Текст рассказа

1. 10. 200* г.

Вчера возвращался с дружеской поэтической вечеринки, глядел спьяну на звезды, и вот какая мысль залетела в мою голову!

Это насколько же это я опередил свое время и свою эпоху, братцы! Просто оторопь берет! Насколько же я чувствую, провижу дальше, тоньше и ярче всех остальных! Но кто же может это оценить – вот в чем вопрос?

Впрочем, ведь это и неудивительно, что мы, когорта избранных, плеяда гениев, и вообще духовные титаны человечества, не поняты современниками. Нас могут оценить лишь потомки, нам нужна многовековая перспектива. Ведь жил же в безвестности Рубенс! Был неведом широким массам и Вильям Шекспир… Да вот и я – кому нынче известен?

О, Млечный путь! Млечный путь! Величественное, потрясающее зрелище! Некоторых звезд уже, возможно, давным-давно нет – а они все тянут к нам свои лучи из космической бездны через тысячелетия и безмерные пространства.

Не так ли светят через века своим потомкам Шекспир, Данте, Пушкин и я? Не суждено ли и мне сиять в этом созвездии великих блистательной звездой, и даже затмить своим сиянием того же Шекспира, Данте и Пушкина?

Как знать, как знать…

4. 10. 200* г.

На днях раскрылся еще одной своей яркой индивидуальной гранью – выступил уже не только как самобытный поэт и прозаик, но и как непревзойденный публицист! И, кстати сказать, недурно это у меня получилось! Я прямо в глаза им это так и высказал – всем этим бездарям, что собрались на свое заседание по поводу издания их очередного альманаха «Алые паруса». Боже, какая серость! Какая убогость мысли! Понятно, если бы среди авторов был я – это явилось бы украшением всего сборника. И уж как бы я засиял в нем! Как засверкал бы всеми гранями своего самобытного ярчайшего таланта!

6. 10. 200* г.

Вчера ходил по городу и присматривал себе место для памятника.

Понятно, наш народ – ужасный дикарь и сармат: ставит памятники своим гениям лишь посмертно. Нет, чтобы взять, да поставить уже при жизни – куда там! Живешь-живешь – и никто тебя не замечает. Только строят козни и досаждают. А как канешь в лету – так сразу спохватятся. Батюшки-светы! Ведь среди нас жил гений! Ведь он же ходил по этим мостовым, дышал одним с нами воздухом! И давай гоняться за его дневниковыми записями, исследовать всевозможные периоды его жизни! Вот тут-то эти мои записи и пригодятся!

10. 10. 200*г.

Позвонила вчера вечером одна поэтесса, а трубку – возьми и подними жена. Тебя, говорит, спрашивают. Ну, толковали мы малость с поэтессой. Она читала мне свои новые стихи, испрашивала моего мнения о них, которое она очень высоко ценит. Я, разумеется, дал ей несколько дельных рекомендаций и, уже где-то в первом часу ночи окончил разговор. И вот, не успел я положить трубку, как жена мне:

– Кто это был?

И причем таким агрессивным, таким недовольным тоном! А я – весь еще под впечатлением от нашей высокодуховной поэтической беседы – и отвечаю ей:

– Изабелла Изабор.

– Какой еще такой забор?

– Поэтесса,– растолковываю жене. – Изабелла Изабор.

Спокойно ей так, взвешенно отвечаю. А она мне:

– Ну, так и что с того, что Изабор? Нормальные люди, пусть они даже и поэтессы, не звонят к женатым мужчинам за полночь. И не висят на телефоне по три часа. А если у них и хватает наглости звонить в столь поздний час – то они хотя бы представляются.

Ну, что тут скажешь? Как говориться, комментарии излишни! Мало того, что у моей жены нет этого чувства прекрасного, этой поэтической тонкости, душевного такта, столь необходимого супруге гения – так она еще и на скандал нарывается!

Объясняю ей, как глубоко она не права.

Во-первых, Изабелла позвонила мне не за полночь – а до полуночи, а точнее, в половине двенадцатого. А это – разница. И позвонила она мне единственно потому, что написала стихотворение: «Люблю тебя, мой друг печальный», и ей захотелось его мне прочесть. Не мог же я, как человек тонкий и благовоспитанный, сдержать ее душевный порыв? Естественно, не мог. Да и «висела-то она на телефоне» вовсе не три часа – а лишь один час и двадцать пять минут. Я специально время засек! Так что тут тоже явное преувеличение. Теперь насчет того, что нормальные люди, когда звонят кому-то по телефону – то обязательно представляются. Чушь! И вот доказательство. Я, когда звоню кому-нибудь – то никогда не представляюсь. А зачем? В нашей среде это не принято. «Здоров, старик!» «Привет, подруга!» – и все дела. И что же это теперь выходит, что и я ненормальный?

А она мне в ответ:

– Выходит, что так.

Ну, я, братцы мои, тоже за словом в карман не полез – не на таковского напала!

– Что ж,– говорю я своей супруге.– Пожалуй, ты и права. Если за норму считать серость, убогость мысли и пошлые рамки мещанских приличий, а отклонением от нормы – поэтическую гениальность и тонкие душевные порывы, то я, действительно, ненормальный! А ты – вполне здорова.

И что же она мне ответила? Усмехнулась так желчно, и говорит:

– Ты лучше бы кран в ванной починил, гений! Уже вторую неделю вода капает.

Каково?! На часах – почти два часа ночи, а ей кран в ванной чинить загорелось! И при чем тут вообще кран, когда речь идет о литературе, о высоком искусстве! Вот в этом-то кране, как в капле воды, и отражена вся приземленность моей жены!

12. 10. 200* г.

Муха – большая и назойливая – с жужжанием влетела в открытую форточку. Я долго гонялся за ней с полотенцем, предварительно сдвинув на окне тюль и раздвинув портьеры, чтобы в окно вливалось как можно больше света и, надеясь при этом, что глупая муха полетит на него и усядется на оконное стекло. Тут-то я и прихлопну ее. Опыт в этом деле у меня уже имелся немалый. А потому я предусмотрительно убрал с подоконника чашку с недопитым кофе, рюмку с выпитым коньяком, будильник, подсвечник, подставку для карандашей, настольное зеркальце, кварцевую лампу, гипсовую статуэтку обнаженной античной девушки, вокруг которой кольцами извивалась змея, дырокол и еще кое-какую дребедень. Прошлой осенью я этого не сделал. Помнится, тогда, кроме всякой всячины, на подоконнике стояла еще и фарфоровая ваза – свадебный подарок тещи. И я, схватив подвернувшуюся мне под руку малиновую блузку жены, погнался за такой же вот наглой противной мухой, а она преспокойно уселась на оконное стекло. Я, как последний болван, ударил по мухе блузкой. Муха, разумеется, увернулось, а оконное стекло разбилось вдребезги. Вместе с вазой, слетевшей на пол. Муха же, взмыв вверх, уселась на дверной наличник и с ехидством стала наблюдать за тем, как я, стоя на коленях, собираю осколки. Во всем этом, разумеется, была повинна моя глупая жена. И надо же было ей додуматься положить в кармашек блузки связку ключей! А затем еще и бросить ее, как приманку, на диване. Как будто ей и невдомек было, что специально для ключей на свете существуют женские сумочки, а для одежды выдуманы платяные шкафы! Но попробуй доказать что-нибудь женщине! Я, конечно, попытался потом объяснить ей, с присущим мне тактом и выдержкой, как она была неправа. Но где вы видели женщину, способную признать свою неправоту? Женщины, скажу я вам, вообще начисто лишены самокритичности. Да и оригинальности мышления тоже. Вот взять, чтоб далеко не ходить, хотя бы и мою жену. Целый год после этого случая она по сто раз на дню талдычила мне одно тоже: мол, застекли окно – и баста! А это, согласитесь, кого хочешь, может достать. И так она допекла меня этим треклятым стеклом – хоть волком вой! И это в то самое время, когда в мире происходят такие важные события! Украина сбивает российский самолет, Америка бомбит Югославию, а я работаю над своей новой поэмой «Любовь и под парусами»!

P. S.

А вот еще один пример женской логики.

Недавно жена заявила мне, будто бы в нашем доме, нет мужчины. А кто же я, позвольте узнать? Это уже даже и не смешно. Как же это мужчины нет, когда у меня в паспорте, в графе пол, написано русским языком по белому – мужской. Ну, а если я не мужчина, то кто же? Женщина?

13.10.200*г.

Вчера все-таки присмотрел неплохое местечко. Это на Суворовской, как раз перед парком Ленина. Там и многолюдно, и дома такие импозантные – но место, блин, уже занято: стоит Суворов! Потом сходил в сквер за драмтеатром – а там влез Потемкин. И когда он так лихо успел? Ведь недавно же еще площадь пустовала! И что же мне теперь прикажете делать? Стоять где-нибудь на задворках?! Все лучшие места порасхватали! И вот какая мне тогда запала мысль. В самом Ленинском парке сидели некогда на скамеечке бронзовый Ленин и бронзовый Сталин, тот, что Иосиф Виссарионович. Причем Сталин, как верный соратник Ильича, подстелил на скамейку свою шинель – так оба вождя пролетарской революции на сталинской шинели и сидели. А потом, когда Сталина развенчали, приехали темной ноченькой какие-то молодцы – да Сталина от Ленина и откололи, вместе с куском шинели. Пришел народ наутро в парк – ба! а Ленин-то сидит уже один, без товарища Сталина! И по сию пору еще даже сидит на обломке сталинской шинели – считай, лет семьдесят прошло, как он там восседает. Так вот, я и думаю: Ленина тоже пора скинуть. Посидел, брат ты мой, – и будет, нечего рассиживаться, пора и честь знать.

14.14.200*г.

Что общего между мной, Достоевским и Львом Николаевичем Толстым? Что нас объединяет? И в чем наше различие? Думал об этом весь вечер, и вот к каким выводам пришел.

Во-первых, борода! И у меня, и у Льва Толстого, и у Достоевского наличествует борода! Затем – глаза. Минут десять рассматривал себя в зеркало, и что же обнаружил? У меня такой же острый, пронзительный и все подмечающий взгляд, как и у Достоевского, и Толстого – взгляд большого мастера художественного слова.

А что нас различает? Опять-таки борода! У Толстого и Достоевского бороды длинные, окладистые, а у меня – веером торчит.

10.15.200*г.

Ходил на телевидение. Предложил им, чтобы сделали обо мне фильм или же, на худой случай, взяли интервью. Но там отказались. Почему?

Плетут интриги! Специально замалчивают, что в нашем городе живет гений!

12.18.200* г.

Был в газете. Подкинул им идейку – нарисовать, в серии очерков, мой литературный портрет. Не клюнули!

10.10.2507 г.

Кольцо сжимается. Чувствую, хотят со свету сжить!

Факты? Ладно, возьмем одни лишь только голые факты. Пушкина и Лермонтова – застрелили? Застрелили! Есенина и Маяковского довели до самоубийства? Довели. А Рубцов? Его, как я узнал совсем недавно, задушила собственная жена! Иными словами, прослеживается четкая тенденция – над всеми гениальными поэтами тяготеет некий злой рок. И вот вопрос: откуда ждать удара мне? От жены? От завистников? От ФСБ?

P.S. 

Слава Богу, что моя жена не пишет стихов! А то бы она меня непременно задушила! Как Рубцова!

14. 15. 2012 г.

Вчера заметил слежку.

Шагаю себе по улице, погруженный в свои думы, а за мной какой-то мужик увязался. Вроде бы как по своим делам идет. И даже в мою сторону не глядит. А вид – подозрительный!

14. 14. 2012 г.

Увидел еще одного странного субъекта. Иду это я с поэтом Тюлькиным по Абрикосовой, толкую с ним о высоком предназначении поэта. Двигаемся не спеша, наслаждаясь прекрасной погодой и высокодуховной беседой. Вдруг обгонят нас какой-то тип в кепке. Поравнялся с нами – и зырк на меня одним глазом. И дальше поскакал!

Я Тюлькину и говорю:

– Ты ничего не заметил?

А он в ответ:

– Нет, ничего. А что?

Я говорю:

– Да вот тот тип, что нас только что обогнал – как-то он косо на меня глянул!

– Ну, мало ли,– говорит Тюлькин. – Глянул и глянул. Тебе-то что?

– Э, нет! – отвечаю ему, помахивая пальцем. – Неспроста это! Ой, не спроста! Замышляет что-то.

И весь день у меня потом этот странный прохожий из головы не выходил.

17. 17. 1897 г.

Заперся дома, третий день никуда не выхожу. Жена стала очень подозрительна. Ходит по дому как тень, словно в доме покойник лежит. Спрашивает, как мое самочувствие, не хочу ли чего-нибудь поесть… С чего бы это вдруг забота такая? Может быть, отравить хочет? Сговорилась с тем типом, что меня давеча на Абрикосовой обогнал, и теперь хочет на тот свет спровадить! А потом продать за границу все мое литературное наследие. Там за мои рукописи миллионы отвалят. А воспоминания, мемуары? Хе-хе! Это же бесценное достояние для наших потомков! И ведь все это может уплыть к черту на кулички!

Как подумаешь обо всем этом – аж оторопь берет!

21. 30. 20087 г.

Спрятал рукописи в печку. Сейчас у нас паровое отопление – а раньше было печное, и в моей комнате сохранилась груба. Тайник, конечно, не бог весть какой. Но… авось не допрут!

Теперь я понял весь их расклад! Тот тип с Абрикосовой, видать, уже давно охотится за моими рукописями и, параллельно, крутит шашни с мой женой! Потому-то она вокруг меня и вытанцовывает! А после моей кончины передаст мое литературное наследие своему хахалю. Тот издаст все под своим именем и, таким образом, войдет в историю мировой классики. Толькин тоже непрост. Очень непрост. Не с ними ли он заодно?

Прерываю свои записи: пришла машина с красным крестом, и из нее к нам в дом направляются какие-то люди в белых халатах. Скорее всего, работники спецслужб, переодетые санитарами.

Пока не пришли, спрячу-ка я эти записи в печку.

Грановский шел по разбитому шляху в пустой неприветливой степи. Осеннее солнце уже начинало заваливаться за край земли – туда, куда неизменно уходило оно каждый вечер, затем, чтобы утром снова взойти над миром и осенить его своим теплом и божественной любовью.

А ночью в небе зажигались звезды – эти далекие, удивительные лампады, сотворенные Господом Вседержителем для освещения лика земли. И бледнолицая луна блистала среди звезд, изливая на землю свой томный желтый свет, сладострастная и неверная – царица ночи.

Сколько же дорог было исхожено им по этой прекрасной Земле, сколько истоптано башмаков… и не всегда-то ведь его пути бывали прямыми…  

Что ж, несть человек, яко жив будет, и не согрешит. И он – не исключение. Бывало все: и супружеские измены, и выпивоны… и еще кое-что такое, о чем даже совестно теперь и вспоминать.

И все-таки он был убежден в том, что не хуже всех прочих людей на этой планете. И если сравнить себя с некоторыми из них – то, пожалуй, даже и много лучше.

Откуда была в нем эта уверенность? С каких таких далеких галактик залетела в его сердце эта сладкая мыслишка о том, что он – особенный, не такой, как все прочие человецы?

Степь расстилалась перед ним – однообразная, унылая и, казалось, ей не будет края и конца. Как же он попал сюда? Каким ветром его занесло в эти края?

Дни становились короче, а темные ночи – длиннее, и мутное солнышко все реже и реже проглядывало сквозь слезливые серые тучи… И шагать становилось всё тяжелей…   

Скоро ль конец пути? Этого длинного пути, в конце которого настанет, наконец-то, долгожданный отдых?

Уже в сумерках он увидал на пригорке одинокую хату. Усталый, голодный, едва волоча ноги, он добрел до нее и постучался в маленькое подслеповатое окошко.

Никто не откликнулся на его стук. Грановский подошел к двери и толкнул ее. Она открылась, и он попал в темные сени, а из них – в чистую опрятную комнату.

В комнате было светло и уютно.

У стола, покрытого белой скатертью, сидела женщина средних лет, осанистая, пригожая, с добрым лицом и карими ласковыми глазами, а  рядом стоял Серега Бубенчик. 

Грановский не удивился, увидев Бубенчика, хотя и знал, что тот умер уже много лет тому назад.  

Он смотрел на своего старого школьного приятеля и снисходительно улыбался. Все такой же красавчик – наивный и бестолковый – каким он ушел из жизни в свои неполные двадцать пять лет!

И воспоминания детства вдруг нахлынули на него.

Как-то разом вспомнилось все: и их далекие детские игры, и приключения юности…  

Ах, как сражались они на деревянных мечах, героически отражая удары крышками от кастрюль – настоящие рыцари из романов Вальтера Скотта! И как бегали ловить рыбу на реку Кошевую, и купались, словно селезни, в Ковше за мостом, и гоняли в футбол…

А игра в прятки?

Сердце защемило, и что-то светлое, солнечное поднялось из самых сокровенных глубин его души.

Играли они у Сереги дома, в длинном темном коридоре без единого окна, и в их игре принимало участие три человека: он, Сергей и его двоюродная сестра Люда.

Двое прятались, а третий водил. И, найдя кого-либо, он должен был определить, кто есмь сей человек и громогласно объявить его имя.

Больше всего ему нравилось искать.

Он двигался по коридору, в кромешной темноте, ощупывая стены. И вдруг его руки натыкались на чье-то тело… некто неведомый, таинственный, прятался под ворохом одежды, висящей на вешалке, прикреплённой к стене.

Он раздвигал одежду и начинал исследовать тело.

Кто бы это мог быть?

А она стояла, опустив руки по швам – горячая, нежная и покорная. И он чувствовал на себе её жаркое дыхание, и жадно ощупывал её, и тискал её упругую девичью грудь, и всё делал вид, что никак не может разобраться, кто же это – Люда, или Сережа? 

И голова его пылала, и уплывала куда-то набекрень, и сердце билось учащенно и восторженно… И он все тискал, тискал ее и… всё гадал:

– Не пойму никак… Кто это? Ты, Серега?

Он знал, что Людка была влюблена в него и безмолвно страдала. Повзрослев, она стала красивой, фигуристой девушкой, и наверняка стала бы ему доброй женой.  Однако их жизненные пути-дороженьки разошлись. Она вышла замуж за зубного техника, а он…

Но почему, скажите на милость, парни вроде него всегда ищут – и находят же ведь, непременно находят себе в жены именно таких девчонок, от которых потом – хоть в петлю лезь?

Бубенчик же женился на милой и тихой таджичке с певучим именем Гулянда, смастерил ей сына и привез её в родной Херсон из Нурека, куда его занесло ветром то ли романтики, то ли погони за длинным рублем, ибо в те годы там шла всесоюзная ударная стройка нурекской ГЭС.  

Он же в это время проходил срочную службу в Йошкар-Оле и, когда явился после дембеля в Херсон, Серега уже выпивал изрядно.

Они частенько вели задушевные беседы.

Семейная жизнь Бубенчика летела козе под хвост, и Гулянда поставила ему ультиматум: или водка, или я. Серега колебался в выборе, но верх всё-таки одерживала водка, и, наконец, жена объявила ему, чтобы он спал со своей бутылкой, коль она ему столь мила.

Бубенчик был возмущен этим до глубины души, винил во всех своих бедах супругу и считал, что это именно из-за неё он и вынужден пить окаянную.    

Грановский подвергал резкой критике сию точку зрения и наставлял Бубенчика на путь истины и добра. А в качестве примера для подражания приводил свою скромную особу.

Разве он, как и Сергей, не водил козу, когда накатывало? Но ведь он же головы не терял! Учился в институте на вечернем отделении, работал инженером – торил себе дорогу в жизни, так сказать, «собственными руками!»

А его жена, Екатерина – она что же, святая? Отнюдь. У них тоже случаются ссоры. Да такие – что Бубенчику и не снилось даже!  Но он же держится, как на Курской Дуге!

Вот и Бубенчику следует проявить свой мужской характер и бросить пить – категорически и бесповоротно!

И чего тебе, собака, не хватает, витийствовал Грановский.  Жена добрая, умная, красивая, растет чудесный сынишка, крыша над головой не каплет, токарничаешь на заводе и зарабатываешь так, что дай бог каждому.

Ты что же это, сукин кот, хочешь погубить и себя, и свою семью? А о сердце своем ты подумал? От службы ты, значит, откосил, медкомиссию не прошёл, а пить как коняге – здоровья хватает? Загнешься к лысой бабушке – и никто тебе не будет виноват.

Задушевные беседы эти протекали, естественно, в соответствующей обстановке – в какой-нибудь забегаловке или же поблизости от гастронома, где можно было купить без лишних хлопот выпивон. Бубенчик, под напором его аргументов, сдавался, начинал согласно кивать головой, прикладывать руку к сердцу, и торжественно объявлять, что сегодня он пьет уже в самый наипоследний раз.

Гулянда бросила его. Возможно, дело можно было бы ещё и поправить, но Бубенчик с горя запил уже по-чёрному и однажды, упав под забором, перешел в мир иной.

И вот теперь они повстречались в этой комнате.

– Ну, вот видишь, – снисходительно улыбаясь, уколол Сергея Грановский. – Я же говорил тебе: не пей!  А ты?

Лицо женщины почему-то омрачилось – словно на него набежала тень.

– Обожди… – сказал Сергей, поднимая палец и глядя на Грановского очень серьезными глазами. – Еще увидишь!

Было в этих словах что-то недосказанное, сокровенное…

Женщина поднялась из-за стола, подошла к двери в глубине комнаты и поманила Грановского к себе. Он подошел к ней. Она отодвинула засов, открыла дверь и сказала ему:

– Ступай.

Грановский перешагнул порог дома, и его поглотила ночная тьма.

Засов задвинулся за ним, и он услышал его скрежет.

По его телу пробежала зыбкая дрожь.

Его окружал лес, и в его чащобах рыскали голодные волки. В любую секунду они могли наброситься на него и растерзать. Он, впрочем, не видел ни леса, ни волков, ибо его обступала кромешная тьма, но каждой клеточкой своей кожи чувствовал и лес, и присутствие в нём кровожадных зверей.

А в комнате было так уютно, так светло и так хорошо!

Грановский забарабанил кулаками в дверь.

– Пустите! Пустите!

Грудь его разрывалась от ужаса и отчаяния.

Как же так?

Он, такой интеллигентный, такой добрый и такой хороший – и вдруг оказался в этой кромешной тьме?

Но он не хочет, он не хочет!

Друзья, я не хочу тут никого пугать, но это действительно очень страшно.