продолжение 15 Голова в болоте

Ведьма

На улице было сыро, ветер гнал по небу бурые тучи, временами начинал накрапывать дождь.

Улица Лунных грез находилась в районе Тихой Речки. Комиссар прошел три квартала по улице Александра Невского, затем свернул на Серафима Саровского и, у обелиска неизвестным богатырям, стал спускаться к реке.

Конфеткин любил бродить по этим старым, еще нетронутым цивилизацией окраинам. Центр города уже во многом утратил свои первозданные черты, был безнадежно изуродован серыми безликими зданиями и помпезными памятниками Балабасу Непогрешимому. Здесь же, в этих убогих трущобах, было как-то меньше фальши, чувствовалось кипение настоящей жизни.

Кривая улочка петляла, скатываясь вниз к глиняному бугру, и разбивалась у него на два рукава, по бокам которых тянулись кривые черные заборы. За ними лепились покосившиеся лачуги.

У распадка улицы, на гладком черном камне, сидела полусумасшедшая старуха с седыми космами волос. В руке она держала погремушку. Увидев комиссара, старуха злобно зашипела:

– Пришел-таки! Ах, негодяй! Чтоб тебя покусали злые собаки! Чтоб тебя задавила зеленая жаба! А вот я сейчас тебе двойку по алгебре поставлю! И без родителей чтоб в школу не приходить!

Безумная старуха загремела погремушкой и бросила под ноги Конфеткину горсть праха.

– Тьфу тьфу тьфу! Тьфу тьфу тьфу! – заплевала ведьма, пританцовывая на камне. – О, Вельзевул, помоги!

Обойдя выжившую из ума бабу, комиссар двинулся по улице, держась правой стороны. Впереди поблескивала Тихая Речка, и в ее заводях степенно плавали дикие утки и гуси. От реки веяло свежим ветерком.

Как только комиссар скрылся из виду, злобная старуха принялась корчиться в судорогах, шипя и извиваясь. Улица была безлюдна, и никто не видел, как она, превратившись в змею, уползла под черный камень.

Продолжение 8 Сизый Нос

История с элементами мистики

Текст рассказа

Дождь не переставал. Он шел и шел – мелкий, противный осенний дождь. А они все стояли и спорили.

– Не могу я, понимаете, не могу-у! – отказывался Михаил – Мне Тамара Игнатьевна совсем другое задание дала!

Но мастер не отставал:

– Какое задание?

– Дру-го-е,– четко, по слогам, пояснил Михаил.

– А именно?

– А не все ль равно?

– Вот елки-моталки. Опять двадцать пять!

– Ну, за продуктами, за продуктами для столовой ехать надо! Что еще?

– А то,– сказал Литвинов, приставляя ребро ладони к горлу,– что мне Кудрявцев – во как нужен!

– Ну, а я-то тут при чем? – сказал шофер.– Вы же руководитель? Вот и руководите…

Желая избежать пристального взгляда Николая Васильевича, он посмотрел на заводской забор. Затем перевел взгляд на небо. Оно было сплошь затянуто тучами.

– Да ты что, дорогой? – удивленно молвил Литвинов. – Ай, молодец! Ты зарплату за что получаешь?

– А вы? – усмехнулся Малышев.– Вы за что получаете? А ведь у вас, небось, зарплата поболе, чем у меня?

Литвинов снял очки и с озабоченным видом протер стекла фалангами толстых волосатых пальцев. Все эти пререкания напоминали ему песенку про попа и собаку. Песенка, как известно, не имела конца.

– Тэк-с… – раздумчиво произнес Литвинов, взвешивая в уме, что же ему предпринять с зарвавшимся шофером: посадить в карцер, или сразу повести на расстрел.

– Да вы поймите! – вскричал Михаил, видя, что дело принимает нешуточный оборот и в запальчивости постукивая себя кулаком по груди.– Поймите же вы, наконец! Я бы рад! Рад всей душой! Но – не имею права! Ведь если я не поеду за продуктами для столовой – меня Тамара Игнатьевна живьем съест.

– Да сколько тут мотнуться? – усмехнулся Литвинов, поглядывая на часы. – Успеешь еще и за продуктами.

– А если не успею?

– Обязан успеть,– твердо заявило начальство.– Обязан! Понимаешь?

Шофер воздел руки к небесам:

– А вы поглядите, погода, какая! Кругом слякоть, грязь… Как начнешь разыскивать этого Кудрявцева – точно, где-нибудь, засядешь.

– Да там дорога, как на Кремлевской площади! – уверенно забасил Литвинов.– Нигде ни бугорка, ни колдобинки. Хоть парад принимай!

– Знаем мы эти парады… К тому же у меня мотор барахлит. И бензина в баке кот наплакал.

– Что еще?

– А то, что я на таком драндулете вообще ездить не должен!

– Тэк-с… – резюмировало начальство. – Тэк-с… выходит, производство клинкера и цемента тебя не волнует? Или как прикажешь тебя понимать?

– Но я же вам русским языком объясняю! – взвился Малышев и, на этот раз, даже постучал себя пальцем по лбу. – Машина в технически неисправном состоянии! Неужели не ясно! А вдруг меня, это самое, ГАИ остановит?

– Значит, надо ехать так, чтобы не остановило. Ведь ты же водитель экстракласса. Должен все ходы и выходы знать!

Михаил вынул из внутреннего кармана пиджака расческу и стал зачесывать ото лба к затылку русые волосы. У него был длинный нос с горбинкой и светлые глаза.

– Ну, а если все-таки остановит? А? Что тогда? Тогда вы все останетесь в сторонке, а я – отвечай?

– Ну, хорошо,– сказал Литвинов, хитро прищуривая глаз. – А как же ты, в таком случае, за продуктами ехать собираешься?

На устах Малышева шевельнулась саркастическая улыбка:

– Попробуй не поехать! Вы что, Тамары Игнатьевны не знаете?

– Вот как! – мастер озабоченно поскреб свой выпуклый лоб. – Так, так… Выходит, Тамара Игнатьевна для тебя начальник, а я – нет?

Действительно, тут было над чем поразмыслить. Николай Васильевич в глубокой задумчивости выпятил нижнюю губу.

– Начальник! – вскипел Михаил. – И вы начальник, и Тамара Игнатьевна начальник! Куда ни плюнь – кругом одни начальники! И все только требуют, это самое, когда им что-нибудь нужно! А помощи – никакой!

Шофер сложил губы трубочкой, продул звенья расчески и, демонстративно отвернувшись от Литвинова, сунул расческу в карман пиджака.

«И чего я панькаюсь с этим шоферюгой? – подумал Литвинов. – Вот собачья работа…

С козырька крылечка жидкими струйками стекала вода. Сквозь дождевую пелену было видно, как к заводским воротам шагает механик Копейкин. За ним лениво шествовали слесари в робах. В другом конце заводского двора медленно вращалась печь обжига клинкера. Еще одна печь стояла неподвижно.

– Н-да… – с тяжким вздохом проронил мастер и ковырнул носком стоптанного сапога по облупившейся стене. – Наверное, все-таки придется написать на тебя докладную…

– Ну и пишите!

– А ты как думал? Что мы тут с тобой в бирюльки играть будем? Н-нет, дорогой! Тут тебе, елки-моталки, не детский сад!

Михаил сунул руки в карманы брюк, и с подчеркнуто независимым видом, стал наблюдать за Копейкиным. Присев на корточки, механик отвинчивал какую-то мудреную гайку. Вокруг него, в ленивых позах застыли слесари. Малышев принялся пересчитывать их… Эге! Ну и дела! Семь здоровенных лбов изнывают от безделья над головой механика! Впрочем, если приплюсовать к ним и самого Малышева, теперь за работой Копейкина наблюдало уже восемь человек.

– Да я же понимаю! Я все прекрасно понимаю! – вдруг сочувственно загудел Литвинов, и на плечо Михаила легла тяжелая натруженная рука. – Кому охота мотаться по такой грязюке. Не лучше ли стоять на крылечке и вешать лапшу на уши старому глупому мастеру? Зарплата-то идет? – Литвинов понимающе подмигнул шоферу. – Но надо, Михаил Георгиевич! Понимаешь? Надо! Ты только войди в мое положение! У меня без кранового – полнейший завал. Сейчас ты – ключевая фигура. Даже главнее директора! От твоей инициативы, от твоей разворотливости – зависит все!

– А кто войдет в мое положение? – спросил Михаил. – А? Кто? Разве мои проблемы кого-нибудь интересуют?

– Конечно, интересуют!

– Кого?

– Меня.

– Вас? – Малышев недоверчиво заулыбался.

– А ты как думал? – не моргнув глазом, сказал мастер. – Еще как интересуют! Вон вчера ночью, понимаешь, я до половины третьего не спал. Все думал: как же это так, елки-моталки? Это ж у Малышева аккумулятор ни к едрене фене не годился! И масло из картера ручьями льет. И как же, думаю, он до сих пор умудряется ездить на такой колымаге?

– Издеваетесь?

Литвинов удивленно вскинул брови:

– Боже упаси!

– Конечно, вам легко рассуждать… А покрутили бы, как я, эту чертову крутилку…

– Сочувствую, родной, сочувствую!

– Домой приходишь – рук не чуешь… – посетовал на свою нелегкую шоферскую судьбинушку Михаил. – А Тамаре Игнатьевне все кажется, будто водители байдаки бьют.

– А вот погоди, будет у директора планерка – мы ей перцу зададим,– пообещал Литвинов. – Мы ее, едрена корень, научим, как шоферов уважать!

Он по-приятельски обнял Михаила за плечи:

– Так что, двинули?

– А что Тамара Игнатьевна скажет?

– Да я с ней все согласую!

– А если не согласуете? Что тогда?

– Ну, тьфу ты ну ты, ей богу! Я же тебе слово даю!

– Хм-м… Слово,– шофер скептически заулыбался. – Знаю я ваше слово…

– Давай, родной, давай! Время не терпит!

Достав из кармана фуфайки блокнот, Литвинов размашисто написал в нем адрес Кудрявцева. Затем вырвал листок:

– Вот, держи. И давай договоримся так,– он озабоченно взглянул на часы. – К обеду ты привозишь на завод Кудрявцева – живого или мертвого. А остальное меня не волнует.

– Так вас же здесь никого ничего не волнует,– охотно согласился с ним Михаил. – Вы ж только знаете, когда зарплату получать.

– Задача ясна?

– Мне-то ясна…

– Вот и чудесно. Давай, двигай!

– Если мотор заведется…

– Давай езжай, ядрена корень! И меньше говори!

– Так я ж и так молчу, как рыба!

– Постой, куда ты?

– Сейчас, это самое, приду… Вот только водички попью.

Малышев неторопливо вошел в здание. Через открытую дверь Литвинов видел, как он шагал по коридору и как затем скрылся в бытовке. Прошло несколько минут — шофер все не выходил. Копейкин по-прежнему крутил гайки; один из рабочих макнул кисть в банку с краской и задумчиво положил на стрелу шлагбаума мазок грязно-канареечного цвета.

Он сделал шаг назад и оглядел стрелу. Михаил все еще пил воду… Или он уже начал полоскать горло? Во всяком случае, решил Литвинов, за это время можно было выпить бочку воды. Чувствуя, что начинает заводиться, он направился в бытовку, и в это время Малышев показался в коридоре.

– Ну что, напился?

– А! Разве тут напьешься,– сказал Михаил, выходя на крылечко. – Вода какая-то ржавая, невкусная… Вот у моей теще в Белых Криницах вода – так это вода! Чистая свежая, как слезинка! Пьешь – и пить хочется!

Он приклеился плечом к дверному косяку, и Литвинову стало ясно, что шофер может простоять в этой позе до конца смены.

– А у моего свояка – вы знаете, он в Новокаменке живет,– повел Малышев неторопливый обстоятельный рассказ,– вода какая-то горьковатая и красноватая на цвет… Соли там в ней, что ли, какие-то? Говорят, у них там чехи хотели пив завод построить, так…

Мастер нетерпеливо взметнул руку:

– Кончай, родной! Кончай травить эту баланду! Давай, двигай! И чем шнель – тем гуд!

Облапив Малышева за плечи, он потянул его к автобусу. Шофер плелся за ним с энтузиазмом рака, вытягиваемого из норы. Прежде чем сесть в кабину, он вразвалочку описал петлю вокруг машины, хмуро постучал носком туфля по скатам, проверяя, хорошо ли накачены колеса. Затем взялся за ручку дверцы и предостерегающе поднял палец вверх:

– Но только учтите: вы потом сами отвечать будете, если Тамара Игнатьевна, это самое, тявкать начнет!

– Хорошо, дорогой. Договорились. Давай, двигай!

Недовольно покряхтывая, Малышев влез в кабину. К его удивлению, мотор завелся с пол-оборота. Из кабины высунулась голова шофера. Рядом с ней вновь возник торчащий кверху палец:

– Имейте в виду: ради вас я иду на преступление!

– Иди, дорогой, иди!

Наконец автобус стронулся с места. Выполнив нехитрый маневр, машина остановилась у открытых ворот. Теперь следовало поднять шлагбаум. Не прошло и четверти часа, как эта сложная инженерно-техническая задача, под руководством многоопытного Копейкина, была успешно разрешена. Автобус, несмотря на неблагоприятные погодные условия (моросящий дождик и тучки на небе) вышел в рейс.

Глава вторая
Розыски Кудрявцева

С правой руки потянулся темный дощатый забор родного завода. По левой стороне, насколько хватал глаз, простиралась городская свалка. Над свалкой, в мутно-сером дождливом мареве, реяли вороны. Тут и там вились дымки костров и между ними сновали темные фигуры с клюками, внося некоторое оживление в угрюмый пейзаж.

Километра через три пошли известковые карьеры.

Петляя среди холмов и котлованов, Михаил добрался до первой улочки Северного поселка, застроенного, в основном, саманными домиками и оказался на улице Овражной. Отсюда ему следовало свернуть на Булыжную, однако Михаил, погруженный в свои невеселые думы, прогазовал мимо.

Он выехал Некрасова. Теперь Михаил катил по широкой асфальтированной дороге, мысленно дискутируя с мастером и неизменно выходя победителем в их заочном споре. Было даже удивительно, какие ясные, неоспоримые аргументы приводил он отсутствующему мастеру, доказывая, что имел полное право никуда не ехать! Минут через десять,– когда Литвинов, побежденный этими аргументами, уже, так сказать, лежал на лопатках, Малышев вырулил на улицу 200 лет Херсону. Ехать по ней – одно удовольствие. Вот только шансов найти Булыжную в этом районе было не больше, чем Париж на Аляске. Впрочем, сейчас голова шофера была забита другим.

Надо, надо было стоять на своем до упора! И не поддаваться ни на какие уговоры!

Чем дальше ехал Михаил, тем больше он утверждался в своей правоте.

Наконец он выехал на кольцо, от которого разбегались три луча дорог. Один вел на Николаев, другой – к центру города, а третий уходил на Северный поселок, откуда, собственно, и прибыл Михаил. Трасса Херсон – Николаев образовывала кривую, наподобие брошенной петли лассо, и со стороны тротуара тянулся каменный забор, над которым возвышалось огромных размеров панно, прикрепленное, для надежности, к металлическим фермам массой не менее трех тонн. С многометрового холста сановито, и вместе с тем ласково, взирал широкоплечий мужчина с могучей грудью и густыми черными бровями. Его маршальский китель венчали пять звезд Героя Советского Союза. Широким жестом руки Леонид Ильич указывал транспорту путь к центру города.

«Мама родная! – изумился Малышев. – И как же это меня сюда занесло!»

Он поехал в обратном направлении. Позади осталась улица 200 лет Херсону, затем Некрасова… По обе стороны скверной дороги потянулись частные строения. На углу Булыжной Малышев уже издали увидел худощавую женщину в бордовой кофточке. Повернув голову набок, она пристально смотрела на приближающийся автобус. В одной руке у нее чернел нераскрытый зонт, в другой была сумочка красного цвета. Не доезжая до перекрестка, Малышев включил сигнал поворота и сбросил скорость. В тот же миг женщина решительно двинулась наперерез.

Шла она без суеты, высоко поднимая ноги в черных чулках и осторожно ставя их на землю по одной линии, с носка на пятку, как канатоходец над ареной цирка. При этом женщина не забывала балансировать зонтом и сумкой. Одним глазом она смотрела себе под ноги, как курица, на рассыпанное по земле зерно. Другой глаз был нацелен на автобус.

Резко, до отказа, надавил Малышев на педаль тормоза. Машина юзом проползла оставшиеся до камикадзе метры. Женщина в бордовой кофточке невозмутимо вышла из-под капота. Малышев свирепо распахнул дверцу; голос его загремел, как полковая труба:

– Куда вы прете, это самое? Вам что, жить надоело? Задавлю как лягушку – и квакнуть не успеете!

Раздосадовано плюнув ей вслед, Михаил яростно хлопнул дверцей и рванул с места с таким расчетом, чтобы посильней обдать грязью эту сумасшедшую, из-за которой он едва не угодил в скверную историю. Вышло неплохо. И, несколько успокоившись, он свернул на Булыжную.

Тишина и покой – как в добрые патриархальные времена… Большая лужа раскинулась меж почерневших заборов. За ней выгуливается свора собак. Нигде не видать ни единой человеческой души. Глядя на эту благодать, Михаил был готов поклясться, что по утрам тут слышится голосистое пение петухов, а в луже находят себе пристанище свиньи и утки.

«Вот тебе и Кремлевская площадь! – подумалось ему. – В самый раз для приема парадов.

Без всякого энтузиазма взирал он на грязевые хляби. В них утопала глубокая разбитая колея, уводящая в лужу. Из лужи – Малышев был уверен в этом на все сто процентов – выбраться ему не удастся. Скрипя сердце, он поехал вперед… И оказался прав!

* * *

Он угрюмо созерцал осенний пейзаж…

Ай, болван! Ай, глупец! Дожить до 37 лет – и быть таким лопухом!

Ну, и что теперь прикажете делать? Как отсюда выбираться?

Он дал передний ход, дал задний ход… Побуксовал, побуксовал, да и засел, как ожидал, еще сильней.

Он безнадежно опустил руки на руль, сгорбился, словно старик…

Нет, так ему ни за что не выбраться из этой трясины – это ясно, как божий день. Так стоит ли заниматься тем, что не имеет ни малейшего смысла? Ведь для этого надо быть просто бараном!

Придя к такому заключению, Михаил газанул еще разок, надеясь, что, авось, ему все-таки удастся, вопреки всем доводам рассудка, каким-то чудом выехать из лужи. Чуда, однако, не случилось.

Автомобиль с яростным ревом штурмовал грязевые хляби, когда к луже неторопливо приблизился человек в темно-синем костюме. Из расстегнутого пиджака незнакомца вываливалось округлое брюшко в белой рубахе, и это придавало ему некоторое сходство с пингвином. Впечатление солидности и чувства собственной значимости отлично подчеркивалось широкими очками, шляпой и галстуком.

– Стой! Стой! – хрипловатым голосом выкрикнул мужчина, взметнув руку. – Да что ж ты делаешь, дурила! Ты что, сметану хочешь взбить?

С гласными у него дела обстояли еще так сяк, но вот согласные, в особенности звонкие, давались ему с превеликим трудом.

Выбрасывая из-под колес комья грязи, автобус с лязгом рванул вперед. Не дотянув до края лужи совсем немного, он откатился к исходному рубежу. Белогрудый в сердцах махнул рукой и весьма рискованно покачнулся:

– Назад! Назад сдавай! Понял? А потом переключай на первую и жми на всю железку!

Снова взвыл двигатель, и Малышев с сосредоточенным, как у летчика во время боя, лицом, бросил машину вперед.

Привлеченный надрывным воем мотора, из калитки ближайшего дома вышел еще один мужчина. На ногах у него болтались боты, выкроенные из резиновых сапог. Понаблюдав за буксовавшим автобусом, человек в ботах подошел к луже и поднял руку. Малышев выглянул из кабины.

– Ну что, застрял? – спросил мужчина, доброжелательно улыбаясь.

Он стоял метрах в трех от открытой дверцы, смешно растопырив короткие косолапые ноги. Его плешивый лоб окаймляли седые волосики.

– Да,– сказал Малышев. – Засел.

– Ничего,– утешил его человек в ботах. – Не ты первый – не ты последний…

Михаил злобно захлопнул дверцу. Плешивый вновь поднял руку. Малышев высунулся из кабины.

– Так у тебя ничего не получится,– сказал человек в ботах.– Обожди.

Он пошел к дому. Минут через пять Михаил увидел, как из калитки высовывается конец бревна; затем показалась уже знакомая ему голова и, наконец, возник весь человек в ботах. Он нес бревно, обхватив его, словно артиллерийский снаряд.

– Под правое колесо клади,– распорядился белогрудый. – Под то, что сзади.

Человек в ботах подмостил бревно под ближайшее к нему левое колесо. Белогрудый консультант неодобрительно качнул полями фетровой шляпы:

– Под правое! Под правое класть надо было!

– Благодарю за ценный совет,– улыбнулся человек в ботах.

Затем обратился к Малышеву:

– Сейчас я еще чего-нибудь подыщу.

На этот раз он вынес горбыль и подложил его под другое колесо.

Под громкие выкрики белогрудого «Давай, давай!» и «Пошел, пошел!» автобус выехал из лужи. Малышев открыл дверцу и сказал человеку в ботах, благодарно прижимая руку к груди:

– Спасибо! Большое вам спасибо! Если бы не вы – я бы тут еще долго загорал.

– Ничего, ничего,– великодушно заметил ему на это белогрудый, скромно принимая слова благодарности на свой счет.– Все мы должны помогать друг другу. А если в следующий раз со мной стрясется, какая-нибудь беда – ты же меня выручишь?

– Обязательно,– пообещал Малышев.

– Все правильно,– словоохотливо сказал консультант. – Сегодня я тебе помог, а завтра – ты мне. Так?

По всему было видно, что он нуждается в собеседнике.

– Ты клапана погляди,– сказал человек в ботах. – По-моему, у тебя клапана стучат.

– И проверь кольца,– вставил белогрудый назидательным тоном. – Вишь, как у тебя масло из выхлопной трубы гонит?

Выслушав еще несколько мудрых рекомендаций, Малышев спросил:

– А вы не подскажете, где тут сорок пятый номер?

– А кто там живет? – уточнил консультант.

– Кудрявцев.

– Так это Колька, что ли? – спросил человек в ботах.

– Сам ты Колька! Колька – это же Тимохин!

Он с чрезвычайно умным видом спросил у Малышева:

– А где он работает?

– На цементном заводе.

– Крановщиком?

– Да.

– А! Ну, так это же Гришка! Его ж вся Булыжная знает! Он как закеросинит – так и играет на баяне вальс «На сопках Манчжурии».

– И часто этот вальс на вашей улице звучит? – поинтересовался Михаил.

– Да каждый день. Вчера, я слышал, с вечера звучал. Позавчера тоже звучал. А сегодня, кажись, было тихо: наверное, Гришки дома не было. Но ты не беспокойся, к вечеру вальс зазвучит. Уж ты не сомневайся.

– Да я не сомневаюсь.

– А у тебя к нему шо, дело есть?

– Ну да.

– Сурьезное?

– Серьезней не бывает.

– Тогда слушай сюда. Его не слушай,– он пренебрежительно махнул рукой на человека в ботах. – Слушай внимательно, чего я буду тебе говорить. Значит так… Поедешь вперед… один, два… Да, проедешь два квартала… И на углу увидишь почтовые ящики. А наискосок – синяя калитка. Это и есть дом керосинщика. Ты понял?

– Так точно.

– Заходи к нему прямо во двор. Смело заходи. У них собака на привязи. А то они могут и не услышать. Ты понял?

– Понял.

– Не, я вижу, ты все-таки еще, как следует, не понял. Давай-ка я тебе еще разок растолкую…

Минут через пять Малышев уже стучался в калитку Керосинщика. Ленивым басом залаяла собака, но со двора никто не выходил. Михаил постучал вновь – и с прежним результатом. Он приоткрыл калитку и заглянул во двор.

Кривая цементированная дорожка вела к домику, обмазанному глиной. Домик был похож на мазанки шевченковских времен – подобные хатынки Михаилу доводилось видеть на картинках, иллюстрирующих рассказы о тяжкой жизни крепостных крестьян.

Видя, что на его стук никто не выходит, шофер поднял с земли камень и забарабанил им в металлические ворота. Подняли лай все окрестные собаки – но это было все, чего он смог достичь.

«Да что они там, повымирали все, что ли?»

Малышев опять забарабанил в ворота. Результат тот же. Он уже решил уходить, когда во дворе показалась женщина. На ее плечи была накинута болоньевая куртка стального цвета. Еще издали Михаил заметил, что женщина беременна. Рядом с ней, держась за руку, шел белобрысый мальчуган. Женщина подошла к калитке, и Малышев увидел, что ее лицо покрыто коричневыми пятнами.

– Здравствуйте,– вежливо заговорил с ней Михаил. – Кудрявцев здесь проживает?

– Здеся,– ответила женщина, настороженно косясь на шофера.

– Он дома?

– Нету.

На ее лице он приметил какое-то растерянное выражение.

– А где же он? – испытующе глядя на женщину, спросил Малышев.

– Да вот, как ушел вчера помогать куму крышу крыть – так до сих пор и нету. А вы кто будете?

– С завода. Скажите, а он что, не знает, что ему на работе нужно быть? У нас там без кранового пол участка стоит. Мастер бегает, это самое, как ошпаренный.

Под пристальным взглядом шофера женщина смутилась.

– Да, знает. Все он знает, подлец! – сказала она и всхлипнула. – Уж и ума не приложу, что с ним делать,– почему-то пожаловалась она Михаилу, горестно покачивая головой. – Каждый божий день пьяный!

Она утерла с глаз набежавшую слезу и доверчиво взглянула на Михаила, ища сочувствия.

– Уж как он заявится на работе, вы его там, на собрании пропесочьте! Что ж ты, дескать, босяк, делаешь? У тебя же двое детишек растет, жена скоро рожать будет!

У нее были очень красивые глаза. И измученное пятнистое лицо.

– Хорошо, хорошо, пропесочим,– пообещал Михаил и улыбнулся. – Пропесочим, это самое, вы не волнуйтесь.

– Вы его там припугните,– попросила Гришкина жена. – Выгоним, скажите, такой сякой, по статье!

– Ладно,– пообещал Михаил. – Припугнем… уж мы, это самое, ему перцу зададим! А ты, сорванец, чего к мамкиной ноге липнешь? – он взъерошил волосы на голове у ребенка. – Старшой?

Глаза женщины потеплели.

– Старшой! Виталей зовут.

Они потолковали еще немного. Михаил узнал адрес кума и направился к автобусу. По пути он обернулся. Он увидел кусок выцветшей черепичной крыши, с которой капала вода. Женщина стояла у открытой калитки, провожая его взглядом. «Э-хе-хе! – почему-то подумалось Михаилу. – Эх вы, жены керосинщиков! И сколько же вас, горемычных, на матушке-Руси!»

Дом кума он разыскал без особых затруднений. На стук в калитку вновь вышла жена. Из разговора с ней Михаилу удалось выяснить, что вчера мужчины весь вечер «квасили» в сарае, а поутру пошли в магазин за сигаретами, и больше не возвращались. Поблагодарив за информацию, Малышев сел за руль и включил зажигание.

Двигатель не заводился.

Очень скоро стало ясно, что без применения грубой мускульной силы тут не обойтись. Он вооружился ручкой для прокрутки колен вала. Ему пришлось изрядно-таки попотеть, прежде чем эта чертова колымага зафырчала.

Глава третья
Человек из лужи

Если уж неприятности начались – они так и прут косяком, и как ты ни старайся выправить положение к лучшему, все равно выйдет только хуже. Эту закономерность Малышев подметил давно. И в тот день он нашел ей еще одно подтверждение.

Желая как можно скорее возвратиться на завод, Михаил избрал самый короткий, как он полагал, путь. Но не всегда короткий путь является кратчайшим.

Не поедь Малышев этой дорогой – и с ним не приключилось бы той нелепой истории, которая, увы, с ним все-таки приключилась. Вполне возможно – и даже весьма вероятно – что на другой дороге с ним стряслась бы другая нелепая история, ибо всякого рода нелепые истории так и сыпались на его бедную головушку в тот ненастный осенний день. И, в таком случае, наш рассказ пошел бы совсем по-другому. Но на том пути, который избрал наш герой, с ним случилось вот что.

Приближаясь к одному из перекрестков, Малышев увидел у обочины лужу. В ней не было ничего примечательного. Кроме, разве что, какого-то темного пятна. Что это было за пятно? Этой загадки Малышев поначалу разрешить не мог, но по мере приближения к луже становилось все более очевидным, что в ней лежит нечто в форме креста.

Притормозив возле лужи, Михаил выглянул из кабины. Теперь стало ясно, что в ней лежит не нечто, а некто. И причем этот некто был существом мужского пола.

Это существо лежало на спине, разметав руки по сторонам. Вода обрамляла его голову с откинутыми назад длинными спутанными волосами, как серая мраморная плита рожу сатира на древнем горельефе. Судя по тому, что вода едва достигала мочек ушей незнакомца, лужа была неглубока.

Михаил вышел из автобуса.

Уж не Кудрявцев ли это, мелькнуло в его голове.

Сходство с крановщиком было несомненным: то же зверское, испитое лицо. Те же густые длинные патлы…

Выбирая места посуше, шофер двинулся в обход лужи. Остановившись, он приподнялся на носки и приставил ко лбу ладонь козырьком.

Лицо незнакомца было ужасным.

Впалые, заросшие густой щетиною щеки… Нос длинный, с горбинкой, похожий на птичий клюв. Под глазами виднелись синяки. Лоб был покрыт ссадинами и запекшейся кровью. На тощей шее прорисовывался острый кадык.

Малышев задумчиво почесал за ухом. Нет, все-таки это был не Кудрявцев. Вне всяких сомнений, он тоже станет таким. Но для этого ему надо еще «покеросинить» годик-другой.

Между тем, человек в луже не подавал никаких признаков жизни, и Малышева вдруг кольнула неприятная мысль: а уж не мертв ли он? Но в этот миг кадык на горле у незнакомца пришел в движение и стало ясно, что он жив.

Погода тем временем не прояснялась. С хмурого неба сыпал мелкий, точно просеянный сквозь сито, дождь, и безликие дома по обе стороны дороги казались как бы смазанными водяной кисеей.

Изгибаясь под тяжестью авоськи, мимо проковыляла женщина в бурой куртке. Ее вид яснее всяких слов свидетельствовал о том, что она к этому человеку в луже не имеет никакого отношения.

Разумеется, не имела к нему отношения и девушка в розовом плаще, скорым шагом двигавшаяся ей навстречу. Она посмотрела на человека в луже так, словно у нее вместо глаз были стеклянные шары.

«Да, попал мужик в переплет! – сочувственно подумал Михаил.– Надо выручать человека».

Приняв такое решение, он направился к телефону-автомату, висевшему на стене Гастронома. Но телефон оказался сломанным, и Малышеву поневоле пришлось пуститься на поиски исправного аппарата. Однако в тот день словно сам черт ставил на его пути препоны: все как-то не клеилось, шло через пень колоду, и самое пустяковое дело вдруг перерастало в трудноразрешимую проблему.

Куда бы ни кинулся Малышев – повсюду телефоны были варварски поломаны, словно по городу прошлась диверсионная группа со спец заданием: крушить кабины, обрывать ручки, разбивать диски, выводя всеми доступными методами средства связи.

С добрых полчаса проколесил Малышев по городу, прежде чем, напал наконец на телефон, способный, несмотря на страшно разболтанный диск, обеспечить связь.

Михаил набрал номер.

После первого же гудка в трубке раздался сухой щелчок и озабоченный женский голос сообщил:

– Скорая двадцать четыре.

– Здравствуйте,– вежливо улыбаясь в трубку, кивнул Михаил. – Я, это самое, вот по какому вопросу… Тут у нас, это самое, на Карбышева, человек лежит… Ему необходима медицинская помощь.

– Что с ним? – спросили из трубки сухим тоном.

– Не знаю. Он лежит без чувств. И у него лоб в крови.

– Пьяный?

– Возможно. Он лежит в луже, я к нему не подходил.

– Он что, ваш родственник?

– Нет.

– А кто?

– Просто человек.

– Звоните в милицию.

– А вдруг ему нужна медицинская помощь? – предположил Малышев.

– Послушайте, гражданин,– теперь голос в трубке зазвенел колокольной медью,– нам некогда по улицам пьяных собирать. Пусть ими милиция занимается. Ясно? А у нас и без того дел хватает.

– Ясно, ясно! – успокаивающе сказал шофер. – Вы не волнуйтесь. А еще вопросик можно?

– Какой вопросик?

– Позвольте узнать вашу фамилию? – ласкающим слух голосом произнес Малышев.

На другом конце провода воцарилось долгое молчание, и Михаил уже начал было подумывать, что связь прервалась, когда настороженный голос спросил:

– А зачем?

– Да так, знаете ли, на всякий случай. А вдруг с этим бедолагой что-нибудь случиться? Например, выяснится, что он умер от сотрясения мозга, или инфаркта, а скорая помощь отказалась ему помочь. Вон у моей теще в Новокаменке был такой случай…

– Минуточку! – прервали Михаила. – А вы уверены, что этому человеку действительно нужна медицинская помощь?

– Нет,– жестко парировал Малышев.– Я, это самое, ни в чем не уверен. Я только констатирую факт: на углу улицы академика Карбышева и Гастронома лежит человек без чувств, с окровавленной головой. А нужна ему медицинская помощь, или нет,– это, на мой взгляд, должны решать специалисты.

– Ладно! – раздраженно рявкнули в трубку. – Ваше сообщение принято Васильковой. 11 часов 28 минут.

Послышались гудки отбоя. Малышев нерешительно переступил с ноги на ногу, почесал за ухом и, для подстраховки, набрал еще один номер. В трубке раздался тягучий бас:

– Милиция.

Малышев робко кашлянул, прочищая горло для предстоящего разговора.

– Добрый вечер… То-есть, я хотел сказать, это самое, доброе утро,– не совсем удачно начал Михаил. – Вы понимаете, тут вот какая катавасия… Еду я, значит, по Карбышева… Гляжу – человек лежит. Лет сорока пяти. Лоб окровавлен. И не шевелится.

Ленивый, с хрипотцой, бас уточнил:

– Пьяный?

– Вероятно. Дело в том, что он лежит в луже, и я к нему близко не подходил.

– И что же вы хотите?

– Что б вы его забрали.

– Проспится – сам дойдет.

Связь прервалась. Малышев выждал с полминуты и снова покрутил болтающийся диск.

– Это опять я,– приветливо сказал Михаил в трубку.

– Кто – я?

– Человек с улицы Карбышева.

– И что дальше?

– Так я насчет того человека в луже… Вы не могли бы к нему подъехать?

– Зачем? Подушку привезти?

– Но он же может простудиться!

– Не порите чепухи,– сказал милиционер. – Такие люди в огне не горят и в воде не тонут. А что такое простуда – им вообще неизвестно.

– Но у него же голова в крови!

– Звоните на скорую.

– Я звонил.

– И что?

– Они сказали, чтобы я позвонил вам.

– Ну, вот вы и позвонили.

– Верно,– согласился Михаил. – Позвонил.

– И теперь, со спокойной совестью, можете ехать дальше.

– А вы подъедете?

– Послушайте, гражданин, а как ваша фамилия?

– А что?

– Назовите вашу фамилию!

– Ну, Малышев, Михаил Георгиевич. А в чем, собственно говоря, дело?

– Где вы работаете?

– На цементном заводе.

– Кем?

– Шофером.

– И кем он вам доводиться?

– Кто?

– Этот тип в луже.

– Ни кем.

– Но вы его знаете?

– Нет.

– Вы уверены в этом?

– Да.

– Ладно. Можете следовать дальше,– разрешил милиционер.

– А Вы подъедете?

– Будет машина – подъедем.

– А если не будет?

На другом конце провода немного помолчали. Потом дежурный сказал так:

– Вот что, гражданин Малышев, езжай-ка ты, братец, своей дорогой, подобру-поздорову, пока мы тебя самого не забрали.

Малышев осторожно повесил трубку на рычаг.

Продолжение 2

Я держал в руках письмо, пришедшее с бандеролью. Обратного адреса на ней не было. Вот что в нем было написано.

Высылаю Вам эти записки. Многое из того, что вы в них прочтете, относится к разряду явлений, совершенно немыслимых в нашем мире. И, тем не менее, все тут, до последней точки, правда. Смешнее всего, конечно, то (хотя, понятно, ничего смешного тут нет и быть не может) что меня нужно немедля хватать, вязать и тащить в тюрьму, потому что преступление мое ужасно. Но в том-то и беда моя, что ни один суд в мире не признает меня виновным. Нести же в одиночку бремя этого вселенского ужаса я не в силах. И никто, никто на всём целом свете, не может помочь мне!
Эту рукопись я отдаю в полное Ваше распоряжение. Вы вольны делать с ней все, что только Вам заблагорассудится – хоть в печке сжечь. Если же вы решитесь опубликовать ее в вашем издании, то можете озаглавить так: «Записки сумасшедшего». Хотя, впрочем, такое название было уже у Гоголя. Словом, заголовок сочините сами, не в нём суть. 
Фамилии своей называть не буду, можете прилепить какую угодно. Ну, хотя бы Огурцов.

Ниже стояла корявая приписка.

Наверное, я скоро сойду с ума. Или покончу счеты с жизнью. Боюсь, что я не выдержу и вновь совершу что-нибудь ужасное! Я уже ни за что не ручаюсь и ни в чем не уверен.
Я рассыпаюсь на части – можете ли вы это понять?

Дочитав письмо, я ознакомился с рукописью, после чего минут пять расхаживал по кабинету, а затем перечитал и то, и другое ещё раз и сунул в ящик своего стола. Там и пролежали эти записки почти целый месяц. И все это время они занозой сидели во мне.

И вот на днях я достал эту рукопись, сделал ей необходимую, с моей точки зрения, правку, и теперь выпускаю в свет.

2

Это наваждение длилось трое суток, но мне казалось, что оно тянется уже долгие годы.

В понедельник я развелся с женой и, хотя внешне все выглядело благопристойно, этот шаг дался мне нелегко. Семь лет семейной жизни! Семь лет любви… Ведь любовь к ней все еще жила в моем сердце. И вот в один злосчастный день все пошло кувырком.

А во вторник я узнал, что меня предал мой компаньон. Впрочем, я и с самого начала предчувствовал, что этим все и кончится.

Неприятности сыпались на мою голову, как горох из мешка. Еще каких-то три года назад я преодолевал их со стоической улыбкой. Теперь же они вызывали во мне приливы бешенства.

На работе я еще как-то удерживал себя в узде приличий, но дома на это уже недоставало никаких сил. Напряжение, копившееся в моей душе, словно в аккумуляторной банке, искало выход – и меня прорывало. Маска цивилизованного человека слетала с меня, как шелуха, обнажая мое дикарское нутро. Ольга платила мне той же монетой.

В нашем доме постоянно царила предгрозовая атмосфера, ссора могла вспыхнуть в любой момент, как пожар в лесу. Стена отчуждения между нами вырастала всё выше и выше. И мне и ей ясно было, что долго так продолжаться не может. Сын уже начал дичиться меня, от постоянных скандалов он стал заикаться, и жена таскала его на сеансы к каким-то шарлатанам-экстрасенсам. Я видел всю эту чушь, весь этот бред собачий – и ничего не мог поделать. И тут у нее объявился друг.

Но – довольно об этом. Кто любил – тот поймет меня и без слов. А кто нет – так тому все одно не растолкуешь.

Стоит ли поверять бездушной бумаге, как лежал я в тот черный понедельник на диване, совершенно один, в квартире малоизвестных мне людей, как выл от тоски и метался в четырех стенах? Как бегал по вечерним улицам под дождем? Как стоял, глотая слезы, под такими дорогими, и теперь чужими окнами?

Умолчу… Скреплюсь…

Многое было похоронено мной в тот дождливый понедельник. Многое передумано. Но не забыто. Нет, не забыто… Опишу, впрочем, один эпизод.

Есть в нашем городке речка Быстрянка, и через нее перекинут высокий мост.

Около двух или, может быть, трех часов ночи стоял я на этом мосту, навалившись грудью на перила, и глядел в воду.

Дул ветер, сеял дождь. Вода в реке была холодна и темна. У берега чернели силуэты рыболовецких судов и лодок. Точно гигантские тюльпаны, горели на мосту фонари. Желтые блики света плясали на волне, ветер гнал зыбь, и вода тут и там вскипала фейерверками красных звездочек света.

Я все ниже и ниже сползал с перил и, чудилось мне, что вода вымывает из моей души всю грязь, всю скверну, и уносит ее в неведомые дали.

Река успокаивала, врачевала, вытягивала душевную боль, и меня все настойчивее охватывало хмельное желание броситься в воду. В душе поднималась, туманя рассудок, звенящая радость. Казалось, за моей спиной выросли крылья. Река звала! Река обещала забвение и покой, и краткий миг свободного полета!

Всё-то в ту ночь висело на волоске. Мне только не хватило еще какого-то небольшого толчка, и я так и не прыгнул в реку.

Но – ночь прошла, наступило утро, и осветило всё в иные тона. Мрачные тени растаяли, и в опустошенной груди воскресла надежда.

У меня вырвали сердце?

Что ж, прекрасно! Я обойдусь и без сердца!

У меня отняли сына?

Ладно! Я докажу! Я всем докажу!

Я окунусь в работу – да так, чтобы уж совсем не видеть белого света. И пусть наградою за это мне будет инфаркт или инсульт – шут с ним! Но я не сдамся, нет, не сдамся! Не дождетесь!

Я все равно выплыву! Я всё равно не утону!

3

А на следующий день открылось, что меня предал компаньон…

Но здесь необходимо вернуться на несколько лет назад.

Работал тогда в моей фирме некий Алим Окайевич Тахтарбаев – крупный, желтолицый мужчина с хитрыми раскосыми глазами – то ли кореец, то ли казах или якут, шут его знает. Уж и не знаю, как к нему прилепилось это прозвище – Алим-бек, но было оно, что называется, не в бровь, а в глаз. Дело свое, впрочем, он знал, со мною бывал неизменно дружелюбен, а уж какой был весельчак!

Как-то утром пришел я в контору – и на пороге, нос к носу, столкнулся с Алим-беком.

– О! Василий Николаевич, – звенящим от радости голосом, сказал он мне, – а ты знаешь, что сегодня ночью тебя обокрали?

– Как обокрали? – спросил я.

– А так, – рассмеялся мне в лицо Алим. – Выставили окно, влезли в контору и вымели все подчистую!

И видно было, что он радуется от души – словно выиграл машину по лотерейному билету. 

Я, признаться, тяготился обществом Алима. Не знаю, чем это объяснить, но только после встреч с ним на душе у меня становилось как-то тяжело, и я чувствовал упадок сил. Алим же, напротив, от общения со мною, словно как бы даже расцветал, молодел на глазах – словно бы он испил живой водицы.

В особенности докучала мне его навязчивость. Он для чего-то постоянно искал приятельства со мною, названивал мне домой по несколько раз на день и, причем даже, без всякого повода. Вел себя со мною так, словно влюбленная женщина. Наконец, уже даже самый голос его в телефонной трубке стал вызывать во мне приливы депрессии. И я, как последний дурак, срывал свое дурное настроение на жене! А затем пошла и вообще какая-то кабалистика.

Алим начал делать упорные попытки оказать мне всякие мелкие услуги. Я понимал, конечно, что никаких одолжений от него принимать нельзя. Не тем он был человеком, чтобы совершать благие дела за просто так: каждое его «благодеяние» состояло у него на строжайшем учете. И, если Алим угостил вас пирожком за пятак – это будет непременно внесено в какие-нибудь его реестры. И, на этот пятак, нарастут такие проценты, что, в итоге, вам придется покупать ему торт.

Скажут: бред, ерунда. Но вот случай.

Были у меня старенькие Жигули, а у Алима – брелок от ключей. И, как я ни отнекивался, он все же всучил мне его в подарок. И сразу же вслед за этим, попросил меня подкинуть его домой, – причём, уже с таким видом, как будто он являлся полноправным совладельцем машины.

Он сел в автомобиль и, едва мы выехали на перекресток – возьми, и брякни мне с масляной улыбочкой на лоснящемся, как блин, лице:

– О, да ты – ас-водитель!

Я, на мгновение, отвлекся от управления автомобилем и в тот же миг в бок моего «Жигулёнка» врезался грузовик. От удара мы выскочили на встречную полосу и лишь чудом не перевернулись.

Позже шофер грузовика (а это был водитель с почти с двадцатилетним стажем работы!) и сам не мог объяснить, что заставило его поехать на красный свет. Говорит, что на него как бы нашло какое-то затмение.

Скажете, случайность? Дело ваше. Но только я в случайности не верю! Я даже думаю, что никаких случайностей в нашем мире и вовсе нет. Тут – закономерность!

Алим-бек высасывал из меня мои жизненные силы. И те неприятности, те недомогания, которые были предназначены судьбой ему, он, каким-то чудодейственным образом, переправлял на меня.

Осознав это, я решил его уволить. Между нами произошла бурная сцена. И Алим-бек, хлопнув за собой дверью, порвал со мной.

4

Прошло года полтора. Мои дела шли скверно. Я тянул лямку, как вол, – но видел перед собой одни тупики.

В середине апреля заглянул ко мне в контору Алим. Он зазвал меня в «Красную шапочку» для «делового», как он выразился, разговора и заказал кофе и коньяк.

Начало было знаменательным.

Кофе, да еще с коньяком – так раскошелиться Алим мог только на нужного ему человека. Ибо, сказать по совести, был он редкий жмот.

Себе же Алим взял зеленый чай, потому что кофе и алкоголь были ему противопоказаны – он не пил ни того, ни другого уже много лет. Единственной его отрадой были женщины, и он даже скрупулезно записывал все издержки на них в особый блокнот.

«Красная шапочка» импонировала мне по двум причинам. Во-первых, в ней можно было посидеть в приятном полумраке без опасений задохнуться в клубах табачного дыма. И, во-вторых, там не крутили надрывных блатных песен, как в других кафе. Так что при беседе можно было не напрягать голосовые связки. Все это, разумеется, Алимом было учтено.

В кафе было не слишком многолюдно.

Мы сели за столик у окна. Алим долго принюхивался к чаю, прежде чем испробовать его на вкус. Затем повел осторожный разговор на футбольные темы. Сам он к футболу был равнодушен, но действовал по методике своего духовного учителя, Даниеля Карнеги: дабы завоевать расположение «нужного человека», учил тот, следовало проявлять к его увлечениям неподдельный интерес.

И Алим его проявлял.

С четверть часа он петлял вокруг да около, постепенно сужая круги. Наконец приступил к делу:

– Василий Николаевич, – сказал Алим, устремляя на меня открытый и, как он полагал, искренний взгляд. – Ты меня знаешь. И я тебя знаю…

Я пригубил кофе, ожидая, что последует дальше.

– Ты человек честный, порядочный… – Алим-бек немного поколебался и, решив, что кашу маслом не испортишь, присовокупил. – И умный.

Это тоже входило в его методику. Я не удержался, и саркастически заметил:

– А еще интеллигентный. Это ты что, забыл?

– Нет, серьезно, – сказал Алим, глядя чуть выше моей переносицы, как рекомендовано в книгах его американского гуру. – Я не шучу. Честно говоря, раньше я и не подозревал даже, какой крест ты несешь. Думал: ну, ходит человек с дипломатом, всю черновую работу взвалил на мастеров – а сам знай себе стрижет бабки. Но теперь, когда я открыл свое дело и хлебнул всего этого нашего украинского бардака – теперь-то я стал думать иначе. Теперь я вижу, как надо напрягаться, чтобы вымутить хотя бы что-нибудь. И какие надо давать взятки! И в какие играть игры с законом!.. Да… Всё это я уже понял…

Он говорил, не спеша, тщательно подбирая слова. По всей видимости, эта речь была им заготовлена заранее.

– Так вот… – он поперхнулся и кашлянул в кулак. – Так вот… – повторил он. – Я признаю, что был тогда не прав.

На моей памяти это был единственный случай, когда Алим признавал свою неправоту. И причем, по собственной инициативе. Я тут же подумал, что это неспроста…

– Я потыкался, помыкался, после того, как ушел от тебя, – продолжал Алим, – и теперь вижу, что один в поле не воин. Короче, у меня к тебе деловое предложение: давай работать на пару!

Я склонился над чашечкой кофе. Так вот, оказывается, для чего он зазвал меня в кафе!

– Ну, что скажешь?

– Скажу, что это очень солидное предложение, – ответил я, поскольку угощался за его счет.

– И его стоит обсудить! – тут же подхватил Алим-бек.

Я ответил ему, что вреда от этого не будет, но пока что не представляю, каким образом наши интересы могут совпасть.

– Все просто, – пояснил мне Алим-бек. – Смотри. У тебя есть строй база, транспорт, кадры и материалы. А у меня – связи и интеллект.

Значит, мой интеллект, подумал я, Алим приравнял к нулю…

– Вот ты смеёшься, – сказал Тахтарбаев, заметив мою улыбку. – А я, между прочим, вхож к очень большим людям. И они, Вася, сидят у корыта с бабками.

– А что за люди? – осведомился я.

– Ну, люди! Понимаешь? Люди. Профессионалы.

– И какая же у них профессия?

– Деребанить бабки.

– Понятно… И каким же боком ты хочешь протиснуться к их корыту?

– Левым, конечно. Левым, – Алим прихихикнул. – Каким же еще?

Я призадумался. Было ясно, что этот «друг степей» втягивает меня в какую-то авантюру. Он посмотрел на меня напряженным взглядом – словно резидент, вербующий агента:

– Но только, надеюсь, этот разговор останется между нами? Независимо от того, придем мы к соглашению, или нет?

Я кивнул в знак согласия.

– Так вот, – оживился Алим. – Я знаю, что ты человек слова и на тебя можно положиться…

И, бросая плутоватые взгляды по сторонам, он поведал мне о том, что наверху решили взяться за культуру, и что с Киева приехал какой-то большой дядя с мешком денег на ремонт краеведческого музея, который уже давно на ладан дышит и что, если взяться за дело с умом, часть этих денег может перекочевать в наши карманы.

– И каким же образом? – уточнил я. – Наденем маски и пойдём на ограбление?

– Не, серьезно, Вася… Там надо перекрыть кровлю, сделать ремонт кабинетов, отопления. Работы как минимум на год. А если зацепимся коготками – то и больше. Работы там – непочатый край, и они обещают подгонять нам объекты и дальше!

Я улыбнулся:

– И что, всё так просто?

– Ну, нет, конечно. Надо будет отстегнуть.

– И сколько?

Алим шепнул мне в ухо:

– Двадцать пять процентов.

– И все? А плохо им не станет?

– Ты за них не беспокойся, – сказал Алим. – Ты лучше о себе подумай.

– Это нереально, – сказал я. 

– Почему?

– Ну, ты прикинь сам, если только у тебя достанет на это воображения. Это сколько же надо нарисовать липы, чтобы отстегнуть им такие проценты?

– Ну так и что? – Алим усмехнулся. – Хочешь жить – умей вертеться!

– Где? На зоне?

– Ну, так же тебе объясняю, – горячо зашептал Алим, таинс твенно округляя свои раскосые глаза, – тут же задействованы очень солидные люди! Мафия, понимаешь? Мафия! Они же все сидят в высоких кабинетах и повязаны друг с другом круговой порукой. Если мы будем исправно отстегивать им и не зарываться – какой же смысл им нас топить?

Я сдвинул плечами:

– А я знаю? А вдруг их возьмут за жабры другие солидные люди, или они что-то не поделят между собой. Ты же ведь знаешь, время от времени такое случается. И тогда им понадобится кого-то сдать. И как ты думаешь, кого они отдадут на съедение в первую очередь? Да и мало ли что может случиться в их игре?

Алим перестал улыбаться и стал очень серьезным.

– А, как ты думаешь, Вася, мне что же, нравиться ходить по лезвию ножа? Давать взятки? Не спать по ночам? Или я бы не хотел бы работать честно? Но ты же не хуже моего знаешь, что в нашей стране работать честно невозможно! Ты должен либо играть по их правилам – либо сдохнуть. Или я не прав?

– Прав, – сказал я.

Алим решительно ударил в ладонь ребром ладони:

– И третьего – не дано… Согласен ты с этим? С волками жить – по-волчьи выть.

Я не ответил.

– Смотри, Вася, – напирал Алим, – они разграбили нашу страну, вывезли за бугор все наши вклады, отгрохали там себе виллы и плюют на нас с тобой с высокой колокольни. Или ты станешь это отрицать?

Отрицать очевидное я, конечно, не стал.

– Так вот: мы живем в воровской стране. Система устроена таким образом – и ты это знаешь не хуже меня – что любой, кто занимается каким-то делом, уже сидит у них на крючке. И выбор у тебя невелик: или быть честным и бедным, или играть по их правилам.

– К чему весь этот треп? – сказал я. – Или ты думаешь, что я прилетел с Луны?

– Так что же тебя тогда смущает?

– Просто я не хочу плыть с ними в одной лодке.

Алим рассмеялся:

– Ай-яй! Да что ты говоришь! А у тебя что, есть выбор?

Я не ответил.

– Ну, хорошо, Вася! Хорошо! Чудесно! Не плыви с ними в одной лодке! Пожалуйста! Не надо! Живи, как Иисус Христос! И когда твоему сыну будет не за что купить ботинки или молоко, а твоей супруге – лекарства, вот тогда ты и объясни им, что живешь по христианским заповедям.

– А с чего это ты взял, что живу по христианским заповедям? – сказал я.

– Так что же ты тогда предлагаешь?

– Ничего.

– Да они только свиснут – и на твое место сбежится тысяча человек! – напирал Алим – И еще задницы им лизать будут… Нет… Не знаю, как ты – а я не хочу остаться за бортом. Мне надо что-то кушать, во что-то одеваться, дать сыну образование. Да и вообще, – он подмигнул мне, – ведь ты же знаешь… Я ж не монах! А тесное телесное общенье с женским полом требует финансовой подпитки…

Я внимательно посмотрел на Алима.

Кто он? И почему я, живя всю жизнь в своем родном городе, не вхож к «большим людям», а этот залётный берендей – вхож?

Я сказал ему:

– Послушай, Алим, давай играть в открытую… Скажи, ты можешь потянуть эти работы сам?

– Могу! – без тени колебаний воскликнул он.

– Тогда скажи мне: зачем я тебе нужен?

– Так я ж уже сказал тебе, – вновь стал петлять Алим. – Одной рукой две сиськи не схватишь.

– Не спорю. Тут ты – дока. И все-таки хотелось бы услышать от тебя более внятный ответ.

– Ну, хорошо, гмм… гмм… – Алим замялся и стыдливо потупил очи. – Ты знаешь, Вася, мне всегда хотелось иметь друга. Понимаешь? Настоящего друга. Чтобы я был за ним, как за каменной стеной. Деньги – это так… тьфу, навоз! А я всегда завидовал тем людям, которые вот, – он сомкнул руки в замок, – готовы пойти друг за другом в огонь, и в воду!

Он смущенно замолчал, елозя чашкой по столу. Когда он заговорил снова, фальши в его словах я не заметил.

– Ведь у меня, по сути дела, нет друзей. Смотри: мне 35 лет, половина жизни осталась позади, а как я живу? С первой женой развелся… Вторая… Ну, как бы тебе это объяснить… У нас с ней нет ничего общего. Понимаешь? Так, живем – хлеб жуем. Есть только сын. Но это – совсем другое дело. А так я – один. Понимаешь? Совсем один!

Он поднял на меня ищущий взгляд:

– А с тобой мы могли бы делать дела!

Он плеснул мне в стакан коньяку:

– Большие дела, Вася! Но для этого мы должны быть уверены друг в друге. Понимаешь? На все сто! Идти вот, – он снова сомкнул руки, – в одной связке, как альпинисты. И не считаться с тем, кто сделал больше, а кто – меньше. И если они там, наверху, воруют вагонами, то и мы тоже должны как-то приспосабливаться. Здесь клюнул… тут клюнул… Гм гм… По зернышку, по зернышку… А прибыль, – он рубанул в ладонь ребром ладони, – пополам!

5

Около года мы с Алимом шли «в одной связке», и в течение этого периода времени надо мной как будто тяготел злой рок.

«Альпинист» не выполнил ни одного пункта наших договоренностей, вся прибыль каким-то чудесным образом оседала в его карманах, а на мою долю оставались лишь расходы да головная боль. Каждая капля выпитого мною тогда в «Красной Шапочке» коньяка отливалась месяцами тяжкого похмелья.

Множество раз пытался я обсудить сложившуюся ситуацию с Алимом, – но всякий раз «альпинист» лишь весело хихикал, закатывая свои наглые раскосые глаза и отделывался пустыми, ничего не значащими шуточками. И вот, наконец, я решил расставить все точки над і.

Итак, в понедельник я развелся с женой, а во вторник пришел в контору после тяжелой бессонной ночи, в самом мрачном состоянии духа. Алим, как водится, запаздывал. Наконец он объявился и, даже не поздоровавшись, воскликнул:

– Ну, как дела на семейном фронте?

– Нормально, – хмуро проронил я, не представляя даже, каким образом он мог догадаться о моих неприятностях.

Мой партнер подошел к дивану и тщательно осмотрел его поверхность. Он смахнул тыльной стороной вялой, как блин, ладони несколько воображаемых пылинок с золотистой обивки и недовольно покачал головой. После этого начался утренний ритуал омовения рук.

Многое мне упорно не нравилось в Алим-беке. Не по душе была и эта его маниакальная чистоплотность.

В то утро он мыл руки с какой-то особенной тщательностью, словно хирург перед операцией, был как-то слишком уж самодоволен и жизнерадостен – я же был зол и раздражен на весь свет.

Вымыв руки, Алим, не спеша, вытер их полотенцем, взял со стола «Аргументы и факты», аккуратно развернул газету, поднял её над головой и внимательно рассмотрел на свету с обеих сторон.

По-видимому, он остался не вполне удовлетворен чистотой газеты, так как вздохнул с неудовольствием, но все-таки расстелил её на диване и осторожно придавил своим тяжелым задом.

Повторяю, во мне всё кипело. Алим раздражал ужасно. И я, без околичностей, высказал ему все, что накопилось у меня на душе.

В ответ, мой партнер лишь удивленно пялил на меня свои наглые оловянные зенки и хихикал. Но, как ни вилял Алим, я всё же припёр его к стене. Увидев, что дело зашло далеко, и факты его нечистой игры стали слишком очевидны, он изменил тактику и начал хамить. В мой адрес посыпались оскорбления и совершенно дикие упреки. В итоге, мы расплевались с ним окончательно, и Алим вышел из конторы, хлопнув за собою дверью.

Ну, и поделом же мне! Так глупо попасться на всю эту карнеговщину, на все эти его басни о бескорыстной мужской дружбе, хотя я и наперед знал, что именно этим всё и окончится.

Весь день я находился в подавленном состоянии, и только ждал ночи, чтобы забыться во сне. Но пришла ночь – а я так и не сомкнул глаз. В голове бесконечной вереницей кружили тягучие чёрные мысли. Я ворочался с бока на бок, взбивая простыни. В четыре утра я уже был на ногах, в семь отправился на работу и прождал Алима до 11 часов, а когда он явился, мы еще долго выясняли наши отношения. Лучше бы я этого не делал! Пустой и ненужный разговор этот лишь еще сильнее взвинтил меня и вытянул последние силы. Я вышел из конторы, как побитая собака.

Я брел по улице, погруженный в свои невеселые думы.

Откуда выскочил этот автомобиль? Помню только, как скрипнули тормоза, и я почувствовал сильный удар в бок. Свет померк в моих глазах, а когда я очнулся, то увидел, что лежу на тротуаре. Надо мной склонилось несколько растерянных лиц. Я поднялся на колено и, пошатываясь, встал. В голове шумело, перед глазами плавали красные круги. Кто-то поддерживал меня под локоть, кажется, толковал что-то о скорой помощи, которая должна вот-вот подъехать, и о том, что в таком состоянии мне ходить нельзя. Я оттолкнул его и пошел прочь.

Уж и не знаю, как я добрался до квартиры.

Я вошел в комнату и рухнул кушетку, словно подкошенный сноп. Жить не хотелось. Казалось, какая-то могильная глыба придавила меня, и я перестал понимать, кто я и где нахожусь.

Я лежал в забытьи, не в силах шевельнуться, и вдруг отчетливо услышал легкие шаги. С неимоверным трудом мне удалось перевалиться набок и разлепить очи… В сиреневой полутьме мимо меня проскользнула жена. Она была обнажена, и я ясно видел, как передо мной проплыло ее красивое тело. Ольга прошла в смежную комнату и затворила за собой дверь.

Я сел на кушетку и обалдело поглядел ей вслед. В её комнате вспыхнул свет, и его белая полоса пробилась в щель между дверью и полом. Раздался смех сына. Моя душа устремилась к ним, но дьявольская гордыня отверженного и непонятого самыми близкими мне людьми удержала меня на месте.

Я повернулся к двери спиной и… остолбенел.

Шторы на окнах были раздвинуты, и в комнату сочился мертвенно бледный свет. В густом полумраке мягко таяли очертания серванта. На стене висела картина – женский портрет неизвестного мастера. В резких, изломанных изгибах лица светилась какая-то нездешняя мудрость. Яркие краски очаровывали, приковывая взгляд. Неожиданно женщина подмигнула мне, и ее лицо осыпалось, как мозаика в калейдоскопе. Из рамки выступила головка прелестной молодой дамы. Глаза красавицы горели умом и ласкою, и на её нежных щечках алел румянец. Прекрасная незнакомка выглядывала из рамки, словно из окошка своего жилища и смотрела на меня с благосклонной улыбкой. И у меня не было сомнений в том, что это – живое существо.

Все это длилось какие-то секунды. Затем лицо дамы как бы подернулось рябью, потускнело и растаяло. И на том месте, где только что висела картина, уже не было ничего.

Я опустил голову.

Я стоял в полутемной комнате, отбрасывая на пол длинную косую тень.

Странная, странная была эта тень.

Контуры моего тела были очерчены кривыми линиями. Приставленная к нему голова смахивала на ящик…

Стояла глубокая тишина. Если бы сейчас раздался малейший звук за многие километры – я наверняка бы услышал его.

Не зная, что и думать, я вытянул перед собой светящиеся в полутьме руки и вышел на балкон.

Ни на секунду не усомнился я в реальности происходящего.

6

Светила полная луна, и на ее округлом боку виднелись контуры материков. Воздух был чист и приятен необыкновенно. Хотелось дышать, дышать этим воздухом вечно, и смотреть на красавицу луну, струящую мягкий маслянистый свет. Боже, как прекрасна, как восхитительна была эта ночь!

Нет, невозможно передать словами тех чувств восторга, умиротворения и покоя, что охватили мою душу!

Тело мое было, как бы соткано из упругих, сияющих волокон света, и я аккумулировал в себе всю мощь вселенной. Я поднял руки и, взмыв с балкона, полетел над засыпающим городом.

Внизу горели гирлянды уличных фонарей, в домах ещё светились жёлтые, зелёные, голубоватые пятна окон. Подо мной изогнулось темное лезвие реки Быстрянки, матовым серпом перерезающее город.

Дома казались рассыпанными по холмам чьей-то небрежной рукой, посреди улиц росли деревья с диковинными плодами. В воздухе был разлит никогда раньше не виданный мною, близкий к сиреневатому, свет. Создавалось впечатление, что я лечу во сне. Но это был не сон. Нет, это был не сон! То была явь, полная волшебной, невиданной мной раньше жизни. Скорее, сном – серым, унылым сновидением – было всё мое прежнее существование.

Все, о чем я здесь пишу, как я и сам понимаю, похоже на сказку. Ах, если бы это было так!

Я опустился на крышу одного из домов, покрытой желтой черепицей и уселся на конёк. Напротив меня находилось здание кинотеатра, и на его фасаде, освещенном огнями неоновых ламп, висели рекламные щиты. И вот что меня тогда поразило: никогда раньше не видел я таких сочных красок! В особенности выделялся красный тон – он словно пел, пылая живым ярким светом. А внизу ходили прохожие, я видел их, слышал все уличные звуки, но меня не видел и не слышал никто.

Я снялся с крыши, словно черный ворон, и стал парить над сонным городком.

То, что я сейчас выскажу, покажется вам вздором. Ну, и пусть! Пусть! Вот этот вздор!

Дома, деревья, даже уличные фонари казались мне живыми разумными существами. Я не могу объяснить, откуда взялось во мне это убеждение, но я знал, знал, что это так и есть.

Очень импонировали мне иные дома. Не те многоэтажные громады, что подавляют своей угрюмостью, но именно одноэтажные домики частных владений. Ах, что это были за милые наивные создания! Они походили на прелестных шаловливых деток, с лихо сдвинутыми, на затылки кепками крыш. Казалось, дома добродушно посмеиваются и строят мне рожицы, забавляясь.

Около одной такой хаты, озорно подмигнувшей мне бордовым окошком, стояла влюбленная парочка. Девушка прислонилась к стене спиной, раскинув руки и запрокинув голову с закрытыми глазами, а парень целовал её в шею, и его руки шарили по ее гибкому телу. Я уселся на ветку дерева и стал наблюдать. Внезапно девушка открыла глаза и посмотрела в мою сторону. Она испуганно хлопнула густыми кукольными ресницами и точно окаменела. Парень ласково спросил:

– Что с тобой, моя прелесть?

– Милый, мне страшно!

– Да что ты, глупышка, – нежным голосом проворковал молодой человек. – Я же с тобой.

– Милый, – зашептала девушка, – не оставляй меня. Я боюсь!

Я улетел. Эта сценка оставила у меня на душе неприятный осадок.

Не стану рассказывать всего, что мне довелось увидеть той ночью. И без того, думаю, меня уже сочли сумасшедшим. Замечу только, что в небесах кипела жизнь. Я видел, как там отворяются окна и из них выглядывают сказочные существа; на островерхой крыше какого-то дома сидел гном в лаптях и играл на свирели. Горели крупные белые звезды; всплывало солнце, и в его мягких лучах сияли витыми разноцветными куполами маковки небесных церквей.

Я видел лики святых, и я видел князя нашего города. Лицо у него монголоидного типа – холодное и равнодушное к людским страданьям. Он сидел в широкой воронке, занимавшей весь город, скрестив руки у могучего обнаженного торса.

Той ночью я забрел в какой-то парк. Там цвели деревья, и земля была покрыта нежными белыми лепестками, как снегом. В воздухе витал тонкий душистый аромат. За деревьями виднелась аллея, освещенная лилейным светом электрических фонарей. Я шел по аллее, ступая босыми ногами по нежным лепесткам, и вдруг увидел трюмо. Его зеркало было заключено в прекрасную резную раму. Подставка из черного дерева стояла на изящно выгнутых, словно паучьи лапки, ножках. С боков рамы отходили кронштейны в форме обнаженных, молочно-белых женских рук. Их ладони были приподняты, и в них стояли золотые канделябры с зажженными свечами. Я приблизился к зеркалу и посмотрелся в него.

Из чёрных пучин зазеркалья выглянул сморщенный старик, тускло освещаемый ручейками искрящегося света. Я с тоской всмотрелся в своё отражение.

Я был наг, и мое тело было вялым, какого-то безжизненного блекло-алебастрового цвета. Лицо ссохлось, как у древней мумии. Глаза – страшно усталые, пустые, потухшие и больные… Мне было не меньше тысячи лет!

Вдруг видение исчезло, и я увидел, как по поверхности зеркала заскользил бледный луч луны, серебря водяную дорожку, и плывущую по морю галеру. Её ростр был увенчан женской головой с крылатыми глазами. И в крутые скулы судна била чёрная волна, и на палубных скамьях сидели рабы, прикованные к веслам. И в одном из этих рабов я узнал себя… А потом на прибрежном утесе возник дом, и в его окне мерцал огонек; я бросил взгляд в окно и увидел какого-то человека в чалме. Он сидел за деревянным столом, и в его руке застыло гусиное перо. Золотистый свет свечи рассыпался по густо исписанным листкам бумаги, и человек смотрел вдаль, рассекая пространство лучистым взглядом.

Вдруг рядом заиграла музыка, и я посмотрел на аллею. Трое юношей в светлых сияющих одеждах шли меж цветущих деревьев. Они играли на гуслях, напевая мелодичную песенку чистыми нежными голосами. Волшебные напевы лились прямо в мое истерзанное сердце, и оно задрожало, отзываясь им, как живая струна. Я поспешил за певцами, но едва достиг аллеи, как музыка смолкла, а юноши исчезли. На серебристый бок луны надвинулась густая тень.

Я вышел из парка и очутился в узком извилистом переулке. Блестела, словно чешуя змеи, холодная мостовая в полумраке ночи. Три бетонных ступеньки уводили вниз, и от них шла наклонная брусчатка… Еще три ступеньки. И снова брусчатка… Поворот. С левой руки, над кривой стеной из бута, вздымался черный забор. Чернел фонарный столб. На нём покачивалась лампа с металлическим колпаком, рассыпая искры желтого света. Бренча цепью, над моей головой басисто залаяла собака. Большая лохматая голова вынырнула над забором и, люто оскалив пасть, остервенело задергалась на поводке. Из моей груди брызнула ответная волна гнева. Я приподнял руки, увеличиваясь в размерах и наливаясь страшной злобной мощью. В ушах зазвенела музыка войны. Медленно, не шевелясь, словно былинный змей-Горыныч, я взмывал над чёрным забором, над крышами домов и над трусливо заскулившей собакой. Набрав высоту, я неспешно поплыл под звёздным небом. Переулок сбегал на широкую извилистую улицу, похожую на русло высохшей реки. По ней змеилась балка и через неё был перекинут деревянный мостик без перилл. В стороне от моста бил черный фонтан, неподалеку горел костер, и возле него сновали какие-то люди. По другую сторону «русла» взбирались вверх прихрамывающие домишки. В некоторых окошках всё ещё горел свет.

Я подлетел к ближайшему из них и заглянул в него.

Перед трюмо стояла девушка в белой ночной сорочке и расчёсывала гребешком волосы. Она стояла ко мне спиной, и я мог видеть её отражение в зеркале.

Девушка была неописуемой красы. Лицо – с высоким чистым лбом, овальным подбородком и прекрасными линиями носа и губ, поражало своим изяществом и каким-то неземным сиянием. На её нежных щёчках виднелись крохотные веснушки… Такая девушка не могла существовать на Земле, она могла жить только в моих сумасшедших грёзах.

Проведя гребешком по густым прядям волос, девушка выключила свет и легла на кровать. Я продолжал нависать над открытой фрамугой. Прекрасная головка красавицы, в обрамлении пышных, чуть рыжеватых волос, покоилась на белой подушке, а её обнаженные руки лежали поверх простыни. Я любовался красавицей, и меня всё сильнее охватывало желание унизить её, швырнуть в грязь, растоптать её небесную красоту! Из моей больной груди выползала слепая ненависть. Зачем, ах, зачем она была так ослепительно хороша!

Очевидно, девушка каким-то образом почуяла меня. В её глазах вспыхнул ужас, и кулачки скомкали у груди простыню. И тогда я медленно, очень медленно, не спуская злобных глаз со своей жертвы, поплыл в окно.

7

…Я убежден, что в каждом человеке сокрыты такие лохматые джины, о которых он даже и сам не подозревает. Случается, что эти существа выскакивают на поверхность нашего мира из чёрных омутов подсознания и ужасают нас своим разнузданным видом. И причем это касается не только каких-нибудь одиозных личностей, но даже и всех без исключения людей.

Вот я – человек вроде бы и положительный, несмотря даже на все мои мелкие и как бы извинительные прегрешения на фоне всеобщей безнравственности и духовного упадка. И что же?

Едва лишь с меня были сняты печати нашего мира, – какой злобный уро́д выполз из моего естества под новые небеса! А ведь я, признаюсь уж теперь и в этом, любил покрасоваться своей высокой духовностью! Как тонко рассуждал я о литературе, божественных заповедях и прочих высоких материях!

Жалкий шут!

В ту ночь я увидел, кто я таков, и это было ужасно!

Скверная, скверная личность выползла на свет божий из моей телесной оболочки – уж можете мне поверить! Тупая, унылая личность со злым сердцем и с мертвыми глазами.

Я тащился по пыльным улицам, размышляя о всякой всячине, как вдруг мне в голову залетела мысль о том, что не худо было бы выпить чашечку кофе. Я поднял голову и осмотрелся. Район был малознаком, но во мне почему-то возникла уверенность в том, что поблизости должно быть кафе. И точно: квартала через два, у стены серого безликого здания, я наткнулся на парусиновый навес, под которым пили кофе какие-то молодые люди. Я зашел под навес и присел за свободный столик.

«Н-да… Скверная, скверная личность выползла под небеса этой злой темной ноченькой из своей змеиной норы, и задушила сказочную принцессу. А потом вернулось назад, в свою нору и принялось философствовать… Очень тонко и очень умно…»

– Мужчина, я слушаю вас.

«Н-да…»

– Вы что, оглохли? Вы будете делать заказ?

Голос был грубым, раздражающим. Я поднял голову. Мне показалось, что время остановилось. Замерли запахи, движения, звуки… Я сидел за столом, как каменная глыба.

Точно из тумана, стал прорисовываться колеблющийся образ девушки в белом кружевном переднике.

«Ну, что сидишь? Хватай! Души!» – визгливо закричали во мне злобные чёртики, и дикий разгул сатанинских сил забушевал в моей груди. Что-то завыло во мне и безумно захохотало. Я физически ощутил, как мои пальцы сжимают горло этой девушки.

Официантка испуганно попятилась от меня.

С огромным трудом я встал из-за столика и пошел прочь. 

* * *

…Случайностей нашем мире нет и быть не может. Всё, что происходит с нами, так или иначе, обусловлено цепью причин и вытекающих из них следствий. Тысячу раз уже проверял я этот тезис и ясно вижу, что прав со всех сторон. Ведь даже судьбы народов, а не только отдельных людей, зависят от того, что посеяли их отцы и деды. Все это абсолютно точно и не вызывает во мне ни малейших сомнений – космические законы работают чётко, как швейцарские часы.

Но стоит только делу коснуться меня – как мне сразу же кажется, что космические законы дали сбой, и что провидение совершило чудовищную ошибку. Я, например, почему-то абсолютно уверен в том, что, если бы Ольга вела себя по-другому – всё в нашей жизни сложилось бы иначе. Я думаю (и даже уверен в этом) что в нашем разрыве в большей степени повинна она!

Если бы только она любила меня так, как любил её Я! Если бы она умела прощать, быть снисходительной и нежной. Но, с первых же дней нашей супружеской жизни, она пыталась скрутить меня в бараний рог и превратить в какую-то дрессированную собачонку.

Все мое мужское естество протестовало против этого!

Я считал, что мужчина – это царь и бог в своей семье. На корабле должен быть один капитан. И горе тому, у кого на судне – капитан в юбке!

Вы даже не поверите, из-за каких пустяков у нас вспыхивали скандалы!

Я набрасывался на жену, словно разъяренный бык, у которого махали перед носом красной тряпкой, а она жалила меня, как скорпион – так больно! – и, как я теперь понимаю, с наслаждением.

Я кричал на нее, топал ногами и даже опустился до того, что однажды пустил в ход кулаки. А потом сам же, сам стоял перед ней на коленях, вымаливая прощение. Но она не прощала – о, нет! Она лелеяла все свои обиды и при каждом удобном случае тыкала меня носом в мою грязь.

У меня были подрезаны крылья, вот в чем дело! Я постоянно слышал от нее, как я плох и никчемен – но никогда, никогда она не попыталась поня́ть меня и как-то поддержать в трудную минуту.

Она всё мечтала о некоем прекрасном принце, какие бывают лишь в сказках, но сама-то не слишком соответствовала образу кроткой и любящей принцессы. Я же не хотел, чтобы она лепила меня под себя!

Я бунтовал, не желая смиряться, и всё отстаивал свою независимость. Это была война, которую я проиграл. И вот, в одно прекрасное утро, на голубом горизонте появилась шхуна под алыми парусами, и на её палубе стоял прекрасный принц.

Нет, я не осуждаю её. Быть может, он и впрямь хороший человек, и они уплывут в свой светлый мир под алыми парусами. Я просто пытаюсь доказать… пытаюсь доказать себе, какой я молодец!

Вот, я опять стал жалеть себя. И в этом – вся моя суть! Я снова стал нянчиться со своими обидами, и обвинять в своих злоключениях её, а не себя. И, даже после этой ужасной ночи, я всё еще пытаюсь найти себе оправдание.

Надо же, а! Космические законы дали сбой! Не разглядели, какой я молодец! 

* * *

Я брел по незнакомой улочке, сам не зная куда, точно был заведен неким ключом. В голове было пусто. Вместо сердца, в груди лежал камень.

Я думал о всякой всячине. О галерных гребцах, о чёрном зеркале, в котором я увидел себя стариком. И стоило мне прикрыть глаза – как передо мной проплывало улыбающееся лицо компаньона. А на него накатывал образ жены, и она кричала мне, прижимая к груди заикающегося сына, что это я искалечил ребенка, и разбил ее жизнь, и что теперь она уходит от меня к хорошему и порядочному человеку. И мелькало трясущееся лицо перепуганного шофера, и кто-то поддерживал меня под локоть, и шептал мне на ухо, что в таком состоянии мне ходить нельзя и следует подождать карету скорой помощи. А я все шел, шел вниз, по каким-то кривым ступенькам, и почему-то видел себя маленьким мальчиком. Вот я пришел со школы с ранцем за спиной. На мне – синяя курточка с большими накладными карманами на груди и с рукавами, застегнутыми у запястий на металлические пуговки. Вьющиеся волосы зачесаны назад, и на моем худощавом лице повыскакивали угри. Но они не портят моего лица. Я стою в бревенчатой избе, около лавки, на которой сидит мама. По дороге со школы я упал, поранил колено и порвал брюки. У меня болит нога, но боль я могу превозмочь. Мне жаль, очень жаль порванных брюк, и я горько плачу, а мама, прижимая меня к груди, ласково гладит мою русую головку. И столько беспредельной любви, и кроткой нежности изливалось на меня от моей мамы, что я заплакал.

Из глаз моих брызнули слезы.

Не знаю, что нашло на меня, но я вдруг засмеялся, как одержимый. Струившиеся из моих глаз слезы высыхали на горячих щеках, а я всё хохотал и хохотал.

Никогда в жизни мне не было так весело. Мне было море по колено. Я хохотал бы, даже если бы меня сейчас били молотком по голове.

Я стоял у столба, увлажняя его шершавый ствол горючими слезами и содрогаясь от приступов хохота. Надо мной, бренча цепью, залаяла собака. Я поднял голову и обомлел: над забором люто оскалилась знакомая мне уже пасть.

Сердце мое заныло, и такая безнадежная тоска охватила меня, что уж и не знаю, как я не умер на месте.

По знакомой брусчатке – пять шагов вниз. По трем знакомым ступенькам – еще ниже… Вот и эта улица, похожая на русло высохшей реки, а по ней змеится балка… За мостом без перилл стоят какие-то люди, и по их скорбному виду сразу ясно, зачем они тут собрались.

Едва волоча ноги, я протащился через мост, прошел мимо собравшейся на похороны толпы и вошел во двор через открытую калитку. Скорбящие люди стояли и здесь. Я вошел в дом и, пройдя по узкому коридору, попал в комнату.

На столе стоял гроб, обтянутый красным сукном, а в гробу лежала ОНА… Горло девушки было обвязано шелковой косынкой. У гроба, на табурете, сидела почерневшая от горя женщина со слезящимися глазами. Она нежно гладила чуть рыжеватые волосы покойницы и тихонько причитала: «Ах, ты, моя доченька! Моя ты принцесса… И какой же это изверг тебя со свету сжи-ил…»

Уж и не помню, как я вышел из этого дома.

В субботу вечером супруги Свечкины ссорились.

Вениамин Свечкин – мужчина положительный, непьющий, некурящий, одаренный несомненным музыкальным талантом – метался по комнате, как барс, пугая своим свирепым видом трехлетнего сына и кричал жене, что она – змея, мегера, что это из-за нее он так ничего и не достиг в жизни, и что, если бы не она – он был бы счастливейшим из людей.

Екатерина Свечкина в долгу не оставалась и отвечала мужу, что он прекрасно видел, на ком женился и, коль она ему не пара – пускай пойдет, поищет себе партию получше. Да только вряд ли, не без сарказма присовокупляла жена, на всем белом свете найдется еще одна такая же безропотная страдалица, как она.

Взбешённый этой дерзкой эскападой, Вениамин подлетел к жене, оглашая родные пенаты протяжным рыком и с ненавистью потряс кулаками у ее лица. Сиреною завыл ребенок. Нимало не смутившись, Екатерина Свечкина окатила мужа холодным презрительным взглядом. Точно наткнувшись на невидимую стену, Свечкин кинулся прочь от супруги, в горячке схватил стул и шмякнул им об пол с таким остервенением, что тот разломался. Вопль, который издал Свечкин, круша мебель, был поистине ужасен. Не довольствуясь битьем стульев, он подлетел к стене и с гневно забарабанил по ней кулаками. Жена, ради которой и разыгрывался весь этот спектакль, посоветовала ему постучать по стенке головой. Эта идея понравилась Вениамину. С леденящим душу воплем, он подбежал к шифоньеру и врезался в него лбом, после чего еще и вырвал, в дополнение к этому, из своей рыжей шевелюры небольшой клок волос.

– За что, боже, за что? – зарыдал он, царапая ногтями грудь.

С трясущимся от злобы лицом, он вновь повернулся к шифоньеру, и попытался открыть дверцу, но заело замок. Свечкин уперся коленом в кривую дверцу и стал раздраженно крутить туда-сюда ключ в разболтанном гнезде. Потом развернулся кругом и запальчиво поднял ногу, намереваясь лягнуть строптивую дверцу. И тут она сама, словно по мановению волшебной палочки, со скрипом отворилась.

Свечкин выполнил безукоризненный разворот вокруг своей оси.

Он выдрал из шкафа вешалку с гроздью рубах и, едва не кусая их от злости, швырнул на кровать. Полуприсев, резко спустил до колен спортивные брюки, демонстрируя своему семейству трусы в белый горошек и… заскакал, завертелся злым бесом на одной ноге, остервенело, дрыгая другой, в тщетной попытке стянуть с нее невесть как закрутившуюся штанину.

Каким образом удалось Вениамину удержаться в вертикальном положении и не свалиться на пол, запутавшись в собственных штанах – это остается для нас загадкой.

Кружась волчком, он сорвал-таки с себя брюки, скомкал их и запустил ими в дальний угол комнаты. Рванул на груди рубаху – да так, что пуговки посыпались на пол. От плеча, как голубя мира, метнул ее к потолку.

Проиграть эту сценку еще раз с таким же накалом страстей, и с такой же экспрессией он, конечно, уже бы не смог – даже и за очень большие деньги.

И вот Вениамин Свечкин стоит в трусах и своей выходной малиновой рубахе, пытаясь застегнуть пуговки непослушными пальцами. Подбородок его – гордо выпячен, волосы вздыблены, в мрачно сощуренных глазах пляшут злобные огоньки.

Его жена подобна изваянию. На ней – измятый аляповатый халат и зубы её стиснуты, как у боксера на ринге. Ни один мускул не дрогнет на её жёстком эмансипированном лице.

И совершенно неважно уже для родителей, что рядом горько плачет малыш в мокрых колготках. Обе стороны слишком увлечены своей ссорой. Оба противника слеплены из теста одной закваски; глупо надеяться, что кто-то из них одержит победу, и вместе с тем совершенно ясно, что они будут вести бой до «победного конца».

Но вот пуговки на рубахе многострадального мужа уже застегнуты. Вот он напяливает на себя и брюки!

Ни минуты! Нет, ни минуты более не намерен он оставаться в ЭТОМ доме! Уж лучше камень на шею – и… в реку!

Просунув голову в узкий ворот толстого шерстяного свитера, Вениамин выскакивает в чуланчик.

На вешалке, вперемежку с разнообразной одеждой, висят какие-то дурацкие пакеты, сумки, авоськи и даже, невесть как попавшие сюда, носки. На полу – россыпь обуви всевозможных калибров, так что, споткнувшись о какой-нибудь идиотский женский сапог, немудрено и шею свернуть.

Пробившись сквозь толщу тряпья к своему пальто, Вениамин срывает его с крючка с такой поспешностью, словно в доме полыхает пожар. Он набрасывает на шею теплый шарф и нахлобучивает на голову шляпу, предоставляя жене возможность оставаться в другой комнате, со вздернутым кверху носом, сколько ей будет угодно, и в тоже время, надеясь, в глубине своего сердца, что она все-таки кинется вслед за ним и станет удерживать его у порога родного дома. Этого, однако, не происходит. Что ж, отлично! Этим она ещё раз доказала, что ни капельки не любит его!

Задыхаясь под толстым ворохом теплых одежд, Вениамин Свечкин гневно расшвыривает всякие там женские сапожки и прочую дребедень, желчно браня жену за то, что его теплых, на толстой платформе, ботинок, как водится, нигде нету.

Но вот ботинки нашлись!

Вот они уже на ногах у нашего многострадального героя!

С пылающими от гнева щеками, обиженный на весь белый свет, Свечкин выскакивает из дома, как пробка из-под шампанского. Прощальным аккордом хлопает дверь.

2

Тетя Маня в это время как раз дышала свежим воздухом у кирпичной арки ворот. Увидев Свечкина, она приветливо закивала ему головой, сложив на животе сухонькие узловатые руки и изобразив на востреньком личике одну из своих медовых улыбочек. Она, конечно, рассчитывала, что и Вениамин, как благовоспитанный молодой человек, ответит ей тем же. Однако же Свечкин, в распахнутом пальто, с болтающимися концами шарфа, пронесся мимо соседки, словно ракета, порождая в ее голове множество всевозможных догадок.

Оказавшись за воротами, молодой человек зашагал по грязному, кривому переулку таким бодрым и уверенным шагом, как будто бы он знал, куда идет.

– Бог ты мой! – со слезами на щеках, мысленно восклицал Свечкин, и его губы вздрагивали от обиды. – За что? До каких пор?

Неужели он и впрямь осужден, всю жизнь, нести этот крест?

О такой ли жизни он мечтал? К тому ли стремился? А ведь какие открывались горизонты! Ах, каких чудесных вершин он мог бы достичь, на каких высоких орбитах мог бы вращаться, если бы только… не женился на этой мегере! «Нет, решено, – горячо думал Свечкин. – Развод! Завтра же подаю на развод!»

Узкий переулок круто уводил вверх и, взбодренный ссорой, Свечкин взлетал по нему, с легкостью горного козла. Наконец, дорога выровнялась, и около углового дома, с бурой выцветшей штукатуркой, он остановился, чтобы перевести дух.

Старый, унылый дом… Здорово, приятель! Бывшая некогда розовой (как щечки младенца) твоя штукатурка осыпалась, и как бы покрылась морщинами. Двери твои покосились, прогнили, рамы сняты, и в оконных проемах болтается целлофановая пленка. Она тоскливо хлопает на ветру, и дом чем-то напоминает Свечкину слепого калеку – такого же несчастного, как и он сам, бедолагу. В этом доме уже не слышно музыки, смеха – тут никто не живет и, по всей видимости, он предназначен на слом.

Погруженный в свои невеселые думы, Вениамин машинально расправил шарф на груди, потом застегнул пуговки на пальто – ведь ссора ссорой (сколько их еще будет!) а ноябрьский воздух довольно-таки свеж, и совсем нетрудно было подхватить простуду.

Вскоре горло несчастного мужа уже было бережно укутано шарфом. Пальто застегнуто на все пуговицы. Толстые подошвы теплых ботинок надежно предохраняли его ноги от осенней слякоти. Итак, можно было смело идти вперед, предаваясь горестным размышлениям о своей злосчастной судьбе.

Свечкин горестно вздохнул… и поднял взор к небесам.

3

В хмуром небе вспыхнула желтая точка. Она начала падать, волоча за собой косматый золотистый шлейф. Прочертив уклонную искрящуюся дугу, звезда с шипеньем скрылось за крышей дома.

Подстрекаемый любопытством, молодой человек обогнул дом. В шагах тридцати от себя он увидел девушку. Она шла по тротуару, освещаемая зыбким светом уличных фонарей. Песочное, с золотистыми блестками, пальто незнакомки украшал кружевной воротник. Длинный серебристый шарф свисал с плеча, покачиваясь в такт её шагам у тонкой талии. На голове девушки была лыжная шапочка. Во всем ее облике – в фигуре, в походке – Свечкину чудилось что-то до боли знакомое. Казалось, он уже видел её в каких-то мальчишеских грёзах, или в каких-то далеких снах.

Если бы минуту назад кто-то сказал нашему герою, что в течение одного лишь мгновенья его душевное состояние может столь радикально измениться – он принял бы это за шутку – столь важной казалась ему его ссора с женой, и столь глубокий, как он полагал, она оставила в нём след. И вот, представьте же себе, все вдруг переменилось!

Чернела, в дрожащем свете уличных фонарей, грязь мостовых, но уже и самая грязь блестела теперь как-то по-особенному. Шумел, в макушках деревьев, сырой ветер – но и в шуме ветра Вениамину чудилась чарующая музыка. Редкие прохожие несли на своих лицах печать великой тайны. На всё, на всё смотрел теперь Свечкин совсем иными глазами.

Между тем девушка шла, нигде не задерживаясь и, по-видимому, преследуя какую-то цель. Она как бы плыла по тихим улочкам нашего городка. Капли моросящего дождя, шум ветра, мокрые жухлые листья в грязи мостовых, дома, деревья – все реалии этого мира уплывали, отступали, как бы растворяясь в ночи, и вскоре перед очарованным взором Свечкина не осталось ничего, кроме силуэта незнакомки.

Долго ли пребывал он в таком состоянии? Кто знает… Но вот снова стали различимы уличные звуки, и контуры внешнего мира начали проступать из расплывчатого пространства. В лицо Свечкину пахнуло сырым ветерком. Он осмотрелся и с удивлением обнаружил, что стоит в каком-то странном месте.

Улица, на которой очутился Вениамин, казалась как бы склеенной из двух частей. На одной стороне возвышалось прекрасное белокаменное сооружение. Окна верхних этажей были освещены, и в них мерцал неяркий пульсирующий свет. Из окон лилась музыка, а за гардинами мелькали чьи-то тени. Широкая мраморная лестница уводила к парадному входу. Неподалёку от темных резных дверей поблескивало бронзовое дерево, и из хрустальных разноцветных шаров, висевших на причудливо изогнутых ветвях, струился мягкий свет, роняя блики на дуб и мрамор. Шагах в пятидесяти от входа блестел бассейн, тут и там воздух с шумом прорезали сверкающие струи фонтанов, и между ними важно плавали лебеди, а вдоль тротуара, в красивых каменных вазах, благоухали цветы.

На противоположной стороне улицы, в сумраке холодного промозглого вечера, чернели витрины магазина «Овощи-фрукты». К нему примыкала ветхая сапожная мастерская. К ней прислонился винный магазинчик, счастливо вынесший все бури крикливых антиалкогольных компаний.

И тут Свечкина осенило!

Раньше точно такие же домики теснились и по другую сторону улицы, но затем они были снесены, а на их месте развернулось строительство.

Рыли котлован экскаваторы, сверкала сварка, щедро лился в опалубки бетон. Затем строительство заглохло, и участок обнесли забором. Со временем – а его прошло немало – забор покосился, а вокруг котлована каждое лето буйно разрастались кусты паслёна и конопли.

Соседство заброшенной стройки с винным магазином оказалось сущей «Меккой» для выпивох близлежащих кварталов. Еще вчера, относя в починку сапоги жены, Вениамин своими собственными глазами видел этих людей, шныряющих в гнилые бреши забора. С места их «паломничества» лилась лихая матерщина, визгливо похохатывали какие-то девицы – и все это было так буднично, так привычно… Жизнь улочки Советской (теперь ему припомнилось и ее название) текла своим чередом.

И вот теперь не было ни чёрного забора, ни пьяных рож, а на месте котлована появился белокаменный дворец!

Уж не сон ли это?

В то время, как он предавался этим мыслям, незнакомка взошла на крыльцо. Она дотронулась узкой ладонью в серебристой перчатке до дверной ручки, и… оглянулась. Ясный, манящий взгляд её чистых глаз обжёг Свечкина. Сердце его сжалось и точно перевернулось в груди. Он глубоко вздохнул и застыл на месте.

Девушка открыла дверь и вошла во дворец…

Не было ни шума ветра, ни капель дождя. Была лишь пустота, и щемящая тоска о чем-то светлом, озарившем его душу нездешним ласковым светом.

Свет уходил – Свечкин ясно осознавал это. И, если он не поспешит…

Вениамин взошёл на крыльцо и замер у двери: «А имеет ли он право войти в эту белокаменную обитель? – подумал он. – Ведь в ней, должно быть, обретаются существа высшего порядка?»

Он нерешительно переступил с ноги на ногу. Он понимал, что теряет драгоценное время и что медлить нельзя…

Так как же поступить?! В груди молодого человека боролись противоречивые чувства. И тут, во второй раз за этот вечер, он поднял взор к небесам.

Небо было ясным, как стеклышко. В горней вышине, гигантской рекою, уходила в пучины вселенной жемчужная россыпь Млечного пути.

Когда Вениамин опустил взгляд, в нем уже созрело решение: да, он войдет в эти белокаменные чертоги! Да, он отыщет свою незнакомку! Он… Э, да чего там загадывать наперёд!

Вениамин потянул на себя бронзовую ручку, в виде львиной головы. Дверь отворилась, и Свечкин попал в залитый мягким розовым светом холл.

Больше всего в этот миг он опасался наткнуться на швейцара. Но никто не преградил ему путь, никто не потребовал пропуск и не спросил: «Вам куда, гражданин?»

И тут из полутемного коридора донеслись легкие, удаляющиеся шаги.

С колотящимся сердцем, Свечкин двинулся по коридору и, когда он окончился, увидел две двери. На одной висела табличка с надписью: «Для тех, кто умён». На другой ничего не было.

Призадумался Свечкин… А, и впрямь, умен ли он?

«Э, да какой там умен! – подумал Свечкин. – Был бы умен – играл бы сейчас в филармонии на рояле!» И, толкнув дверь без надписи, вышел в новый коридор.

Знакомые шаги застучали где-то впереди, отзываясь в его сердце чарующей музыкой. Свечкин поспешил за девушкой, но шаги внезапно оборвались, и вот перед ним – еще две двери. На одной висит табличка: «Для тех, кто смел».

«Э, нет! Не зная броду – не суйся в воду», – рассудил Свечкин и, открыв дверь без надписи, попал в новый коридор.

И снова – легкие удаляющиеся шаги, и две двери в конце коридора. И теперь ему предстоит разрешить новый вопрос: «А добр ли он?»

Ну, то, что не изверг и не садист – это понятно: пока еще никого не зарезал и не удавил. А вот что он сделал в своей жизни доброго?

Ну, на супруге своей женился… Это раз… Хотя, впрочем, это скорее безрассудный поступок, чем не добрый… Ладно, что еще? Ага! Котенка как-то на улице подобрал, такого тощего, облезлого… Молоком его кто поил? Свечкин! А коврик, чтобы ему спать помягче было, кто подстилал? Опять-таки Вениамин Свечкин! А потом этот котик вырос и превратился в толстого котяру!  И, однажды, спёр со стола котлету. Так он его веником, веником!

Впрочем, кот – это не показатель. А вот если бы он, допустим, выиграл он по лотерее сто тысяч? И вызвали бы его в компетентные органы, и сказали бы ему там так. А зачем это вам, гражданин Свечкин, такая прорва деньжищ? Пожертвуйте-ка их на детские садики. Совершите, дескать, акт доброты…

«А, с какой это стати, я должен отдавать свои кровные денежки? – подумалось Вениамину. – Мне, может быть, единственный раз в жизни так пофартило – и тут в карман норовят залезть. Ну, ладно бы еще, эти деньги и впрямь на детишек пошли. А то ж знаю я вас, жуликов!»

И, рассержено толкнув дверь без надписи, вышел в новый коридор.

Прямо лабиринт какой-то, обозлился Свечкин. Понатыкали тут разных таблиц! Смел ли ты? Добр ли? Умен? Да он себе отродясь таких вопросов не задавал! Живет, как все. Как и вся наша великая могучая страна.

В конце коридора он увидел еще две двери. На одной блестела табличка: «для тех, кто красив». Тут он и раздумывать даже не стал – стразу толкнул дверь без надписи. И вышел на улицу.

4

Сеял холодный дождь. Свинцовое небо, казалось, придавило землю. К остановке подрулил заплеванный грязью автобус: как раз его номер! Подняв воротник, Свечкин затрусил к автобусу и, ухватившись за поручни, стал решительно продираться внутрь. Двери со скрежетом сдвинулись, вминая Свечкина в людские тела, кто-то наступил ему на ногу, чей-то локоть задел его за нос и, как ни странно, в этой толчее он почувствовал себя, словно рыба в воде. Вениамин высвободил придавленную чьим-то телом руку, энергично дрыгнул ногой, поправил шляпу, съехавшую на левый глаз, и зычно закричал: «Передняя площадка! Продвигайтесь вперед! У вас же там вальс танцевать можно!»

•••

Ночью между супругами Свечкиными произошло бурное примирение: на скрипучем супружеском ложе, молодые люди были как никогда счастливы и нежны.

А на следующий день, забирая из починки сапоги жены, Вениамин не увидел уже ни прекрасного дворца, ни белоснежных лебедей.

Снова чернел перед ним покосившийся забор, и серые двуногие существа шныряли в его гнилые бреши – неумные, недобрые, несмелые.