На широком ложе дремлет Людмила, и её руки лежат поверх парчового одеяла, а голова покоится на белоснежной подушке. Сквозь раздвинутые занавеси сочатся предвечерние лучи – серые и унылые.

Даже в полусне дочь воеводы чувствует на сердце гнетущую тяжесть – словно огромная лягушка уселась ей на грудь и сдавила лапами горло.

Ах, как тяжело дышать!

С мучительным вздохом она разлепляет очи.

Какой-то человек, холодный, как статуя, стоит подле кровати и неотрывно смотрит на нее.

Он молод, и даже красив, но красота его какая-то неживая, деланная, ложная. И какой у него жуткий, омерзительный взгляд!

– Не бойся, о, Людмила… – шипит он.

Её губы шевельнулись:

– Кто ты?

Но она уже узнала его! О, она уже и раньше видела эти страшные глаза, горящие чадящим огнем вожделения.

– Я – твой слуга, твой преданный раб…

С его губ стекает ложь – густая и черная, как деготь.

Она прикрывает веки, не желая не видеть его, но его голос долетает до её слуха:

– Не бойся меня, моя горлица, я не причиню тебе вреда, ибо я люблю тебя больше всех сокровищ мира!

Вот, он уже приступил, он уже начинает обольщать ее. Святая Лада! Помоги!

– Ты – моя сладкая королева, моя любовь! – шипит демон. – Я приплыл к тебе из далекой заморской страны, дабы увидеть тебя и наслаждаться твоим божественным телом. Стань же моей женой, и ты будешь царить над миром! Я вознесу тебя на недосягаемую высоту!

– Но я не люблю тебя, – беззвучно шепчут её уста. – Мое сердце отдано другому…

– Знаю, знаю!

Он простирает над ней руки:

– Забудь его! Забудь, как детский сон.

Злодей вглядывается в лицо Людмилы.

– Слушай же! Слушай! Ничего не отвечай, только внимай моим речам!

Слышишь ли ты, как бродят в ночи духи сладострастий?

Жгучий огонь вожделения полыхает в моей груди, он язвит мне душу, терзает сердце. Ибо нет в мире ничего прекрасней твоей девственной чистоты. И нет у меня желания большего, чем сорвать с тебя покровы твоей невинности и упиться твоей наготой. Стыдливая и желанная! Дай мне припасть к твоим стопам и стать твоим рабом!

Она хочет отвергнуть его притязания, но он выставляет сухую желтую ладонь, запечатывая ей уста:

–  Нет, нет! Молчи! Только внимай! И пусть мои речи вползают в твоё сердце, подобно змеям. Пусть околдовывают, очаровывают и совращают тебя с путей истины и добра.

Комната наполняется шипящим свистом. И в этом свисте слышатся демонические слова:

–  О, силы зла! Явитесь мне на помощь!

О, бесы западных ветров! Наполняйте душу этой девы смрадом! Духи лжи и разврата, вливайтесь в это чистое сердце грязными потоками лжи и разнузданных страстей!

Не перечь! Покорись! Ты видишь, глубина преисподней затягивает тебя, она влечет к себе твою душу, и ты не можешь противиться ей.

Это – судьба!

Непорочная – стань бесстыдной и распутной! Отдай мне свое белое тело в усладу. Забудь жениха, отца и мать, забудь свой народ, отрекись от своих предков…

В темных углах комнаты слышится наглый, визгливый смех демонов мрака. Голос Гарольда Ланцепупа заскрипел, заскрежетал, наполняясь всё большим самомнением и коварством.

– Тебе ли устоять против моей воли?!

Фигура чародея колеблется, и вот на его плечах уже стоят две ужасные змеи, а на зеленом лбу расплывается чёрная клякса, и желтые зрачки впиваются в прекрасный лик беззащитной девы, как горящие во мраке головешки ада.

– Слушай же, о, Людмила! Слушай! Я поведаю тебе о моем самом заповедном желании! Я – сын свиньи и козлоного сатира – и я хочу, чтоб ты горела в сладострастном огне моих желаний! Я желаю, чтобы ты стонала от боли, и корчилась в моих объятиях, удовлетворяя все мои похоти – и именно так, как я тебе повелю!

Я разрушу твою чистоту. И да будет на то воля моя!

Я втопчу тебя в грязь – и да будет на то воля моя, и моего прекрасного папочки – человекоубийцы!

Знаешь ли ты, что это за безумное наслаждение – взять в руки прекрасный цветок, любоваться каждым его лепестком, вдыхать его чудный аромат, а потом смять, сломать и швырнуть в сточную канаву?

Да, ты упадешь в грязь, ибо я так хочу!

Ты станешь гореть в огне самых разнузданных страстей, ибо я заброшу тебя на самое дно преисподней, и там, в зловонии, среди самых мерзких нечистот, я упьюсь твоим нагим телом – и да будет на то воля моя!

Смотри: я уже унижаю тебя! И ты ничего не можешь с этим поделать!

Я вливаю в твое сердце мерзкий яд похотения, и ты бессильна воспротивится мне.

Белая голубка, ты в когтях черного грифа!

Не надейся же вырваться из моих острых когтей! Смирись! Покорись! И ты станешь царицей этого мира!

Заклинаю тебя всеми силами тьмы: жгучие демоны блуда и всяческого разврата, облепляйте сердце этой прекрасной девы грязью и смрадом, разжигайте в ней пламя плотских влечений, дабы в него ни проник один лучик горнего света! Прекрасное творение Бога, извратись, ибо я так хочу!

Открой глаза и смотри! Смердящие ветра моей родины отрывают тебя от родных корней и влекут на край бездны. Пропасть манит, она притягивает к себе, и тебе уже хочется прыгнуть в неё, позабыв обо всем на свете.

Мы возьмемся за руки и прыгнем вместе – ты и я! И в этом падении – свобода, восторг и блаженство! Там, на дне преисподней, бушуют волны тьмы и кипит море самых гнусных похотений. Во мраке ада рыщут горбатые слуги сатаны, мучители и растлители злосчастных душ. Но в этом ужасе, в этом уродстве, в этом бесстыдном бурлении зла и лжи есть и своя прелесть.

Слушай же, о, Людмила! Слушай меня!

Мы прыгнем в ад, и ты изведаешь ни с чем не сравнимую радость полета – и что тебе до того, что станет с тобою потом?

Ведь главное – это прыжок, свобода!

Слушай же меня, о, моя белая голубка! Я – твой повелитель, а ты – моя рабыня. Никто не явится к тебе на помощь, Бог далече, Он на небеси, а я – здесь, с тобой! И я буду терзать тебя, и грызть зубами твою плоть и наслаждаться твоим нежным белым телом, ибо моя любовь к тебе безгранична.

Ах, моя белая госпожа! Хочешь ли, я встану перед тобой на колени и буду целовать следы от твоих ног?

Ибо я – твой смиренный раб, а ты – моя царица. Вручи же мне ключи от своего сердца! Дай мне насытиться твоей плотью! И именно в грязи, именно среди хрюкающих свиней и блеющих козлов!

Молю тебя: стань развратной и покорной, исполняй все мои похотения, все мои самые гнусные капризы. И да будет на то воля моя!

О, госпожа! Не противься мне, и я сделаю тебя богиней! Ты будешь купаться в неге и роскоши! Ты станешь править всей вселенной, а темными ночами извиваться в моих царских объятиях и стонать от счастья…

Слова шелестят, гипнотизируют её, как змеи. Они заползают ей в душу. И её тело уже оцепенело, и стало недвижимым, словно холодный камень. Она хочет закричать, позвать на помощь – но не может и пальцем шелохнуть.

В её ушах засвистел ветер, и он выносит её из застывшего тела и, несёт в неведомую даль. И она видит себя у ворот отчего дома, и вокруг стоит могильная полутьма. И начинает дуть тошнотворный заходняк, и он подхватывает ее, словно былинку и несет в непроглядную темень ночи. И ее душу разрывает беспредельный ужас! И Людмила хватается за дерево, за старый дуб, что испокон веков растёт у ее дома, и она вопиет в кромешной темноте:

– О, Лада, святая и непорочная! Не оставь меня в этой лютой ночи!

Продолжение 24. Охотники за черепами

И снился Конфеткину сон – будто он идёт лесом, стоит густая полутьма, и из-за дерева выходит тигр. И вдруг видит комиссар, что это вовсе и не тигр, а русский витязь. И этот витязь падает перед ним на колени и, простирая к нему руки, говорит:

– Господом Богом, вседержителем мира, молю тебя: спаси мою дочь, Людмилу!

– Не печалься, отец, – отвечает ему Конфеткин. – Спасена будет дочь твоя.

Он бережно касается руки воина и поднимает его на ноги.

– Негоже храброму воеводе стоять передо мной на коленях, – ласково журит Конфеткин.

Он идёт дальше по лесной тропе, а витязь снова превращается в тигра и следует за ним по пятам. Из-за другого дерева выходит женщина с лицом, исполненным невыразимой скорби, а за ней, весело хрюкая и виляя хвостиками, бегут два розовых поросёночка. Страдалица бухается перед ним на колени:

– Сжалься над моими малыми детками, о, спаситель мира! – молит она. – Пожалей моих детушек, не дай им быть зажаренными на вертеле злого волшебника!

– Вставайте, матушка, – ласково отвечает он. – Негоже стоять Вам предо мной на коленях, словно перед кем-то великим.

– Воля твоя, батюшка, – а не встану, – упрямится женщина, мотая головой. – Не поднимусь, пока ты не дашь слово, что смилуешься над моими детишками.

– Хорошо, матушка. Обещаю вам свое заступничество, – успокаивает её Конфеткин. – А теперь поднимайтесь, прошу вас…

Он протягивает к женщине руку, желая поднять ее с земли, в этот миг замечает, как из-под трухлявого пня выползает змея. Сейчас она кинется на него и укусит его за руку, протянутую к женщине. И тут на змею прыгает тигр и перегрызает ей горло.

Потом Конфеткин выходит на берег реки. У горизонта сияет ослепительно белое солнце, а рядом с ним, словно нарисованный кистью художника, стоит злой великан в короткой тунике и черной юбке с рваными, как у кленового листа, краями. Концы юбки полыхают красным огнём. На тонких ногах великана – чёрные лосины. Великан движется по небу, заслоняя собой солнце, и от его зловещей фигуры на землю падает холодная мертвящая тень.

Внезапно перед колоссом возникает могучий витязь, и злой демон мечет в него трезубец, на концах которого трепещут желтобрюхие змеи, но витязь взмахивает мечом и отсекает змеиные головы. Вторым ударом он пронзает мракобеса, и тот падает на колено, и из его груди начинает хлестать кровь. И кровь заливает весь горизонт, и она багровыми потоками стекает на землю, и всё пылает в кровавом огне, пронизанном лучами солнца. И демон валится с небес и исчезает в бордовой пучине. А солнце величественно всплывает над обновленной Землей, и Конфеткин уже стоит на белом облаке, и плывёт на нём по небу, опираясь на меч. И откуда-то свысока раздается звон колоколов, и льется прекрасная мелодия – торжественная и величавая…

И вдруг в этот стройный хор голосов врываются какие-то скрежещущие звуки, и он слышит грубый лающий голос:

– Эй, русшвайн! Подъем!

Он открывает глаза. Решетчатая дверца его клети поднята, и около неё расхаживают ланцепупы.

– Вставай, грязная, тупая русская свинья! – в бок ему вонзается конец плётки одного из этих типов.

Комиссар Конфеткин протирает глаза и мотает головой, пытаясь разогнать остатки сна. Холодный серый рассвет занимается над неведомой страной. И какой же он блеклый, невыразительный и тусклый по сравнению с его ярким, красочным сном!

Продолжение 16. Кое-что проясняется

На Подоле, в доме старой ведуньи Азы, живет молодая вдова Гайтана. Старая Аза прижила её с каким-то заезжим берендеем, и сама вырастила её[1].

К двадцати двум годам дочь Азы расцвела той сдержанной красой, которой и поныне славятся китаянки, узбечки, удмурты и прочие представители восточных народностей. Росточка невысокого, осанистая, гибкая – она походила скорее на ловкого мальчика, чем на зрелую женщину. Возможно, Гайтана и не впечатлила бы своими формами почитателей Рубенса, отдающих предпочтение хорошо откормленным и холеным дамам, наполненных негой и ленью по самую макушку, однако же для тех, кто не любит слишком много жирного в своем рационе, она могла бы считаться эталоном женской красоты. 

В самом деле, грудь у Гайтаны хоть и невелика, но упруга даже и после нескольких лет замужества. Бедра – не слишком широкие – округлы и изящны, а живот остался таким же ровным и гладким, каким он был у нее и в семнадцать лет. Ножка, как и у всех восточных красавиц у неё так мала, что, кажется, ее ступню можно было уместить в ладонь мужчины. Мягкий овал лица светло-золотистого оттенка с округлым нежным подбородком, крохотный носик, (на который так и хочется нажать пальцем) узкие глаза, струящие из-под длинных пушистых ресниц томный, полный какого-то таинственного волшебства свет – всё это дает нам право, по примеру персидских поэтов средневековья, одарить ее эпитетом: луноликая.

Сдержанная, немногословная и как бы даже несколько медлительная, луноликая Гайтана держала себя со всеми ровно и приветливо, и никто в целом свете не смог бы сказать худого слова о ней. 

Такова была Гайтана.

В шестнадцать лет она вышла замуж за Братислава – одного из воинов велико-княжьей дружины, однако наслаждаться радостями семейной жизни ей выпало недолго, ибо её муж сложил свою буйну головушку в одной из приграничных стычек с печенегами, которыми изобиловал тот неспокойный век.

Потеря мужа потрясла молодую женщину до глубины души.

Как непохожа теперь стала она на прежнюю весёлую и шаловливую Гайтану!

Раньше она любила, как и все женщины на свете, наряжаться в яркие цветастые одежды, подкрашиваться белилами и румянами, однако овдовев, стала носить всё чёрное – даже и когда срок траура истек.

Лицо молодой вдовы, преисполненное самой глубокой скорби и печали, накрыла как бы некая тень, и под её глазами пролегли тёмные круги. Отныне Гайтана стала редко появлялась на улице, а когда это всё же случалось, шла по ней, едва волоча ноги и опустив очи долу, вызывая всем своим видом сочувствие у горожан.

Но куда же хаживала молодая вдова? Чаще всего, по хозяйственным нуждам: в торговые ряды за продуктами, к колодцу по воду, или на кладбище, где был похоронен её возлюбленный супруг.

В тот день, когда русские полки вступали в Киев, дочь старой ведуньи ходила на кладбище и, возвращаясь домой, увидела на Владимирской улице русское воинство, текшее живописной колонной ко двору великого князя.

Впереди, на пегой лошади, покачивался в седле славный воевода Ярослав Львович, а рядом с ним, на гнедом коне под малиновым чепраком, ехал Святослав Владимирович.

Поскольку в дальнейшем на князе Переяславском сойдутся многие нити нашего повествования, сосредоточим особое внимание на нем. 

Итак, Святослав Владимирович восседал на гнедом коне по имени Звездочёт, словно сам бог войны и любви в одном лице. Голова ратоборца, с высоким гладким лбом и короткой русой бородкой, была увенчана остроконечным шлемом. Бездонные глаза сияли мужеством и отвагой, отражая, словно в небесном зеркале, всю чистоту его смелой и возвышенной натуры. Плечи у Святослава Владимировича были широки и крепки, и на них была наброшена алая накидка. Богатырское тело витязя было облачено в боевую кольчугу, а на боку висел широкий меч, упрятанный в ножны с искусной резьбой. При всем этом, его фигура была лишена какой-либо картинности.

Короче сказать, благородный облик князя Переяславского вызывал чувство восхищения у всех киевлян. И (заметим об этом в скобках) в особенности у юных восторженных дев и даже (о, боги земли Русской!) у многих зрелых и добропорядочных жен. Ибо от этого молодого человека исходила некая притягательная сила, струились невидимые физическому оку флюиды Силы и Чистоты. Не потому ли к ногам его Звездочета летели со всех сторон цветы, и отовсюду слышались приветственные возгласы: «Слава Святославу Владимировичу!», «Слава князю Переяславскому!» И не по этой ли причине ехавший чуть поодаль князь Тмутараканский имел такой кислый вид, как будто он отведал уксуса?

Когда князь Переяславский проезжал мимо чёрной вдовы, она подняла на него свои очи, и её взор вспыхнул ярым всепожирающим огнем. 

На следующее утро луноликая Гайтана пошла на могилу мужа, однако её ножки почему-то понесли её не на околицу Киева, где находилось кладбище, а к центру города, и, сама, не понимая, как, она очутилась у велико-княжьего двора (хотя могилы там точно не было). В тот день многие горожане видели, как она бродила там, словно потерянная.

Придя домой, несчастная вдова почувствовала сильное недомогание, тоску и одиночество (что и вполне естественно в её вдовьем положении). Она уселась у окошка на стул, и из её глаз заструились слезы.

Долго, долго смотрела Гайтана куда-то вдаль отрешенным невидящим взором, и постепенно перед ней стали возникать удивительные образы.

И привиделось ей, будто бы она идёт по кладбищу в какой-то вязкой полутьме… И вот она подходит к могиле мужа и… кого же видит там? Среди могил, облитый лунным светом, стоит Святослав Владимирович!

– Здравствуй, Гайтана, – говорит он ей, глядя на неё ласковыми глазами. – Что же ты бродишь тут среди ночи одна?

– Я пришла к мужу, – отвечает ему Гайтана, стыдливо потупляя очи.

– Ай, любила его?

– Да, – говорит Гайтана. – Уж как я его любила! Как любила! И останусь ему верна до гробовой доски!

Но как тоскливо, как одиноко и грустно ей в этой ночи! И как ей хочется, чтобы кто-нибудь утешил её, пожалел. И Гайтана начинает плакать, а Святослав Владимирович, желая успокоить несчастную вдову, берет её за руку… потом обнимает за плечи… потом прижимает её к своему сердцу, и ласково целует в мокрые от слёз щечки… а потом и в алые губки… потом в шейку. И… ах! ах! Он валит её на землю, и его руки, его губы ласкают её. И он шепчет ей на ушко такие сладкие словечки! И сперва осторожно и нежно, а затем со всё возрастающим нетерпением и даже с грубостью начинает срывать с неё одежды, и она, в каком-то полубезумном бреду, отдается ему среди могил.

Ах, какие безумные фантазии роятся иной раз в глубинах женского сердца! Гайтана очнулась от грёз. Она не звала их, о, нет, они сами нашли её! Но как же они сладки, и как притягательны! И ей уже хочется нырнуть в этот сладострастный омут ещё разок, и окунуться в него с головой – а там, будь что будет. Но только втайне, втайне, вдали от посторонних глаз, чтобы об этом не проведала ни одна живая душа. И даже… даже… к чему кривить душой перед самой собой? – ведь сердце-то всё видит, его не обмануть! И даже – ах! – она готова совершить это и наяву, а не только в своих грёзах!

[1] Тайна её рождения покрыта мраком. Но, возможно, мы рассеем его в нашей следующей повести.

Продолжение 13. Тучи сгущаются

Незадолго до того, как дружинники начали пировать в палатах великого князя, произошло одно знаменательное событие, о котором здесь следует упомянуть.  А именно.

Когда Ярослав Львович вошел в зал, он увидел жену и дочь (а они, как мы помним, были приглашены ко двору в числе прочих почётных лиц) и сразу направился к ним, а те устремились ему навстречу. Произошла трогательная сценка – внешне безыскусная, но наполненная самой нежной и трогательной любви: суровый витязь прижал к сердцу своих любимых женщин – сначала жену, а затем и дочь.

За время его отсутствия Людмила несколько похудела и стала не такой бойкой, как прежде: тиха, задумчива и как бы чем-то смущенная… Что ж, дети растут, меняются, подумал славный воитель. Давно ли, кажется, бегала под столом, наполняя хоромы смехом и гамом – а, поди ж ты, превратилась в какую лебедушку! Настоящая невеста на выданье!

От взора Людмилы – хотя её очи и были скромно потуплены – не укрылось одно немаловажное обстоятельство: некий прекрасный юноша (то бишь, Святослав Владимирович) не сводил с неё восхищенных глаз. Не в этом ли и крылась причина её смущения?

Среди гостей был и ещё один человек, смотревший на Людмилу далеко не безразличными глазами – то был мужчина, посвятивший всю свою жизнь поискам женского идеала и так и не нашедшей его до сей поры…

Людмила же была при дворе великого князя впервые, и посему Владимир Всеволодович представил её некоторым гостям – в том числе своему сыну, Святославу Владимировичу, и сводному брату, Толерант Леопольдовичу.

Последний с первого взгляда вызвал у Людмилы брезгливое чувство. Когда же её знакомили с князем Переяславским…

О, боги! Нежные щечки её пылали, а взгляд прекрасных глаз сиял такой лаской и чистотой! И Святослав Владимирович отвечал ей таким глубоким и проникновенным взором! Даже и слепому стало бы ясно в эту минуту, что великая богиня Лада, жена Сварога, осветила с горних вершин своею небесною любовью сердца этих молодых людей.

Толерант Леопольдович слепцом отнюдь не был. И он заметил все: и взгляды молодых людей, излучавшие такую нежность, и румянцы на их лицах, и их любовный трепет… Кровь кинулась ему в голову, а в сердце вошло ядовитое жало ревности.

Впрочем, князь Толерант Леопольдович постарался ничем не выказать своих чувств, и это, отчасти, ему удалось. Разве что лицо его перекосилось так, словно он раскусил кислую ягодину. Но поскольку такое выражение лица Толерант Леопольдовича уже давно не могло никого удивить – этому не придали особенного значения.

На следующий день Толерант Леопольдович появился в доме воеводы.

– Ну, с чем пожаловал? – не слишком-то приветливо встретил его Ярослав Львович, когда незваный гость преступил порог его дома. – Ведь ты же грозился давеча уйти в Тмутаракань? Я-то думал, и след твой уже простыл.

– Дело есть, – хмуро проронил Толерант Леопольдович.

– Ну, проходи, коли так, – пригласил в хоромы Ярослав Львович и кликнул ключницу. – Прасковья! Принеси-ка нам чаю!

Князь Тмутараканский снял шапку, вошёл в светёлку и уселся за стол; не говоря ни слова, выпили по чашке чаю. Толерант Леопольдович знал, что воевода его не слишком-то жалует, и никак не решался приступить к делу.

– Ну? – поторопил воевода, глядя на гостя колючим взглядом. – Зачем явился-то? Говори, не тяни коня за хвост.

Толерант Леопольдович нервно переплел пальцы рук. Он налил себе ещё чашку чая, сосредоточенно подул на него и перелил в блюдечко. Затем сделал небольшой глоток, пробуя на вкус… Мигнул глазками, отодвинул блюдце в сторону…

– Дочь твоя, Людмила Ярославна, как я погляжу, уже девка на выданье, – начал он, не отрывая взора от узоров на скатерти.

Ярослав Львович, не ожидая такого поворота, удивленно вскинул бровь:

– И что же?

– Так я ж и толкую: девка-то у тебя в самом соку. Всем взяла. И красива, и румяна, и бела. В самую пору её замуж выдавать.

– Погоди, погоди. Я что-то никак в толк не возьму. Ты что же это, никак сватать её пришел?

Князь Тмутараканский поднял на воеводу жгучий взгляд:

– А коли и так?

– И за кого же? За сына своего, Ивашку?

– Да при чем тут Ивашка? – насупился гость. – Зелен еще он. Ей надобен муж посолидней.

– И кто же это?

Толерант Леопольдович часто-часто замигал.

– Погоди, погоди… – вдруг осенило воеводу. – Да уж не сам ли ты в женихи метишь?

Гость поднял голову, впился в лицо воеводы горящими глазами:

– А кабы и так? Чем я не жених? Род наш древний, от самых Аскольдовичей идет. И, как-никак, довожусь братом великому князю! Того и гляди, сяду на княжение в Новгороде, али Суздале. Так что с таким зятем не зазорно породниться никому! А дочь твою я в шелка заморские одену, в бархат да парчу. Золотом ее, жемчугами да самоцветами осыплю. Пуще жизни своей любить буду!

– Так вот оно, значит, что…– раздумчиво промолвил Ярослав Львович. – Сжил, значит, со свету трёх жен – а теперь и за Людмилу мою решил взяться?

– Ну, это ты зря так, Ярослав Львович. Напраслину на меня возводишь, – запротестовал Толерант Леопольдович. Он загнул мизинец на левой руке: – Первая моя жена, Лада Любомировна, хворая была, вот и умерла по болезни. И я тут ни причем. А вторая, – Толерант Леопольдович загнул другой палец, – Смиляна Бояновна, пошла погулять в лес и утонула в болоте. Это уж она сама виновата, я ее за локоток в трясину не тянул. Ну, а третья, – к безымянному пальцу присоединился и средний, – съела негодных волнушек и отравилась. Тут повариха недоглядела – моей вины тоже нет.

– И какой же конец ты уготовил моей дочери? Аль не надумал еще?

Разговор, как и предполагал Толерант Леопольдович, не клеился. Воевода нахмурил чело:

– Да и рано ей замуж еще. Пусть в девках посидит, на родительских хлебах.

Здесь необходимо отступить несколько назад и сказать несколько слов ещё вот о чём.

Ещё до появления Толерант Леопольдовича в хоромах воеводы, у забора его дома прохаживался Святослав Владимирович, надеясь на то, что Людмила, быть может, выйдет погулять на улицу и он увидит её. Заметив, как его дядя подъезжает к дому на своем коне и желая избежать с ним встречи, он поспешно спрятался за одним из каштанов. В это же самое время Людмила (и случаются же в жизни такие совпадения!) и впрямь решила подышать свежим воздухом. И с той же тайной мыслью: как знать, а не повстречается ли ей где-нибудь по дороге Святослав Владимирович? Однако едва она сошла с крыльца во двор, как увидела в воротах князя Тмутараканского и, пока он не заметил её, выполнила искусный маневр, подобный тому, какой совершил перед этим Святослав Владимирович: скрылась от него глаз за одной из хозяйственных пристроек.

Таким-то вот образом, Толерант Леопольдович, словно сам чёрт, от которого все шарахаются в разные стороны, прошел в дом воеводы.

Убедившись, что угроза миновала, Людмила выскользнула со двора. Белой лебедушкой поплыла она по улице Никиты Кожемяки. И… О, Лада, покровительница всех влюбленных! Что же зрят её прекрасные очи? Из-за каштана выходит Святослав Владимирович!

Щечки Людмилы Ярославны вспыхивают ярким румянцем. Сердечко её замирает и начинает взволнованно трепетать. Девушка невольно замедляет шаги, а Святослав Владимирович подходит к ней всё ближе и ближе… Вот он уже останавливается перед ней.

– Доброго здравия, Людмила Ярославна, – произносит влюбленный молодой человек, с почтительным поклоном прижимая ладонь к сердцу.

– Доброго здоровья, Святослав Владимирович, – чуть слышно выдавливает из себя смущенная Людмила.

Её рука ищет опоры и находит плетень. Ибо в этот момент девушка действительно нуждается в опоре – ей вдруг кажется, что земля начала уплывать из-под её ног.

А Святослав Владимирович смотрит на неё ясными очами, проницающими в самое сердце. И дочь воеводы поднимает голову и отвечает ему взором, сияющим самой чистой и преданной любовью. На устах молодых людей расцветают улыбки. Их взгляды столь глубоки и столь красноречивы, что уже не требуется никаких слов.

Так и стоят они у плетня, словно два невинных голубка, не замечая бега времени.

– Далеко ли путь держите, Святослав Владимирович? – размыкает девушка свои медовые уста.

– Держу путь? – запинаясь, переспрашивает храбрый витязь.

Он смущенно потупляет голову и его взгляд приковывается к носкам своих сафьяновых сапог.

– А держу я путь к Вам, Людмила Ярославна… Стою вот тут в засаде, да всё выглядываю, не выйдете ль вы погулять?

Слова князя Переяславского льются в сердце юной девы, словно сладчайший бальзам. Ее личико пылает, охвачены жаром даже мочки ушей.

– Милы вы мне, Людмила Ярославна, – признается ей Святослав Владимирович. – Как увидел я вас на пиру у своего батюшки – так с той поры места себе не нахожу. Все время желаю видеть вас, быть рядом с вами.

Она склоняет свою головку ещё ниже и, кажется, уже совсем не дышит. До чего же прекрасен звук этого голоса, какая волшебная музыка разлита в его словах. Боже, какое это счастье – стоять рядом с этим человеком!

– Это, наверное, Доля, Людмила Ярославна, – вздыхает юноша. – Любы вы мне. И, коли будет на то ваша воля, приходите вечером к Белому Камню.

По стародавним преданьям, Белый Камень бросила на землю с небес сама Богиня Лада. И с тех пор стоит он на высоком берегу, с которого открывается восхитительный вид на великую реку Руссов.

Камень этот похож на огромное гладкое яйцо – место паломничества всех влюбленных. Они приходят сюда на закате дня, и бродят тут, под высокими звездными небесами. И если добрый молодец зовет девушку к Белому Камню великой богини Лады, то это означает лишь одно: он предлагает ей своё сердце.

– Придете ль, Людмила Ярославна?

Святослав Владимирович, замирая, ждет ответа. Безотчетным движением он протягивает к ней руку, и девушка опускает пальчики в его раскрытую ладонь. И с её уст срывается едва слышное:

– Да.

И надо же! Именно в этот момент со двора воеводы выходит надутый, как сыч, Толерант Леопольдович. Он замечает влюбленных и…

О, какие змеи вдруг подняли головы и зашипели в груди князя Тмутараканского!

Мало того, что он, Толерант Леопольдович, посрамлен племянником на поле боя! Так и здесь, на поле любви, этот молокосос опять берет над ним верх!

Через три дня после этих событий порог воеводы переступил и князь Переяславский. На сей раз воевода встречал гостя с приветливой улыбкой:

– Ну, с чем пожаловал к нам, добрый молодец?

Он относился к нему, как к сыну и был рад его приходу.

– Да я… это… того… – сказал Святослав Владимирович, густо краснея, – пришел вот просить у Вас руки Вашей дочери, Людмилы Ярославны… Люблю я её – пуще жизни. И желаю, чтобы она стала мне женой.

Этот разговор происходил в послеобеденную пору. Солнце сияло высоко в лазоревом небе – стоял один из тех тёплых благодатных деньков, которые дарит нам на прощание золотая осень.

Кроме воеводы и князя Переяславского в горнице присутствовали ещё два человека: мать Людмилы, Татьяна Родионовна, и старая добрая няня, Пелагея. Обе женщины были прекрасно осведомлены о сердечных делах Людмилы и были рады приходу Святослава Владимировича.

Поскольку денек выдался тёплый, окна в горницу открыли, и это обстоятельство, как мы увидим вскоре, сыграло фатальную роль.

Выслушав князя, воевода обменялся с женой понимающими улыбками.

– А как же Людмила? Люб ли ты ей? – осведомился отец.

– Да, – сказал князь.

– Ну, коли так… Кликни-ка её сюда, Пелагеюшка.

Через минуту, опустив очи долу, в комнату вплыла дочь воеводы, сопровождаемая старой няней.

– Глянь-ка, какой сокол к нам залетел, – сказал отец дочери, лукаво улыбаясь. – Знаешь ли, зачем он пожаловал?

– Зачем, батюшка? – едва слышно, пролепетала Людмила.

– Да вот, молвит, что любит тебя пуще жизни и желает, чтобы стала ты его женой.

Услышав эти речи, Людмила вспыхнула, как мак, и закрыла лицо руками.

– Ну, что скажешь, дочка? Пойдешь ли за Святослава Владимировича?

– Да, – выдохнула девушка сквозь ладошки.

– Воля твоя. Коли по сердцу он тебе, то, видит Бог, и мы с матерью перечить не станем. Подойдите к нам, дети.

Молодые люди приблизились к воеводе и его жене. Они опустились перед ними на колени. Ярослав Львович возложил руки на головы молодых людей, даруя им свое родительское благословение. Примеру воеводы последовала и его жена. Когда влюбленные поднялись с колен, Ярослав Львович сказал:

– А теперь, дети, обменяйтесь кольцами в залог вашей любви.

Молодые люди обменялись колечками, и воевода возгласил: 

– Отныне вы – жених и невеста!

Едва он произнес эти слова, как за окном послышался какой-то шум и в горницу, хлопая крыльями, влетел ворон.

– Кыш! Кыш! – замахал на него руками Ярослав Львович.

Однако проклятая птица, не желая улетать, стала кружить по комнате, громко каркая и словно даже насмехаясь над людьми. Тогда в неё стали кидать, чем попало. С большим трудом ворона удалось выгнать, и тотчас же за ним затворили окно.

Присутствующие постарались не придавать этой зловещей примете большого значения, однако же чёрная тень дурного предчувствия легла на их сердца.

Продолжение 12. Чёрная вдова

В ночь на Ивана Купалу Людмила занемогла.

Днем она с подружками водила хороводы у реки, пела песни, резвилась и смеялась, и не было задорнее и веселее её девицы на этом древнем празднике Любви.

Как и прочие девушки, она пускала по воде венки из полевых цветов и загадывала: коли прибьет к берегу – значит, быть в этом году её свадьбе. Скоро встретится ей её суженый, её сокол ясный. Но все венки, пущенные её рукой, уплывали вниз по течению Славутича – и ни один из них так и не пристал к берегу.

А между недостатка в «ясных соколах» у Людмилы не было. Многие, очень многие из самых завидных и родовитых женихов предлагали ей руку и сердце. Ибо не было во всем Киеве девицы милее, ласковей и простодушней, нежели Людмила – дочь грозного воеводы Ярослава Львовича. Да только вот такого молодца, чтоб приглянулся ей, она пока не повстречала.

Когда стало смеркаться, парни развели костры и стали прыгать через огонь с веселым гиканьем. Ибо, прыгая через костры в эту ясную купальскую ночь, они очищались над его священным пламенем и принимали благодать древнего бога Купалы. Старики говаривали, что в такую ночь отверзаются небесные врата, и боги скрепляют узами горней любви сердца молодых. Вот почему некоторые из парней прыгали вместе с девушками, взявшись за руки – в таком случае считалось, что они обручены самим Купалой и отныне считаются мужем и женой.

Однако Людмиле, как уже было сказано, прыгать через костер в эту ясную купальскую ночь было не с кем. А посему она стояла в сторонке и наблюдала за тем, как это проделывали другие пары. Почти до рассвета гуляла она у реки, распевая песни, играя с подружками в ручейки, радуясь тёплой летней ночи, полной неповторимого очарования и светлых девичьих надежд. А под утро пришла она в свой терем и решила посмотреться в зеркальце – ведь, по древнему поверью, в эту ночь оно могло показать ей её суженого. И хотя старые люди говорили, что занятие это небезопасное (ибо, занимаясь гаданием, можно привлечь к себе злые силы и потом горько поплатиться за это) но когда же это молодежь слушала старших? Да и разве все эти почтенные бабушки, ратующие за чистоту нравов, в дни своей молодости сами не заглядывали тайком в зеркала, чтобы увидеть в них тайные знаки своей судьбы?

Так или иначе, но Людмила затворила дверь в свою горенку и взяла в руки зеркальце.

Раскрасневшаяся, счастливая, с лучистыми глазами и румянцем во всю щеку, она стала пристально глядеть в него, однако же ничего, кроме своего прекрасного личика, в нём не увидела. Она уже хотела отложить зеркальце, и вдруг её отражение стало расплываться и как бы отступать на задний план, а на его месте возник образ прекрасного юноши. Он сидел на гнедом коне, и на нем были доспехи воина. Едва Людмила увидела этого богатыря, как тут же поняла: это и был тот самый добрый молодец, с которым она без колебаний прыгнула бы через огонь священного костра.

Девушка не отрываясь смотрела на юношу, и его образ, каким-то непостижимым чудом, начал светиться уже не только лишь в зеркале, но и в её сердце. И вдруг лик её суженного (а она уже знала, что это её суженный!) начал меркнуть и размываться, на него надвинулась чёрная тень, и в ней стал прорисовываться образ какого-то чудовища с яйцевидной бурой головой и красными похотливыми глазами. На плечах у него стояли две змеи.

Увидев это исчадие ада, Людмила выронила зеркальце и, вскрикнув, упала без чувств.

Старая нянька, добрая Пелагея, нашла свою питомицу лежащей в своей горенке на полу. Рядом валились осколки разбитого зеркальца. Няня ужасно взволновалась и подняла на ноги весь дом. Людмилу привели в сознание, уложили в постель и стали ухаживать за ней, словно за малым ребенком. И, тем не менее, с этой поры бедная девушка стала хворать.

Отныне дочь славного воеводы почти не притрагивалась к еде; она перестала играть с подругами в лапту и мяч – две игры, которые до сей поры так тешили её. Никто слышал больше её звонкого смеха, никто не видел улыбки на ее погрустневшем лице.

Прекрасную Людмилу томили дурные предчувствия. Ужасный образ из зеркала преследовал её, являлся во снах, мерещился при свете белого дня, высасывал её силы из каких-то мистических пучин мрака. Всем своим существом девушка предощущала: надвигается беда!

И добрая матушка, и милая няня, и все её подружки пытались выведать у Людмилы причину её грусти. Но свою тайну девушка не открыла никому. Каким-то образом она знала, что делать этого она не должна, и со временем домашние перестали донимать её расспросами. Прошло некоторое время, и дело пошло на поправку. Образ злого колдуна стал мало-помалу рассеиваться и отступать туда, откуда он и явился – в бездну мрака.

Так прошло лето и наступила осень. Из похода возвращался с дружиною ее отец – грозный воевода Ярослав Львович. На дальних рубежах, у Воробьиной горы он разбил орды хана Боняка, этого стервятника половецких степей, и еще до прибытия русских полков, в Киев прискакал гонец, неся на острие копья радостную весть о победе. Встречать ратников высыпало все население города – от мала до велика. Повсюду царило радостное оживление. Мальчишки скакали рядом с конниками, держась за их стремена. Девушки выискивали глазами своих женихов и братьев. Женщины вглядывались в проходящих мимо воинов: не промелькнут ли в этом живом потоке суровых ратников лица их мужей и сыновей? Живы ль они? Или сложили свои буйны головы на поле брани? Из толпы бросали под ноги проходящих витязей полевые цветы, славословили героев.

Таким-то вот образом войско приблизилось ко двору великого князя Владимира Святославовича. Людмила с матерью находилась тогда в велико-княжьих хоромах, и они смотрели в окошко, дабы увидеть: одна – мужа, а другая – отца. И… О, Лада, мать Богов русских, покровительница брака и любви! Среди моря героев Людмила узрела прекрасного юношу на гнедом коне – того самого славного витязя, что отразился в её зеркальце в купальскую ночь! Сердечко юной красавицы сжалось в комочек, как пойманная птичка. Её бросило в жар, щечки залило ярким румянцем; она отпрянула от окна. Затем не удержалась и снова прильнула нему…

Продолжение 6. Река

Жил был на свете злой и коварный волшебник Гарольд Ланцепуп. Своего родного брата, короля Винсента, он свел в могилу с помощью колдовского искусства, а двух его сыновей – Уоллеса и Эдварда – бросил в темницу, а затем и лишил жизни. Дочь Винсента, невинную красавицу Камиллу, постигла еще более печальная участь: злой тиран надругался над нею и довел своими издевками до сумасшествия. Что произошло с бедной принцессой потом, неведомо никому – ее просто не стало. Но в народе ходили упорные слухи о том, что несчастная девушка была задушена в своей кровати одной злой темной ночью, зашита в мешок и сброшена в море со скалы. После всех этих мерзких дел Гарольду Ланцепупу вздумалось жениться на жене своего брата, прекрасной Ингрид, причем не столько из любви к ней, сколько из желания унизить её и восторжествовать над её целомудрием. Но гордая благочестивая вдова не пожелала для себя такой позорной доли и покончила с собой.

Искоренив, таким образом, семейство своего брата и утвердившись на троне, колдун стал править железной рукой.

Царство его лежало на одном из скалистых заснеженных островов, затерянных среди бескрайних просторов холодного моря, покрытого сияющими глыбами льда. В этой области, впрочем, проходило тёплое течение, делавшее океан судоходным и позволявшее обитателям Хрустальных Островов (так называлась эта дикая страна) предпринимать походы на своих галерах в далёкие страны. Народ этих суровых земель населяли бесстрашные рыбаки, на время своих морских кампаний, оставлявших гарпуны и сети затем, чтобы взять в руки мечи – таким-то образом они превращались из мирных тружеников моря в грозных и безжалостных воинов. Эти воители севера промышляли разбоем и грабежами, которые составляли немалую, если не главную статью их дохода, и в ту стародавнюю пору, о котором идёт наш рассказ, почитались делом самым обыкновенным и даже почётным. Возможно, то были предки Викингов, сведения о которых доходят до нас из древних ирландских саг, или же представители какого-то еще более древнего этноса – кто знает? Но даже и у этих бывалых воинов повадки их коварного правителя вызывали отвращение. Никто не знал, что на уме у злого колдуна. Ведь Гарольд Ланцепуп был постоянно окружен целым сонмом шпионов и доносчиков, его соглядатаи рыскали по всей стране, и потому чародей всегда был прекрасно осведомлен обо всём, что творилось в его царстве-государстве.

Да! История знавала немало правителей-изуверов! И Гарольд не уступал самому наихудшему из них.

Кто бы посмел перечить ему, какие бы мерзости он не творил? Ведь власть его была безграничной, и на пути к своей абсолютной тирании, он искоренил всю семью своего брата – что уже тогда уже толковать о других!

Надменный, расчетливый, не питавший ни капли жалости ни к одному живому существу во всей вселенной, Гарольд Ланцепуп во всякое время дня и ночи сохранял ледяное спокойствие – какие бы бури не поднимались в его душе. Напротив того, чем сильнее кипели в нём страсти – тем более цепенело его лицо, а речь становилась все глуше и невнятнее, пока не переходила уже на зловещий свистящий шепот – верный признак того, что маг взбешен, и лишь железная воля удерживает его от взрыва. В такие моменты в его змеином шипении сквозили нотки, полные самого ядовитого сарказма, а лицо становилось похожим на ужасную маску, подобную тем, что вырезают африканские колдуны Вуду для своих бесовских обрядов. Но даже и эти приступы бешенства Гарольд Ланцепуп умел обуздывать железной волей и переплавлять их в могучую энергию зла.

Сердце колдуна – черное, как ночь, отягощенное ужасными преступлениями, наложило свой уродливый отпечаток и на весь его облик. Тощее тело правителя с течением времени пожелтело как воск и стало распространять тошнотворный запах, которого сам он не ощущал. Грудь и живот у него покрылись бурыми язвами, доставлявшими ему невыносимые страдания. Но несмотря на всё свое колдовское искусство и знание целебных свойств различных снадобий, великий и всесильный маг не мог справиться со своим недугом, ибо причина его коренилась не в его теле, но в душе.  

В довершение ко всему этому на плечах волшебника выросли две ядовитые змеи, и одну из них он нарёк Люцеферия, а другую Андрогона.

Когда колдун бывал спокоен – змеи дремали на его груди, когда же злоба наполняла его сердце, они пробуждались и были готовы ужалить всякого, кто находился поблизости.

К этому хилому, смердящему телу была приставлена буро-зеленая, как крокодилье яйцо, голова с крючковатым носом, сидящая на тонкой цыплячьей шее, и обритая наголо по примеру древнеегипетских жрецов. В тёмных провалах глазниц тускнели глаза, леденящие кровь – и за ними не было видно ничего живого.

Казалось, то был не человек, а само исчадие ада. И молодые мамы пугали им своих детей:

– А ну-ка марш спать, я кому сказала! – говорили они своим непокорным чадам. – Гляди, будешь капризничать и не слушаться маму – влетит в печную трубу злой волшебник Гарольд Ланцепуп и превратит тебя в свинью!

Эти угрозы действовали безотказно: после них малышня молниеносно убегала спать.

Однажды Гарольд Ланцепуп сидел на своём троне, и змеи заговорили с ним. Люцеферия подняла плоскую чёрную голову и зашептала в ухо колдуну:

– Приклони слух свой к моим речам, о, великий и могучий царь Хрустальных Островов! Скажи, есть ли кто на свете сильнее, умнее и красивее тебя?! Ты сияешь на этом троне, среди северных льдов, подобно божественному Тору! И никто из смертных не может противиться твоей царской воле, всё вокруг склонилось и трепещет пред тобой. Но есть в далёкой, очень далёкой земле свободный и сильный народ. Земля эта обильна всяким зверьем и скотом, и обширными плодородными полями, и глубокими чистыми реками, и правит ею великий князь киевский, Владимир Святославович. Но нет согласия между его князьями, и они постоянно враждуют между собой. Пойди же в эту страну и, используя их распри, завоюй её своей змеиной хитростью и мечом. И обретешь ты там богатства несметные и славу великую!

И загорелось сердце колдуна от речей этой змеи. И, видя это, Андрогона склонилось к другому уху колдуна и зашипела:

– О, великий и прекрасный! Ты светишь подобно холодному сиянию севера над всей вселенной, и нет тебе равных среди смертных мужей. Не ты ли предложил красавице Ингрид, жене своего брата, руку и царство? Но эта гордячка отвергла твое предложение и, чтобы только не делить с тобой супружеское ложе, заколола себя кинжалом. Но знай, что есть в далёкой Земле Руссов красавица Людмила, дочь киевского воеводы Ярослава Львовича, и что она затмит своими прелестями эту несносную побрякушку Ингрид. Пойди же, посватайся к ней, и породнись с воеводой Киевским, Ярославом Львовичем, ибо ты – великий и грозный царь, и кто же осмелится отказать тебе? А когда Людмила станет твоей женой, ты сумеешь и насладиться ею, и погубить великого князя Владимира Святославовича по прозвищу Красное Солнышко, как ты погубил своего брата Винсента, и тогда ты станешь править единолично всей русской землей. И, коли сделаешь так, то получишь и богатства несметные, и деву кроткую, нетронутую, краше которой нет на этой Земле, и прославишь сим великим деянием своё имя в веках!

И сказал Гарольд Ланцепуп своим змеям:

– О, Люцеферия и Андрогона! Слова ваши жгут мою душу, и я готов хоть сейчас двинуться в поход, и завоевать эту страну, и взять себе в жену красавицу Людмилу. Но верно ли то, что она так хороша?

И отвечала ему Андрогона:

– Пойди, и посмотри. Ибо среди сокровищ, которые ты отнял у брата твоего Винсента, есть волшебная чаша, в которой отражается всё, что пожелают узреть твои очи.

И пошел злой волшебник в свою сокровищницу, и отыскал в ней волшебную чашу, и стал вглядываться в неё, вызывая образ Людмилы. И увидел он её отражение, и тут же влюбился в него, как ребёнок, и небесная красота этой девы пронзила его сердце, словно стрела. И потерял злой волшебник покой и сон, и ходил он, словно в воду опущенный. И начал таять и чахнуть от этой любви – лишь только глаза горели на его ужасном изможденном лице, похожем на маску дьявола, подобно двум раскаленным угольям.

И решил он идти, не мешкая, на землю русскую. И начал советоваться со своими змеями, как бы ему вернее околпачить народ этой страны. И научили его змеи, как ему действовать.

И в те дни появились на площадях селений глашатаи и стали зачитывать королевский указ. Всем жителям Хрустальных Островов повелевалось изготовить для короля три тысячи бичей из воловьих кож в течении трёх дней. После того, как бичи были доставлены в замок волшебника, он погрузил их на одну из своих лучших галер, посадил на десять лодок триста самых отборных воинов, взял с собою семь воронов и отправился завоевывать себе невесту и трон в русской земле.

Мы не станем описывать все перипетии этого сурового путешествия – что само по себе было бы довольно занимательно, но увело бы нас слишком далеко от главной нити нашего рассказа. Заметим только, что, в конце концов, все трудности опасного плавания были успешно преодолены, бурный океан пересечен, и после почти целого месяца скитаний, лишений и неимоверных трудов все десять галер достигли берегов материка, название которого история нам не сохранила.   

Высадившись из галер, Гарольд Ланцепуп встал лагерем на одном из холмов и выпустил на семь сторон света семь чёрных воронов.

Продолжение 3. Подземная лагуна

Дети мастера Тэна

– Гуси, гуси?

– Га, га, га!

– Есть хотите?

– Да, да, да!

– Ну, летите!

– Нам нельзя!

– Почему?

– Серый волк под горой не пускает нас домой!

– Ну, летите, как хотите, только крылья берегите!

«Гуси», расставив руки крыльями, широкой цепью «полетели домой». «Дом» находился на другом конце улицы, и «Волк», наметив себе в жертву одного из «гусей», рванул ему наперерез. «Гусь» попытался, было, увернуться от «Волка», однако «Волк» все же ухватил его за плечи и с веселым рычанием повалил на землю. Остальная стая благополучно избежала острых «клыков» серого злодея.

Роль волка исполнял веселенький старичок с окладистой бородкой. В качестве же «гусей» выступали поселяне различных возрастов. В их числе был и Конфеткин. Он, как и вся его стая «летел», раскинув руки крыльями, радостно вопил «га-га-га!» и был весьма доволен тем, что сумел избежать встречи со злым серым волком.

Вместе с комиссаром прорывались сквозь засаду и двое сыновей мастера Тэна, а также их дочь Лада. Все игроки были ужасно веселы, страшно возбуждены, и на их лицах играл задорный румянец.

Самое поразительное же заключалось в том, что комиссар ощущал себя при этом самым настоящим гусем, с крыльями, и даже с перьями на них, а всех остальных – членами своей стаи. А Волк – хотя Конфеткин отлично знал и понимал, что никакой это не волк – тем не менее, каким-то непостижимым образом рисовался ему самым настоящим зубастым хищником…

Потом играли в бабу Куцу.

– Баба Куца, на чем стоишь? – кричали девушке, стоявшей на гладком плоском валуне с завязанными глазами.

– На камне!

– Что продаешь?

– Квас!

– Тогда лови нас!

Девушка спрыгивала с камня и гонялась за игроками, расставив перед собой руки. Игроки ловко увертывались, позванивая в колокольчики.

Вволю наигравшись в «Бабу Куцу», стали играть в ручеек. Потом – в мяч. Потом водили хороводы, лихо прыгали через костер на околице села…

Усталости – как не бывало! Звенящая радость, восторг, чувство необыкновенного покоя, и ощущение себя частицей некоего вечно юного, бьющего через край бытия – все это слилось воедино. Хотелось играть еще, еще и еще, и не расходиться никогда.

Домой возвращались уже в сумерках.

Шли веселой ватагой. Пели песни. Один из юношей в малиновой косоворотке играл на гуслях, и живые переливчатые звуки струн, казалось, звенели в их сердцах.

В высоком небе загорались звезды. Воздух был упоителен.

Пройдя шумной компанией по главной улице села, назад шли уже вчетвером – комиссар, сыновья мастера Тэна, и их сестра Лада. Братьев звали Святослав и Светозар, но комиссар звал их уже запросто – Слава и Зоря. Оба были белолицыми статными молодцами. Работали в поле, как и почти все в этом селении.

По дороге к дому мастера Тэна комиссару удалось разгадать еще одну загадку.

– Давненько я уже так славно не игрывал, – сказал он со счастливой улыбкой на устах. – У вас тут даже и старцы, как я погляжу, играют в игры, словно малые дети.

– Это каких же старцев ты имеешь в виду? – лукаво уточнил Зоря. – Уж не нас ли?

– А при чем тут вы?

– Тогда кого же?

– Ну, взять хотя бы того шустрого дедулю, что был волком?

– Вот это да! – рассмеялся Слава. – Тоже мне, нашел старца! Да он же – самый молодой из нас!

Брови Конфеткина недоуменно поползли вверх:

– То есть как это? Не понял…

– А чего же тут понимать? Он всего несколько дней, как пришел к нам из-за реки.

– Подождите, мальчики, – вмешалась Лада. – Надо ему все объяснить. Ведь он же ничего не знает.

И раскрыла Конфете секрет:

– Видишь ли, Витя, у нас тут люди не стареют. Напротив, чем дольше они живут – тем больше молодеют, пока не становятся совсем юными.

– Но при этом не моложе 18 или 17 лет, – вставил Зоря.

– Так вот почему ваши родители выглядят так молодо! – воскликнул Конфеткин. – А я-то ломал себе голову – как такое может быть! Значит, и тот дедушка со временем станет юным?

– А то, как же! – сказал Слава.

– А дети? – спросил Конфеткин. – Им-то куда ещё молодеть?

– Ну, дети и есть дети, – сказал Слава. – Они, как и положено всем детям, растут. Но при этом никогда не переступают порога цветущей юности…

Спали на сеновале. Братья по очереди рассказывали всякие чудные истории, пока Лада не сказала им:

– Ну, все, мальчики, довольно болтать. Вите завтра рано вставать в путь-дороженьку. Ему пора отдохнуть.

Уже засыпая, комиссару пригрезилось, что Лада склонилась над ним и поет ему нежным мелодичным голосом колыбельную песенку:

В мглистых трясинах два камня лежат.

Черные камни рубеж сторожат.

Если под первый ты камень нырнешь –

Град потаенный под ним ты найдешь.

В городе этом полно басурман.

На пьедестале застыл истукан.

Плененный солдат за решеткой сидит.

В дальнем краю об отчизне грустит.

Милая матушка, красна жена!

Зимушка бела, румяна весна,

Уж не видать вас в лихой стороне,

В полюшке-поле не мчать на коне.

Маковых зорь в небесах не видать,

Ярится, злобствует черная рать…

А коль под камень второй ты нырнешь –

Уж медвежонка ты там и найдешь…

Продолжение 13 Погоня

Исповедь

Вам, конечно, невозможно объяснить, как счастливо мы жили втроем! И какое горе нас потом постигло! Дай Бог вам никогда этого и не узнать…

Василий Никитич обхватил голову руками, и из его груди вырвался тяжкий вздох.

– Да-а… – протянул он. – Оленька очень любила свою мать и, когда она умерла…

Он неожиданно всхлипнул и утер глаза ладонью. Некоторое время Василий Никитич боролся с накатившими слезами.

– Простите, – сказал он осевшим голосом. – В общем, детская психика моей дочери не выдержала и надломилась… После похорон она проснулась среди ночи и, прильнув к моей груди, рассказала совершенно немыслимую историю. Я, конечно, сделал вид, что поверил ей. Но… Ах, Боже мой! – Василий Никитич замотал головой.

Конфеткин осторожно коснулся плеча безутешного мужчины и мягко произнес:

– Говорите, не стесняйтесь. Увидите, вам станет легче.

Сквозь разодранные ветром облака над ними засветилась зеленая звездочка.

– Она сходит с ума, комиссар, – с отчаяньем в голосе вымолвил Олин папа. – Уж и не знаю, что с этим делать. Внешне это почти не заметно, но то, что она говорит… И, главное, она сама всему этому верит! Понимаете? Верит! Так, что я даже и не пытаюсь ее разубедить.

Он нервно хрустнул суставами пальцев.

– И во что же она верит?

– А вот послушайте…

Поначалу Василий Никитич ронял слова скупо, тяжеловесно, но затем речь его полилась бурно и торопливо, как горный поток.

…Ночью, после похорон, дочка проснулась, услышав, что ее зовет мама. Она приподнялась на кровати, откинула край одеяла и спустила ноги на пол. В окна сочился сиреневый свет.

– Оля! Оля! – услышала она оклик мамы.

Ей почудилось, будто голос доносится со двора.

Как была, босая, в ночной сорочке, дочь поспешила на зов матери, открыла наружную дверь квартиры и… тут-то у нее и начались все эти видения.

Василий Никитич вздохнул. В проеме туч зажглось еще несколько звезд. Они замерцали над маленьким тусклым двориком, словно светящаяся гроздь небесного винограда.

– Все это случилось три дня назад, – сказал Василий Никитич. – Ночь была в точности такой же, как эта: слякоть, сырость, одним словом, стояла глубокая осень… Но когда она открыла дверь, оказалось, что за стенами нашего дома настоящее лето.

Василий Никитич украдкой посмотрел на комиссара – нет ли на его губах иронической улыбки? Но лицо Конфеты выражало лишь самое искреннее участие.

– Так вот, дочь спустилась во двор. В небе горели крупные звезды, воздух был теплый и ароматный. Деревья были наряжены в свежую зеленую листву, и на них благоухали белые цветы. А на том деревце, под которым сейчас сидим мы с вами, росли какие-то диковинные плоды и сидели птички с разноцветными перьями.

Снежка – это наша собака – радостно виляла хвостом у ее ног. В воздухе парил наш кот Васька. Повсюду были разлиты благоухание и покой.

Внезапно край неба озарился, и дочь увидела, как над крышами домов всплывает солнце. Брызнул белый ласковый свет. С неба, с венком цветов на голове, спускалась мама. Она вся лучилась нежным сиянием, и в руках у нее был плюшевый медвежонок.

Сойдя с небес, мать обняла дочь, и они уселись на лавочку. Мама рассказала Оленьке о том, что теперь она живет на небесах, и что ей там очень хорошо. Она сказала также, что по-прежнему любит ее и просила ее больше не печалиться.

Она ласкала дочь, качала ее на руках и целовала в мокрые глазки! Оленька была вне себя от счастья. Потом она подарила ей плюшевого медвежонка, провела в квартиру и уложила спать.

Вот и вся история, – заключил Василий Никитич, разводя руками. – Теперь вы и сами видите, комиссар, какие необычные фантазии роятся в её детской головке! Понятно, что, проснувшись поутру, моя дочь не нашла у себя в постели никакого Мишки. Ведь там его просто не могло быть!

Рассказ озадачил комиссара. Неужели вся эта история – лишь плод больного воображения несчастной девочки?

– И какое же она дала объяснение исчезновению медвежонка? – спросил комиссар.

– Вот это-то и хуже всего. Это объяснение говорит о том, что ее психика находится в серьезной опасности. Удивительно, до чего все-таки кипучая фантазия у детей! – прибавил отец.

– И, все-таки? Что она вам рассказала?

– Вот тут-то и начинается самое скверное, комиссар… Среди ночи дочь внезапно проснулась. В комнате было темно, шторы на окнах раздвинуты, и сквозь чёрные стекла лился мертвенный свет. Стояла абсолютная тишина – даже настенные часы, казалось, как-то странно онемели.

И вот, зловещей тенью, в форточку втянулся тонкий черный круг. Зависнув у окна, он стремительно распрямился и задрожал, увеличиваясь в размерах. Круг выгнулся, как шляпка медузы и словно бы беззвучно зашипел. В полутьме дочь увидела, что ночная хищница сотворена из тончайшей плоти и на ней виднелись линии изящного узора, как у змеи. Пришелица была живым, холодным и очень агрессивным существом из каких-то неведомых миров. Оленька приподнялась на кровати, выставив вперед ручонку, и прижала плюшевого медвежонка к груди. И тогда эта тварь набросилась на мою дочь и накрыла ее своей тонкой черной плотью. Дочь стала задыхаться под удушливым колпаком, а черная нечисть, раздуваясь от злобы, вырвала игрушку из рук несчастного дитя и, уменьшаясь в размерах, улетела, со своей добычей, сквозь форточку.

Две фигуры сидели на скамье, словно окаменелые.

– Вот такие дела, комиссар… – печально вздохнул Василий Никитич. – Спасибо, конечно, за то, что захотели помочь мне. Но, как видите, тут уже ничего нельзя поделать… Все это – просто её бред. И мне остается лишь надеяться на то, что со временем это пройдет.

– А больше ваша дочь вам ничего не рассказала?

– Нет. Это все. Наутро она проснулась бледная, осунувшаяся, и долгое время не говорила ни слова. Я очень боюсь за нее, комиссар. Уж больно она верит во все эти свои фантазии.

– Вы попытались что-то предпринять?

– Да как вам сказать… Поначалу я хотел, было, сводить ее к врачу, но потом появилась другая мыслишка. Я решил купить ей какого-нибудь медвежонка и подложить ей ночью в постель. Но, во-первых, я не знал, как в точности выглядит её мишка. И, во-вторых, оказалось, что наших игрушек в продаже попросту нет! Представьте себе, комиссар, я прочесал все магазины в нашем городе, и не нашел там ни одной самобытной игрушки! Сплошные американские Барби! Видно, кто-то здорово пытается оболванить нашу детвору! Даже книжки с раскрасками, какие были у нас в детстве – и те исчезли!

Комиссар знал, это – сущая правда. Нынешнее поколение молодежи имело самое смутное представление о своей истории и культуре. Спросите иного юнца, кто такой Пушкин – и вы поставите его в тупик.

– И кто же присматривает за вашей дочерью, пока вы на работе?

– Пока никто, – сказал Василий Никитич. – Я взял отпуск. Возможно, позже я отдам ее на попечение бабушки.

– Как звали вашу покойную жену?

– Лида.

– Ладно, старина, – Конфеткин легонько потрепал Олиного отца плечу. – Идите к своей дочери. Не стоит оставлять надолго ее одну.

Он посмотрел на Василия Никитича тёплым взглядом. И вдруг произнес то, чего и сам не ожидал:

– А я все-таки попытаюсь разыскать её медвежонка.

Продолжение 4. Звездный посланец

Едва переступив порог кухни, Николай Караулов сразу же почуял что-то неладное: жена не только не улыбнулась ему при его появлении, но даже и не посмотрела в его сторону – точно он был какой-то неодушевленный предмет. Она демонстративно отвернула от него лицо и обиженно поджала губки. Все это были явные признаки того, что он в чём-то проштрафился. Но в чём? Где он дал маху на этот раз? Не поздравил ее с днем Рождения? Однако сия знаменательная дата наступит в ноябре, а сейчас, хвала небесам, стоял сентябрь. Восьмое Марта тоже миновало, так что и с этой стороны ожидать неприятностей было нечего. Какой-нибудь юбилей? Разве что пятая годовщина их свадьбы? Чёрт! Надо было хотя бы цветочек купить!

Хотя, впрочем, он влез в этот хомут в апреле месяце – тогда еще цвела сирень… День рождение тещи? Он напряг память, пытаясь вспомнить дату ее появления на свет божий, но так и не смог.

Однако же, когда он выходил из дому, дабы поднять из руин компьютер Эрнеста – а это было около трех часов тому назад – в доме царила тишь да благодать. Теперь же атмосфера была гнетущая, предгрозовая… Выходит, что-то случилось именно в этот промежуток времени. Но что?

Караулов скользнул взглядом по кухонному столу, и зацепился им за две немытые кофейные чашки. Рядом валялась разорванная обертка от шоколада… Значит, жена с кем-то кофейничала? Кто же был у неё в гостях?

И тут на кухню влетела Таня. К груди она прижимала мягкого игрушечного зайчика.

– Папа! Папа! – воскликнула дочь, радостно сияя глазёнками, – а к нам тётя Галя приходила. Смотри, какого она мне зайца подарила!

Она протянула ему игрушку.

Вот и разгадка этого ребуса! Значит, в гостях побывала кума! Теперь становилось ясно, откуда ветер дует.

Караулов взял зайца и стал рассматривать его. Потом, улыбаясь дочери, сказал:

– Класс!

Дочь, задрав голову, смотрела на него счастливыми глазами. Он взял ее на руки, нежно погладил по головке с косичкой, поставил на пол, отдал игрушку и сказал:

– Ну, беги, Татка, играй со своим зайчиком.

Дочь унеслась – стремительно, как ветер. Ему бы ее прыть! Жена сидела на стуле и упорно не смотрела в его сторону.

– Катя, а что случилось? – осведомился он. – Умер кто-то?

Она не ответила.

– Так что же все-таки произошло, а? Отчего у тебя такой похоронный вид?

Жена и на этот раз проигнорировала его вопрос. От неё веяло холодом, словно из холодильника Норд. Он предпринял еще одну попытку растопить лёд, неожиданно возникший в их отношениях.

– Ну, что ты набурмосилась, как середа на пятницу? Давай лучше ужинать…

– Ужинай сам! – проронила она, снялась со стула и горделиво удалилась из кухни.

Он постоял немного в недоумении, сдвинул плечами и пошёл за ней следом. Жена сидела на диване, в просторной комнате, скорбно понурив голову и сложив ладони между колен. Вечернее солнце золотило тюль на окнах, и в его мягком освещении она выглядела просто великолепно: лицо – очень красивое, с большим ровным лбом, прямым носиком, очаровательными губками… На белые нежные щеки ниспадают кудряшки золотистых волос. Фигура… – ни в сказке сказать, ни пером описать! Такая желанная, родная, любимая его женушка… Так что же ее так гложет?

– Катя, так ты, может быть, все-таки объяснишь мне, из-за чего у тебя этот траурный вид?

Молчок.

– Ну, что ты сидишь, словно воды в рот набрала? Пошли ужинать.

– Можешь ужинать сам! – нервно отреагировала она. – И, не удержавшись, ядовито присовокупила: – Со своей рыжей шалавой!

– С какой шалавой? (В её словах было явное противоречие, но он не стал заострять на этом её внимание).

– С той самой, с которой ты отплясываешь в ночных кабаках!

Он призадумался…

– И ты сама это видела?

– Какая разница!

Караулов привалился плечом к боковой стенке книжного шкафа и стал смотреть на неё долгим проникновенным взглядом.

– Выходит, ты этого не видела, – наконец сказал он. – Так откуда же у тебя тогда эта информация?

– Тебе-то что до того?! – нервно огрызнулась она. – Люди сказали…

– И кто же это?

– Неважно.

– А какая она из себя, эта шалава, тебе доложили?

– Сам знаешь!

– А все-таки?

– Тебе видней!.. Какая-то вульгарная рыжеволосая босявка… Как раз в твоем вкусе…. Ещё та штучка!

– И кто же принес тебе эту благую весть?

Она закусила губу.

– Ну, колись? Это кума тебе наплела?

Она промолчала, хмуро уставившись в пол.

– Можешь не отвечать, и так всё ясно… Сейчас я пойду к ней и во всём разберусь.

– Нет, – решительным тоном заявила супруга.

– Почему нет?

– Ты этого не сделаешь!

– Почему?

– Она – моя подруга!

– И что с того?

– А то! Я обещала ей, что не выдам её.

– Так ты её и не выдавала, – сказал Караулов с кривой усмешкой. – Я сам вывел ее на чистую воду. Так что твоя совесть может быть спокойна.

– Нет, – возразила она голосом, не допускающим возражений, – я тебя не пущу!

Похоже, она уже и сама была не рада тому, что заварила эту кашу.

– Да что ты говоришь? – он сумрачно улыбнулся. – Значит, эта сорока распускает обо мне всякие сплетни, порочит мое честное имя, лезет в мою семью – и я стану это терпеть? Ну уж, нет, я этого так не оставлю!

Он вышел в коридор и стал надевать туфли.

– Коля! – крикнула из комнаты жена. – Не ходи к ней! Не смей!

Минут через десять он уже стоял на лестничной площадке пятиэтажного здания на улице Дорофеева и звонил в дверь одной из квартир. Вышел Валентин, муж Галины Сорокиной, довольно крепкий мужичок, подвизавшийся строителем-шабашником в одной из диких бригад.

– Привет, – сказал он тягучим баском, протягивая Караулову свою медвежью лапищу. Рукопожатие у него было крепким, лицо – со следами системных возлияний: припухшее, с красноватыми прожилками и специфическим кирпичным румянцем на щеках. Карие глаза под взлохмаченным, как у школьника, чубчиком смотрели благожелательно

– Здорово, бродяга, – улыбнулся ему Караулов. – Галя дома? Мне надо сказать ей несколько ласковых слов.

– Дома, – сказал Валентин своим протяжным медвежьим басом. – Заходи.

Он посторонился, впуская его в прихожую и, повернув голову, крикнул шутливым голосом в комнату:

– Галина! К тебе тут ухажер заявился!

Когда они оказались на крохотной кухне, Валентин предложил:

– Кофе будешь?

– Нет, спасибо.

– А как ты смотришь на то, чтобы накатить по соточке?

– В другой раз.

Появилась Галина – уже начавшая полнеть смуглянка в длинном цветастом халате – какая-то вся взъерошенная, словно курица, за которой гонялся петух… Он поздоровался с ней и без долгих предисловий произнёс:

– Послушай, Галя, а что это ты там наплела моей Кате?

Она приложила ладонь к сердцу и с удивлением округлила глаза:

– Я? Твоей Кате? О чём ты?

Казалось, ее изумлению не будет предела.

– Кончай ломать комедию, – сказал он. – Ты заявилась к ней и сказала, что видела, как я отплясывал с какой-то рыжей шалавой в ночном кабаке.

Она села на краешек стула и сокрушенно качнула головой.

– Вот, Зоя Космодемьянская, а!? Сдала, сдала подругу! Со всеми потрохами! Я ж ей, как своей самой наилучшей подруге, по секрету сказала, а она…

– И что же ты ей там наболтала? – строго осведомился Валентин. – Признавайся, давай.

– Да ничего такого, – заюлила кума и сдвинула плечами с видом невинного ангелочка. – Просто решила предостеречь ее, чтобы она была начеку. Ведь всякое в жизни случается, не так ли? – и посмотрела на мужа – как кипятком обдала: – И уж кому, кому, как не тебе это знать… кобелина проклятая!

– Это к делу не относится, – строго сказал Валентин и нахмурился. – Ты ближе к теме давай.

Галина приложила ладонь к сердцу – похоже, этот жест у нее был отработан до звона – вздохнула, широко округлила глаза и начала ходить кругами:

– Коля, ты ж только не подумай ничего худого! Ты ж знаешь, как я к тебе отношусь и как я тебя уважаю! Но Катя – моя самая близкая подруга. И что же мне оставалось делать, когда я увидела, как у неё над головой сгущаются тучи? Ну, ты сам понимаешь, как это бывает, не так ли, и не мне тебе об этом говорить…

– О чём это ты?

Она пошевелила пальцами:

– Коля, ну посмотри на себя в зеркало. Ведь ты же парень не промах, не так ли? Все при тебе. Да если бы я не была замужем за этим обормотом – скажу честно – я б сама на тебя глаз положила.

– Я те положу! – протянул Валентин. – Я те так положу, что вообще без глаз останешься.

– И что мне оставалось делать, Коля? – жалобно тянула Галина, не обращая внимания на слова мужа. – Подумай сам. Я ж с самыми благими намерениями… только чтобы обезопасить подругу… Ведь знаешь, как говорят? «Предупреждена – значить вооружена».

– Ладно, Галя, кончай городить огороды, – прервал ее Николай. – Ты, конкретно ты, видела, как я выплясывал с этой женщиной в ночном кабаке?

Она недоуменно захлопала глазами, замотала головой, и ее ладонь привычным жестом возлегла на сердце.

– Я?.. Нет! Чего не было – того не было. Врать не стану!

– Так откуда же у тебя тогда взялась эта информация?

– Так апостол Вася сказал.

– Это тот, у которого жена фригидная? – уточнил Валентин.

– А тебе-то что до того?

– Значит, тот, – уверенно пробасил Сорокин.

– А он откуда взял эту байку? – спросил Караулов. – И с чего это он вдруг стал обсуждать с тобой мои дела? У него что, других тем не было?

– А я почем знаю? – Галина сдвинула плечами. – Так, к разговору пришлось… Ты ж знаешь, какое это трепло… Говорит, что якобы люди видели, как ты зажигал в кабаке с какой-то шикарной блондинкой – да так, что всем чертям жарко было. А кто это ему наплел – я и понятию не имею.

Пожалуй, в этом доме ему делать было больше нечего. Он распрощался с кумовьями и вышел во двор. Начинало уже смеркаться. Караулов посмотрел на часы. Если он отправится сейчас к этому пустомеле, то, возможно, застанет его дома. Хотя это – не факт.

Дома пустомели не оказалось.

Он потоптался немного у его калитки, за которой виднелась узкая, как бойница, хата с дощатой голубятней на крыше, и пошёл назад, сторону Корабельной площади, решив зайти к нему завтра с утра пораньше. Он уже почти дошел до круга, когда увидел, как навстречу ему топает Вася Кифа собственной персоной. Не надо было быть особым провидцем, чтобы увидеть даже и в вечернем полумраке, скупо освещаемом желтыми глазками уличных фонарей, что Вася был подшофе.

Узрев Караулова, он расплылся в блаженной улыбке (ибо хороший собеседник – это было как раз то, чего ему сейчас так остро не доставало) и развел руки (не для объятий ли и поцелуев?) Не доходя до Караулова двух шагов, он отвел правую руку назад, далеко за спину, и уже оттуда, с широкого и длинного размаха, ударил своей ладонью ему в ладонь.

Длани мужчин сцепились, как два краба. Вася долго тряс руку Караулова и радостно смеялся. (Еще бы! Такая удача! Свежий слушатель!) Он был до того счастлив, что даже слезы умиления проступили на его жгучих, глубоко посаженных очах. Другой рукой Апостол похлопывал Караулова по плечу, слегка при этом пошатываясь.

– Привет, старина! – восклицал он в преизбытке дружественных чувств. – Сто лет тебя не видел! И каким это ветром тебя занесло в наши края?

– К тебе приходил, – сказал Караулов, высвобождая руку из его цепкой ладони. – А тебя дома не оказалось.

– Так я же дома почти и не бываю! – радостно сообщил Вася и, таинственно поманив к себе Караулова пальцем, заявил с веселым смешком: – Я же свою лярву выгнал из дому к едрене-фене! И теперь казакую! Ха-ха!

Он замигал блестящими глазами, растягивая рот в длинной улыбке и, приставив кончики пальцев к впалой груди, продолжал:

– Только это – строго, между нами, старина. Говорю тебе, как мужик мужику. Она же у меня – ни рыба, ни мясо. Понимаешь? Лежит под тобой, как покойница в морге – разве что еще свечку в руках не держит. И – ноль эмоций. А у меня ж, старина, гормоны играют, как черти! Ты ведь понимать это должен. Так я нашел себе одну молодицу… Огонь баба!

О том, что у него жена фригидная, Апостол звонил на всех углах. Разве что еще объявления на столбах не расклеивал. Теперь он снова уселся на своего любимого конька. Ему и в голову не приходило поинтересоваться у Караулова, зачем он к нему пришел. Но вот эта тема иссякла, и он перешел к следующей.

– А дружбана своего, Хемингуэя, ты давно видел? Он же у меня, сволочь такая, подругу отбил!

– Как раз сегодня и видел.

– И как он там?

– Нормально.

– А ты что, по делам к нему заходил, или так?

– Компьютер его оживлял.

– Ну и как? Оживил?

– Ага.

– Ну да, ты же программист! Конечно! А я ж в этих делал – ни бум-бум, – радостно хихикая, сообщил Кифа, – ни в зуб ногой! Это ж какую надо голову иметь, чтобы в таких делах шарить, а!

Вася воздел руки – где-то на ширину ящика для укладки овощей.

– Большую, – согласился с ним Караулов. – Как у медведя.

– А как там программисты сейчас, хорошо заколачивают? – спросил Вася и впился в Караулова жгучими любопытными глазами.

– По-всякому бывает… Кто как…

– А ты что, учился этому где-то?

– Да.

– Где?

– На курсах кройки и шиться.

Он черпал из него информацию полными ведрами, словно агент ЦРУ. Лицо у него было цвета старой, давно не чищенной меди, ибо он был человек системный, то есть пьющий систематически.

– А куму свою ты давно видел?

– А вот по этому поводу, Вася, я к тебе как раз и пришёл. Что это ты там ей напел недавно, будто бы видел, как я отплясывал с какой-то блондинкой в ночном кабаке?

– Кто, я? – Кифа пристал пальцы к груди и удивленно уставился на Караулова.

– Ты, Вася. Ты.

– А! Да! – Апостол хлопнул себя ладонью по лбу. – Да, да… Припоминаю… Было дело…

Он потер пальцами лоб.

– Ну?

– А что тут такого военного, Колёк, – сказал Кифа, пожимая плечами, – я что-то не догоню? Ну, встретились мы с твоей кумой сегодня возле рынка, потолковали о том, о сем. Словом, по слову, хреном по столу, разговор зашел о тебе. Ну, я ей и говорю: а Колек-то, кум твой, оказывается, – орёл! Так зажигал недавно в кабаке с какой белобрысой кралей, что всем чертям жарко стало.

– И к чему ты это ей ляпнул?

– Да так, к слову, пришлось. Надо же было о чём-то говорить.

– Понятно… Значит, ты видел, как я танцевал с некой дамой в ночном кабаке? Так?

– Нет. – Кифа помахал пальцем у своего носа. Лицо у него стало очень строгим. – Чего не видел – того не видел, брехать не стану. Но, ты же сам знаешь, Колёк, слухами земля полнится.

– И откуда у тебя эта информация?

– Так Эрнест же, дружбан твой, мне об этом и рассказал.

– Точно? Ты ничего не путаешь?

– Во! Зуб даю! – Для подтверждения своих слов, Кифа ударил себя кулаком в грудь. – Мамой клянусь! Ты же знаешь меня, Колёк. И я тебя сто лет знаю. Мы оба знаем друг друга тысячу лет. Скажи мне, я брехал когда-нибудь?

Караулов решил подыграть ему для пользы дела:

– Нет.

– Я честность люблю, – заявил Кифа. – Понимаешь, Колёк, честность! И сам же за нее и страдаю… Да если бы не моя честность и мое благородство…

– Слушай, Вася, давай ближе к теме.

– Так я ж тебе и толкую. Встретились мы как-то с Эрнестом на Суворовской. В общем, словом по слову, хреном по столу, я у него и пытаю: «А как там дружбан твой, Колёк, поживает? Что-то давненько я его видел?» А он мне в ответ: «Да ничего, живет помаленьку». Я ему ставлю вопрос шире: «А как там у него в семье дела обстоят? Все путем? С женой ещё не развелся?» «Да, нет, отвечает, живут нормально». А потом и говорит мне: слыхал я, мол, что он недавно так выплясывал с какой-то белокурой дамой в кабаке, что все там на ушах стояли!»

Этой ночью Караулов вынужден был спать на диванчике, ибо жена опустила железный занавес у их супружеского ложа – шла холодная война. А утром он уже сидел в одной из комнат трехэтажного дома у своего приятеля Эрнеста Бессонова по прозвищу Хемингуэй, пил кофе и говорил:

– … и сия ниточка привела меня к тебе. Апостол клянется, что он узнал всё это от тебя и затем передал по эстафете моей куме. Та подхватила эту лабуду и принесла моей жене, и она устроила мне обструкцию. Сейчас у нас такие отношения, как у СССР и Америки в период Карибского кризиса. И разрядки пока не предвидится. Так что удружил ты мне, старина, нечего сказать… удружил… по полной программе…

– Погоди, погоди, дай-ка вспомнить…

Эрнест нахмурился.

Бородка у него и впрямь была, как у писателя Хемингуэя. Да и имя соответствовало. Впрочем, книг он не писал – занимался куда более прозаическим делом – недвижимостью. Тоже, своего рода, художество. Если судить по трехэтажному особняку, который он вымахал, трудясь на этой ниве, брокеры – если они с головой, конечно, – заколачивали не меньше программистов.

Эрнест поднял палец вверх:

– Слушай!

Караулов впился в приятеля внимательным взглядом.

– А помнишь, как где-то с месяц тому назад мы встретились с тобой у ЦУМа? Я ещё тогда со своей племянницей, Соней был, и познакомил её с тобою?

– Ну, и?

– Так вот, когда мы разошлись, она и говорит мне: «А я твоего друга уже раньше видела». И рассказала мне, как ты вытанцовывал с какой-то блондинкой в каком-то кафе. А потом я встретил этого Штирлица на Суворова, и он давай из меня, как клещами, вытягивать информацию о тебе. И тут у меня в голове как будто что-то щелкнуло. И я, сам не знаю зачем, – так, без всякой задней мысли, просто для поддержания разговора, и говорю ему: А Колёк-то у нас, оказывается – ого-го! Казанова! Недавно так выплясывал в кабаке с одной блондинкой – Влад Яма отдыхает!

– Значит, первоисточник этой инсайдерской информации – твоя племянница Соня? – подытожил Караулов. – Давай, звони ей!

Итак, дело о таинственной блондинке близилось к завершению. Караулов сгорал от нетерпения и любопытства: еще немного, и эта головоломка будет разрешена.

Часов в десять с копейками друзья сидели в кафе «Кот на крыше». В это время оно пустовало, и они расположились за одним из двух небольших столиков, стоящих супротив окон за бежевой перегородкой, отделяющей эту тихую гавань от основного зала. Плыла легкая музыка – что-то восточное, со щебетанием птичек и журчанием ручейка, как в кабинете у психолога, проводящего сеанс релаксации. На подоконниках, в глиняных горшках, зеленели пышные деревца и рядом с ними, словно сторожа, сидели на задних лапах долговязые керамические коты – так, что их острые длинные уши почти достигали золотистых гардин. Еще один кот занял позицию на полу, между окон. Эта святая троица – а ведь коты являлись божествами у многих народов – создавала ауру домашнего уюта и покоя.

Вскоре явилась Соня, подошла к их столику и подняла ладонь с очаровательной улыбкой:

– Чао!

Девушка опустилась на свободный стул возле Эрнеста, мило дунула себе под бровь на выбившийся локон и спросила:

– В чем дело, дядя Эрнест? Ты зачем меня позвал?

От неё пахло тонкими духами. Голос был приятный, наружность – тоже. Одета Соня была не то, чтобы хиппово, но с явной тенденцией не выделятся из модной струи: серебристые, плотно облегающие джинсы с прорехами и золотистый топик с парой изумрудных глаз на упругой груди. Губки пухлые, умело подведенные, на румяных щечках играют милые ямочки. В общем, не девочка, а загляденье. Эрнест сказал ему по дороге, что ей семнадцать лет. Он заказал своей племяннице кофе и, когда заказ был принесен, приступил к делу:

– Послушай, Соня, ты помнишь, что когда-то я тебя знакомил с Николаем Васильевичем? – он шевельнул большим отогнутым пальцем в сторону Караулова. – А ты сказала мне потом, что видела, как он танцевал с какой-то блондинкой в кафе?

– Ну? – она округлила невинные глазки. – И что с того?

– А где это было, ты не припомнишь?

– В Райском уголке.

– А это точно? Ты ничего не попутала?

– Вот еще, – Соня обиженно надула губки. – Что же я, по-твоему, совсем уже дурочка?

Эрнест приподнял ладонь и, миролюбиво покачивая ею в воздухе, сказал:

– Никто этого и не говорит. Но, может быть, ты просто обозналась?

– А сам-то ты веришь в это? – возразила Соня с иронической улыбкой и посмотрела на Караулова взглядом женщины, а не подростка. – Такого ни с кем не спутаешь… И, к тому же, он там так зажигал…

– А это точно был я? – все же усомнился Караулов.

– А кто же еще? И, к тому же, я вас сфотографировала на свой смартфон. Если не верите – то посмотрите сами.

Она извлекла из сумочки смартфон, поколдовала над ним и протянула его дяде. Эрнест взял телефон, бросил взгляд на экран и губы его растянулись в благодушной улыбке. Затем передал мобильник Николаю. Караулов посмотрел на дисплей, и все его сомнения развеялись, как дым: на экране был запечатлен он. И причем, именно в райском уголке, и именно с очаровательной блондинкой…

Финальная часть этой истории такова.

Ясный воскресный день сентября. Катя стоит с утюгом у стола в светлой комнате и гладит колготки дочери. Появляется Николай. Он держит в руке синюю папку.

Весь вид Екатерины Карауловой свидетельствует о том, что она начеку, ее так просто не проведешь, и ее душевное состояние можно охарактеризовать словами из песни: «Тучи над городом встали, в воздухе пахнет грозой».

Караулов приближается к жене и говорит:

– А я все-таки напал на след этой таинственной блондинки! И у меня даже есть ее фотографии. Хочешь посмотреть?

– Нет, – сухо отвечает жена.

– А ты все-таки глянь… – с этими словами Николай отдвигает в сторону колготки дочери, достает из папки фотографии и раскладывает их на столе. – Возможно, они ещё пригодятся нам для семейного фотоальбома.

Екатерина Караулова бросает взгляд на фотографии.

– Так это же я! – удивленно восклицает она. 

Николай сосредоточенно хмурит брови, якобы силясь что-то припомнить.

– А ну-ка, напомни мне, Катя, какими ты там эпитетами характеризовала эту блондинку? Я что-то уже подзабыл…

– Где ты их взял?!

– А помнишь, моя радость, как два месяца тому назад ты уговорила меня пойти в «Райский уголок» на именины кумы? Я отбрыкивался тогда, как только мог, но ты же меня уломала. И я пошел с тобой, потому что знал: если я этого не сделаю, ты будешь мне помнить это до конца моей жизни. Ну так вот, там была одна девушка, по имени Соня. И эта Соня, волею небес, оказалась племянницей Эрнеста. Она-то и сфоткала нас на мобильный. А сегодня мы с Эрнестом встретились с Соней, я закачал эти фотки на свой телефон, а потом распечатал их в одной шарашке. А теперь слушай дальше, моя прелесть. Однажды я встретил Эрнеста в городе с этой девочкой, и он познакомил меня с ней. А когда мы расстались, она заявила ему, что видела, как лихо я отплясывал в одном кафе с некой шикарной блондинкой. А затем звезды сошлись так, что этот чертов Хемингуэй повстречал на Суворова Васю Апостола. И Хем – просто так, без всякой задней мысли, как он мне объяснял, а просто для поддержания разговора, выдал ему на-гора эту информацию. И вот вчера Вася Апостол увидел твою куму и поделился с ней этой новостью – потому что, как он сказал, слухами земля полнится, и ему надо было с ней о чём-то говорить. Кума немедля подхватила эстафетную палочку и на всех парах помчалась к тебе, чтобы предостеречь: мол, предупреждена – значит вооружена!

Ему не хотелось добивать жену, и все-таки он не удержался:

– Вот оно и выходит, что куда ни кинь – всюду клин. Не пойди я тогда с тобой в «Райский уголок» – тут бы мне и краны. Пошел – и опять попал на минное поле. В общем – по-любому виноват.

Он оставил ее любоваться фотографиями, а сам пошел на кухню.

Николай хлебал из тарелки вчерашний борщ, когда раздались ее тихие шаги, однако он головы не поднял. Она приблизилась к нему, уселась рядышком на стул и виновато заглянула ему в лицо. Потом робко положила ему на плечо ладошку – пришла мириться.

На палубе, привалившись спиной к леерам, стоит Алёна Васильевна – молодая женщина в малиновых штанишках – и конфиденциальным тоном сеет слухи:

– Городской  пляж закрыт! В воде обнаружены холерные вибрионы. В городской больнице уже дали дуба восемь человек!

– А крокодилы не обнаружены? – насмешливо сощурив один глаз, спросил у нее какой-то слегка подвыпивший дядька.

Алёна Васильевна почти на голову ниже этого дядьки и, тем не менее, ей удается взглянуть на него сверху вниз: 

 – Вот вы тут насмешки строите – а дело—то очень серьезное! Уже прилетела комиссия по чрезвычайным ситуациям.  В газетах, конечно, об этом не пишут – но шила в мешке не утаишь…

– Да как же он не работает – если работает, –  возражает ей одна из пассажирок и указывает пальцем на пляж. – Вот, сами посмотрите!

А катер и впрямь как раз проходит мимо песчаной косы, усеянной отдыхающим людом. Одни нежатся  под цветными грибочками и зонтами,  другие купаются в реке.

Алёна Васильевна смотрит на пляж.  Потом отворачивается от него, недовольно поджимает губы и машет рукой с  малиновыми ноготками:

– Э, да что вы мне говорите, я же лучше вас знаю! Мне подруга рассказывала. А у неё муж, чтоб вы знали, работает водолазом на санэпидстанции!

В магазине

Алёна Васильевна заняла очередь за продуктами.  Ее пятилетняя дочь вертится у ее ног и хнычет:

– Ну, ма! Долго мы еще тут будем стоять?

Над малышкой склоняется какая-то древняя бабушка и протягивает ей конфетку.

–  На, доця.

Девочка берет конфетку из морщинистой руки и разворачивает фантик.

– А что нужно сказать тете? – строгим голосом напоминает ей Алёна Васильевна.

– Спасибо, баба-яга! – звонким голосом благодарит бабушку ребенок.

Лицо Алёны Васильевны конфузливо краснеет, и она гневно топает ногой на дочь:

– Замолчи! – мамин палец нацеливается на какого-то старика с орденской планкой. – Или этот бабай сейчас заберет тебя в мешок!