Великий князь Владимир Всеволодович праздновал победу.

Он сидел за столом, покрытом белой скатертью с широкой золотистой каймой, стоявшем на возвышении в три вершка высоты. За высокой спинкой стула и чуть сбоку от него, застыл на посту чернобородый страж в тёмно-синем кафтане, и такого же цвета шапке-колпаке, надвинутой на лохматые брови. Лицо его было бесстрастное, и взгляд устремлен куда-то поверх голов пирующих; правой рукой он сжимал древко секиры. С левой руки от великого князя подвизался виночерпий, подливая ему в кубок вино из кувшина, а у другого угла стола паясничал лилипут-скоморох в двухцветном колпаке с кистями, и в огромных, как у домового, лаптях, выдувая на дудке шутовской мотивчик; несколько приближенных вились у стола Великого князя, находясь всё время под его рукой и готовых в мгновение ока выполнить любое его повеление; за спиной виночерпия, у стены, завешенной ковром, восседали на лавочке гусляры.

Перед возвышением, в шаге от великокняжеского стола, был установлен длинный стол на багряном ковре, застеленный такой же точно скатертью, что и стол Владимира Всеволодовича, и за ним расположились на скамьях почётные гости – вернувшиеся с похода князья и иные родовитые бояре.

В высокие витражные окна, прорезанные в толстых стенах кремля, лился белый дневной свет, освещая эту картину. Но природного света, по всей видимости, было ещё недостаточно, и над столом пирующих горела люстра с зажжёнными восковыми свечами, свисавшая с потолка на длинной кованной цепи, а на стене за столом великого князя, горели свечи в канделябрах. 

Медовуха текла рекой и поглощалась суровыми ратоборцами в изрядных количествах. Нежное мясо ланей, телят, бекасов, гусей и прочей живности перемалывалось крепкими зубами воинов, как жерновами и исчезало в их бездонных желудках. Повсюду царило оживление и веселье, слышались шуточки – иной раз и несколько грубоватые и безыскусные, но сказанные от доброго сердца.

Один лишь Толерант Леопольдович, князь Тмутараканский, сидел, по меткому выражению одного из гостей, словно ощипанная курица.

Это был человек уже лет сорока пяти, темнолицый, губастый, с крупным кривым носом и какими-то топорными чертами лица – длинного, хмурого и весьма неприятного.

Съедено было немало, а выпито и того больше, когда Ярослав Владимирович, князь Новгородский, привстал из-за стола и с благодушною улыбкой на устах возгласил:

– Поднимаю сей кубок за храброго князя Переяславского, Святослава Владимировича! Кабы не он – не видать бы нам этой победы, как своих ушей. Слава Святославу Владимировичу!

Этот тост пришелся явно не вкусу князю Тмутараканскому – если судить по его кислой физиономии.

– Слава! Слава!  – загремели дружинники.

И тут Толерант Леопольдович не удержался.

– Ну, да! – вскипел он. – Конечно! Слава Святославу Владимировичу! А как же! Ему, ему одному! Как будто он единолично басурман побил!? А я…

– Сиди уж там, ворона… – пренебрежительно осадил его князь Ростовский. – И не каркай. Да скажи спасибо своему племяннику, что он вовремя подоспел и выручил тебя из беды. А не то порубали бы тебя басурмане в капусту.

Этого уже стерпеть Толерант Леопольдович не мог. Он раздраженно отставил кубок:

– Не буду пить славу Святославу Владимировичу! И без него бы обошлись! Кабы не он – я бы и сам, в одиночку, побил всех поганых!

От такой наглости ратники в первый миг даже онемели. Ведь они только что вернулись с похода, были его живыми участниками, и все перипетии отгремевшей баталии были слишком свежи в их памяти.

– Да ты что такое городишь? – сказал, наконец, князь Суздальский, первым приходя в себя от этих возмутительных речей. – Аль память коротка стала? Так мы можем тебе и напомнить. Или забыл, как ты, не дожидаясь наших полков, как было между нами условлено, пошёл на хана Боняка в одиночку и что из этого вышло?

А что из этого вышло, Толерант Леопольдович знал не хуже всех остальных. Полагая, что Боняк слабее его, он решил разбить его единолично, дабы добыть всю славу себе одному. И, пока другие князья были в пути, напал на басурман и обратил их в бегство. При этом его дружина растянулась по шляху, ибо конники ускакали вперед, преследуя врага, а пешие воины отстали.

Сам же Толерант Леопольдович очертя голову мчался в авангарде своего войска за ускользающим противником, как вдруг за одним из поворотов увидел холм, на котором в полном боевом порядке застыли несметные орды поганых. Это была ловушка, и Толерант Леопольдович попался в нее, как кур во щи, но отступать было уже поздно: враг лавиной скатился с возвышенности, сминая его дружину. Завязалась кровавая сеча. Басурмане имели преимущество в численности и, к тому же, находились в более выгодной позиции: они атаковали с холма широким фронтом, захватывая конницу Толерант Леопольдовича, как неводом, в свои подвижные сети. Пешие воины князя – как уже было сказано раньше – отстали и ничем помочь ему не могли. В итоге, басурмане получили прекрасную возможность истребить сначала конницу Руссов, а затем уже без помех взяться и за пеших воинов.

На великое счастье князя Тмутараканского, как раз в это время рядом находился отряд его племянника, Святослава Владимировича. Услышав шум битвы и поняв, что происходит, он отрядил гонца за подмогой, а сам ударил во фланг Боняку. Этот удар был столь стремителен и смел, что басурмане дрогнули. Решив, что в бой вступили главные силы Руссов, поганые оттянули значительные силы на дружину князя Переяславского. Это дало возможность продержаться его дяде до той поры, пока не подтянулись его пешие ратники и не вступили в сечу. Впрочем, половцы вскоре поняли, что их атаковала горстка смельчаков и, оправившись от удара, снова усилили натиск, неуклонно сжимая вокруг русских витязей гремящие кольца своих войск – одно из них, подобно гигантской змее, извивалось вокруг полков князя Толерант Леопольдовича, а другое – вокруг отряда его племянника, Святослава Владимировича.

Силы русских слабели и таяли в этих кровавых кольцах, когда подоспел воевода Ярослав Львович с другими князьями. Он с ходу, словно топор в студень, вонзился в орды поганых, рассекая их на две части. Окруженные воины воспрянули духом и удесятерили силы. Какое-то время чаша весов на поле брани колебались, но все же русское оружие перевесило: басурмане дрогнули и побежали.

Таким-то вот образом из-за тщеславного поступка Толерант Леопольдовича в сыру землю полегло немало русских воинов – и это знали все. Так что князь Ростовский имел все основания назвать Толерант Леопольдовича вороной, и тот был принужден переваривать эту неудобоваримую птицу (без особого, впрочем, аппетита) повесив нос, как середа на пятницу. А вокруг него, как бы рефреном к его мрачным мыслям, гремели голоса князей:

– Слава Святославу Владимировичу!

– Слава! Слава!

Подобно невидимым стрелам, эти возгласы ранили его сердце, переполненное жгучей гордыней. Растревоженные ею, из него высунули головы две незримые змеи. Имя одной из них была Обида, а второй – Зависть. Вместе с ними зашевелилась и третья – глубинная, потаенная, о которой не ведала ещё ни одна живая душа, и которой будет сказано в своем месте. Эти змеи язвили душу, туманили рассудок, и Толерант Леопольдович не вынес пытки. Он вскинул голову и грохнул кулаком по столу.

– Слава! Слава! – передразнил он собравшихся с красными, трясущимися от гнева щеками и застучал себя кулаком по груди: – Да что вы носитесь с этим Святославом Владимировичем, как дурень с писанной торбой? Да я, я один тысяч таких Святославов Владимировичей стою! Я – Толерант Леопольдович, брат великого князя Владимира Всеволодовича – стоял один на один против целой орды басурман! Я дрался с ними аки лев рыкающий, охраняя отчие рубежи, пока вы где-то там, на печах, сидели! А сколько моих добрых молодцев полегло костьми за Русь святую, так и не дожив до светлого часа победы? Сколько кровушки пролили мои полки? А где были все вы? Где?! Медлили! Выжидали! Смотрели, куда дело качнется. А как я уже почти одолел всех поганых – явились, не запылились! Пришли на разбор шапок, чтобы похитить мою победу! А теперь еще – и ворона!?

Толерант Леопольдович обвел князей пылающими глазами. И тут же наткнулся на ироничный взгляд Судислава Владимировича, князя Псковского.

– Ого! Так ты у нас теперь, выходит, самый главный герой и есть? – произнес он, хитро прищуривая око. – А мы все, значит, на печи сидели?

Он насмешливо качнул головой и с аппетитом вонзил зубы в запеченную баранью ножку.

– Ну да! – в тон ему, вставил и князь Новгородский. – Куда уж нам! Сидели на печи да блины ели, пока там Толерант Леопольдович один, аки лев рыкающий, басурман в капусту крошил!

Гости рассмеялись, вполне справедливо приняв эти слова за шутку. Ярослав Львович, воевода Киевский, топорща брови, произнёс, обращаясь к Толерант Леопольдовичу:

– Я вижу, хмель ударила тебе в голову, и ты сам не ведаешь, что несешь. Пошто поганишь нашу славу?

Владимир Всеволодович поднял ладонь:

– Не дело это, други мои, учинять распри в такой великий день! Для того ль я собрал вас за своим столом? Толерант Леопольдович, уйми свою гордыню, выпей кубок славы Святославу Владимировичу, сыну моему! Вспомни, что ты обязан ему жизнью. Негоже отвечать неблагодарностью на славное деяние. Иль не боишься ты, что Доля обернётся к тебе, за твою заносчивость, своей обратной стороной – Недолею?

– Знаю, знаю! – вскипел Толерант Леопольдович, гневно щетинясь. – Все вы тут против меня! А коли по Праву, коли по обычаям наших предков – то не я ль должен княжить в Переяславе, а не сидеть в Тмутаракани?

– Так не люб же ты Переяславцам, – напомнил брату великий князь. – Не пожелали они сажать тебя на княжение. Трижды присылали ко мне посольство, просили дать им сына моего, Святослава Владимировича. Али забыл уже?

– Как же забыть? – косо усмехнулся Толерант Леопольдович. – Отлично ведаю все ваши козни! Подговорили Переяславцев, что я их вольности отберу – вот они на вече горло и драли. 

– Ну да. Все кругом плохи – один ты хорош, – заметил князь Псковский.

– Смотри, – посуровел великий князь, – не погляжу, что брат мой. Подыми кубок…

Но Толерант Леопольдович уже вставал из-за стола:

– Не стану пить славу Святославу Владимировичу! Пируйте тут сами, без меня, а я завтра же ухожу к себе в Тмутаракань!

Продолжение 8. Появление Конфеткина

В гостях у Отона

–Ну-с, ты тоже святой и блаженный?

– Нет.

– Ну, так пей. Это вино дарует силу и разумение.

Иван угрюмо отодвинул предложенный ему кубок.

– Настоящие силу и разумение даруют лишь волшебные яблоки, – проронил он.

– Какие ещё яблоки?

Солдат задумчиво подкрутил свой ус. Слова о волшебных яблоках сорвались у него с языка нечаянно. Сейчас он был до того огорчен разлукой со своим другом Конфетой, что ему не хотелось ничего пояснять.

– Ну, так что там ещё за яблоки такие? – грозно блеснув очами, поторопил его Отон. – Сказывай, коли начал.

Иван вздохнул.       

– А вот послушай, о, великий солнечный царь. В краю, откуда я родом, растет волшебная яблоня. Ветви её доходят до самого неба, и уж какие на ней чудо-яблоки растут…

И Иван начал рассказывать о волшебной яблоне, и о том, как он попал в плен к бастардам, а от них – к красным карликами, и обо всем прочем, уже известном читателю. Царь внимал ему с любопытством. Когда же его рассказ подходил к концу, из чёрного зеркала появилась голова Сон-ра.

– Фу, – произнес паж, выбираясь из обители тьмы в царский чертог и отряхивая свое платье. И забубнил, кружась волчком:

В чёрных безднах странниц ночи

Проглядел я сини очи.

С гостем царевым блуждал,

Путь дороженьку искал

В беспредельной глубине,

У Лохматого на дне….

Отон бросил на него острый взгляд:

– Ну и? Нашел?

– Нашёл, нашёл, Ваше величество! И отвел этого молодца прямехонько к сундукам этих воровок, – сказал Сон-ра, прекратив кружение.

– Стало быть, ты полагаешь, что игрушка там?

– А где же ей ещё и быть? Больше и негде, – сказал гном с льстивой улыбкой опытного царедворца.

– А скажи-ка мне, мой верный паж, как ты считаешь, что произойдет с тем горемыкой, который осмелится прикоснуться к сокровищам этих ведьм?

– Вам ли не знать этого, Ваше сиятельство?

– Отвечай!

– Да уж лучше бы этому сорвиголове сунуть руку в клубок с ядовитыми змеями.

Иван порывисто вскочил со скамьи.

– Я должен идти на выручку своему другу!

– Фу ты, ну ты! Глянь-ка, Сон-ра! Еще один герой выискался. И что за народец нынче пошел такой непоседливый?

– Но мой друг находится в смертельной опасности! – воскликнул Иван, сжимая кулаки. – И как же, по-вашему, я могу сидеть тут, сложа руки?

– Сперва ты доскажешь мне свою историю, – сказал царь с какой-то странной улыбкой. – А там поглядим.

– А что произойдет за это время с моим мальчиком?

– Чему быть – того не миновать, – произнес Отон, с невозмутимым видом отхлебывая вино из своего кубка. – Разве не по своей доброй воле он отправился в обитель мрака?

– И, всё равно, я должен быть вместе с ним!

– Ты будешь там, где тебе повелю я, – сказал Отон, грозно сдвигая брови. – Или тебя постигнет участь Титанов, и тогда ты уже ничем не сможешь помочь своему приятелю.

– Но как же так, о, великий царь? А вдруг с Конфетой приключилась беда?

– А это мы сейчас поглядим. Лон-са! Подай-ка мне мой волшебный изумруд.

Второй паж взмахнул рукой, словно фокусник в цирке, и с поклоном протянул Отону большой зелёный камень.

– Ну-ка, ну-ка, – сказал Отон. – Поглядим… И где же этот рыцарь? Ага, вот он!  

Солнечный царь положил руку на столе так, что его ладонь, в которой он держал волшебный камень, была видна и Ивану. Солдат впился взором в зелёный кристалл. В нём он увидел своего друга. Конфеткин стоял на дне какой-то полой горы. Сверху, как бы в жерло кратера, сочился мутный свет. Неподалеку от рыцаря стояло два сундука, оббитых кованым железом. Конфеткин приблизился к одному из них и поднял крышку. Сундук был наполнен драгоценностями. Рыцарь протянул к ним руку.

– Вот он, момент истины! – провозгласил Отон. – Смотри, солдат! Увидев такие сокровища, всякий забудет о какой-то там тряпичной игрушке.

Конфета медленно отвел руку.

– Колеблется, – пояснил солнечный царь. – Ну, все равно: его судьба уже предрешена. Он ослеплен богатствами странниц ночи.

Царь повернул изумруд другой гранью, и Иван увидел в его глубине мрачное подземелье. На полу спало огромное мохнатое чудище. Над ним свисали с потолка чёрные клочья каких-то отвратительных тварей.

– Кто это?

– Странницы ночи. Сейчас они спят. Но как только твой друг коснется сокровищ – они учуют его и проснуться.

Царь чуть передвинул изумруд в ладони, выбирая новый ракурс и дал посмотреть в него своему гостю. Теперь в волшебном кристалле была видна гора, омываемая морем-океаном, и над ней стелились грязные полосы туч. Над морем нависал каменный карниз, с которого был прорублен крохотный вход в гору. Иван заглянул в проём и увидел каменные ступени лестницы, уводящие вниз. Его взгляд пробежал по ступенькам. Лестница оканчивалась стеной, в которой зиял проем. Иван заглянул в него и увидел каменную складку в полой горе, похожую на изгиб большой шторы. Что там, за этой каменной шторой? Он вытянул шею, и… Отон чуть изменил наклон кристалла.

И снова перед Иваном возникла пещера, и у сундука с сокровищами стоял его друг Конфета, и на его лбу лежала тень глубоких раздумий.

Конфеткин медлил.

Коснется ли рука его товарища сокровищ странниц ночи?

Его друг простер руку над сундуком, и… Отон отнял ладонь с волшебным кристаллом, сунул его в карман плаща и сказал:

– Итак, с твоим приятелем всё кончено. Сейчас он дотронется до драгоценностей – и к нему слетятся все твари из бездн мрака. Так что спасения ему нет.

– О царь! О, великий солнечный царь! Позволь мне прийти ему на помощь!

Тонкие губы царя тронула снисходительная улыбка:

– А зачем? Чтобы разделить его участь? Твой друг пошел на верную гибель, и это – его выбор. Но почему ты – существо другого мира – должен следовать за ним? Ему ведь всё равно уже ничем не поможешь, а себя – лишь погубишь. Тебе это надо? Или, может быть, это надо ему?

– Это надо мне, – сказал солдат.

– Зачем?

– Чтобы остаться человеком!                                                                                            

– Красивые слова! – сказал Отон. – Но что стоит за ними? Давай рассуждать здраво. У тебя дома остались жена и дети. Ты что же, желаешь оставить детей сиротами, а жену – вдовой? Во имя чего эта бессмысленная жертва?

– Во имя воинского долга! И во имя дружбы!

– Слова! Слова!

– Нет, не слова, – с жаром возразил царю солдат. – В краю, откуда я явился, существует такое понятие, как воинская доблесть! И нет для воина большей чести, чем сложить голову за други своя.

– А у меня к тебе другое предложение имеется, мил-человек, – усмехнулся Отон, прихлебывая вино из кубка. – Голова-то у тебя, небось, одна, не так ли? Запасной ведь нету. А друзей – валом. И на всех, поди, голов не напасешься. Так вот, если ты правильно себя поведешь – то сможешь не только сберечь свою жизнь, но и воротиться на родину. И, заметь себе, никто не посмеет упрекнуть тебя в трусости. Всякий благоразумный человек скажет, что ты поступил мудро. Подумай же об этом.

– Я уже подумал.

Царь властным жестом вскинул руку, унизанную драгоценными перстнями:

– Не спеши! Сначала выслушай моё предложение.

Три года ты будешь служить мне верой и правдой. Играть со мной в кости, рассказывать мне всякие забавные истории. И, когда выйдет срок, ты уплывешь в страну Титанов. При этом я снабжу тебя подробной картой, с помощью которой ты сумеешь пройти через страну рогатых карликов и выйти к Лысой горе. Там тебя будет ожидать мой человек. Он проведет тебя через страну Бастардов, до чёртова распадка. А уж оттуда, я думаю, ты и сам сумеешь добраться домой. Ну как, идет?

Где-то звякнул колокольчик.

– Кто там? – проворчал Отон.

– Ее величество Селена, – раздался невесть откуда торжественный глас, сопровождаемый глухим раскатом грома.

И тотчас в одном из чёрных зеркал появилась дама в золотистой накидке. У неё были тонкие, бледные черты лица, а с головы, обрамленной волнистыми прядями льняных волос, ниспадала на плечи воздушная фата, закрепленная на макушке золотым обручем. Дама величаво подплыла к трону царя, и за ней, подобно маленьким звездочкам, следовали три девушки в зелёных одеяниях.

– Слава тебе, о, мой великий царственный брат, – певучим голосом произнесла Селена, усаживаясь за стол по правую руку от Отона и расправляя складки своего пышного платья. – Я вижу, у тебя гость?

Девушки, сопровождающие свою повелительницу, остались стоять у неё за спиной.

– Да. Заглянул вот, мил-человек из иных сфер, на огонек к старику. А ты, я погляжу, все хорошеешь, сестренка?

– Я – лишь отражение твоего величия, купающееся в лучах твоей славы, о, мой блистательный солнечный брат, – скромно ответила Селена.

От нее исходило какое-то томное, неповторимое очарование, обволакивающее душу. Солдат потупился. Отон бросил на Лон-са острый взгляд, и тотчас перед Селеной возник кубок, наполненный вином, и появились блюда со сластями и орехами.

– Но почему твой гость ничего не ест и не пьет? – завораживающим голосом произнесла сестра Отона, и посмотрела на Ивана глубоким обжигающим взглядом. Солдата бросило в жар. Отон усмехнулся.

– Да всё как-то не было подходящего повода. Но сейчас, я думаю, он не откажется выпить с нами, – с этими словами царь поднял кубок. – За мою красавицу-сестру, божественную Селену!

Как тут было не выпить?

Иван протянул руку к кубку, поднялся из-за стола, и царский чертог огласил звон целующихся бокалов. Солдат осушил свой кубок до дна и снова сел на скамью. Вино оказалось довольно приятным на вкус. В его груди разлились волны хмельного тепла, оно поползло в голову, окутывая сознание сладостным дурманом. После выпитого зелья Селена показалось Ивану ещё прекрасней.

Красавица томно улыбнулась солдату и обратилась к брату:

– Представь же мне своего гостя.

– Это Иван, – сказал Отон, и солдат в почтительном поклоне склонил голову перед божественной дамой. – Он приплыл к нам вместе с Титанами.

– Но ведь он не Титан?

– О, нет. Наш гость из верхних миров. А у титанов был в плену, но сбежал от них с помощью одного ловкого парня.

– И надолго вы к нам, Ваня?                                          

Солдат сдвинул плечами. На его губах играла блаженная улыбка. Думы о Конфеткине, о своей далёкой родине, жене и детях отступили куда-то на задний план.

– Он еще не решил, – сказал царь. – У него дела к Странницам Ночи.

Из бездонных очей Селены струился бледный, завораживающий свет, и в душе солдата подняли головы доселе спящие змеи. Они стали сосать его сердце. Щемящая, сладострастная тоска по этой луноликой царевне овладела храбрым воином.

– В таком случае, выпьем ещё, – предложила Селена. – Ведь истина, как утверждают мудрецы, лежит на дне бокала.

Лон-са наполнил кубки. После нового возлияния предложение Отона послужить у него три года перестало казаться Ивану таким уж неприемлемым. Неотразимая Селена влекла его к себе всё сильней, и он уже был готов повиноваться любому её капризу.

– Что-то скучновато у тебя за столом, – сказала царица. – Где же твои паяцы, брат?

Она взяла из блюда золотистый орешек и отправила его в свой нежный чувственный ротик. Царь хлопнул в ладоши:

– Гей, гей, мои шуты!

Из черных провалов зазеркалья в царский чертог посыпались разные твари. Первым, сверкая зелёными глазами, выпрыгнул рыжий пушистый кот. За ним, хлопая крыльями, вылетел золотистый петух. Громко квакнув, из черноты зеркала вывалилась на пол жаба. За нею, весело хрюкая и виляя коротким хвостиком, в пиршественный зал ворвалась раскормленная свинья.

Удалая компания расселась на другом конце стола, и Иван увидел, как кот превратился в огненно рыжего дурачину, петух сделался казаком с малиновым гребешком на бритой голове, жаба обернулась зеленым прыщеватым мужланом, а свинья стала дородным господином в цилиндре и звездно-полосатой жилетке.

– Подать вина артистам! – распорядился Отон.

Лон-са наполнил кубки вновь прибывшим гостям, расставил перед ними блюда с мясом. Паяцы выпили за здравие царя и его луноликой сестры. Господин в жилетке ударил в бубен, и шутовская компания запела, размахивая кубками:

Гей! Гей! Гей!

Отон созвал друзей.

Кота, свинью, петуха,

И жабу – ха-ха! ха-ха!

Недостает у стола,

Лишь одного осла.

Том, том, том…

Кто хочет стать ослом?

– Ну? Хочешь стать моим осликом, и развлекать меня на моих пиршествах? – спросила Селена, глядя на Ивана ласковыми глазами.

– Да! – воскликнул Иван, пылая страстью к царевне. – Да, да! Я хочу стать твоим осликом, кем угодно, лишь бы лицезреть тебя, о, прекрасная Селена!

Царевна засмеялась. Шуты запели, размахивая кубками:

Том, том, том,

Солдат решил стать ослом.

Иван подхватил:

Бом, бом, бом,

Я буду чудесным ослом!

Перед глазами у него все поплыло. Лица сидящих напротив шутов стали троиться, и уже непонятно было, кто сидит перед ним – господин в жилетке, или раскормленная свинья? Петух с золотистым гребешком, или казак? Иван махнул рукой, разгоняя наваждение. Жаба квакнула, раздувая грудную клетку. Кот утер нос пушистой лапой и крикнул «мяу!» Солдат погрузил руку в блюдо с мясом, и вдруг почувствовал на себе незримый взгляд небесной царицы, проникающий в самое сердце.

– Что ж это ты, Ваня? – зашелестел в его сердце её укоризненный голос. – Твой друг подвергается смертельной опасности, а ты тут сидишь, пируешь?

Пунцовая волна стыда залила лицо, шею солдата, и его охватило горькое раскаяние. «Прости, царевна, бес попутал!» – взмолился Иван в сердце своем. Он грохнул кулаком по столу:

– Я иду!

– Куда? – пытливо прищурился Отон.

– К своему другу, Конфете!

– А если я превращу тебя в истукана?

–Э! Семь бед – один ответ! – отмахнулся солдат. – Воля твоя, о великий солнечный царь, но больше меня здесь ничто не удержит.

Иван решительно поднялся на ноги. Они налились тяжестью, и его слегка покачивало от тяжёлого царского вина. Отон посмотрел на своего подвыпившего гостя с добродушной улыбкой.

– Ну, что ж, будь по-твоему, солдат. Ступай, коли так решил. Сон-ра, проводи-ка гостя, сам ведаешь куда.

Паж, низко кланяясь, сделал приглашающий жест рукой. Солдат не вполне твердой поступью двинулся за своим провожатым, и тут за его спиной раздался голос солнечного царя:

– Погодь-ка, Ваня!

Воин обернулся. Отон держал в ладони маленький пурпурный мячик.

– Вот, возьми на память. Авось пригодится.

Теперь он смотрел на воина с нескрываемой симпатией.

– Что это?

– Малая толика моей силы. Если это бисово племя станет слишком уж вам досаждать – брось им этот мячик и крикни: «Подарок Отона!»

Продолжение 33 Вознесение