Буранбай сидел на камне у потухающего костерка, угрюмый и злой, как тысяча шайтанов. Весь день он рыскал по приграничным степям во главе своего конного отряда – да так и остался ни с чем.

Куда же подевались все соколоты?

Их деревни пусты, либо сожжены, а поля заросли сорной травой. Их дозорные стоят на курганах и, лишь завидят врага – тут же оповещают об этом всех своих соплеменников и те устремляются в леса, или же в города под защиту крепостных стен.

А что может сделать он с горсткой юных смельчаков?

Идти на городские стены?

А и в леса ведь тоже не ткнешься – в них очень легко угодить в засаду. Кыпчакский  воин хорош в бою, когда он на коне, в своей родной степи. Но пеший, на ограниченном пространстве, он уступает русскому воителю по всем статьям. К тому же, леса нынче наводнены лесными братьями. Проклятые ланцепупы! Неуловимые нелюди! Они засели под землей в своих потаенных норах, и ты можешь ходить над их головами, даже и не подозревая об этом. Их секреты рассредоточены едва ли не под каждым кустиком, и чужака они замечают издалека. И глазом не успеешь мигнуть, как они навалятся на твой отряд всем скопом и порубают его в капусту своими топориками.

И что же делать? Возвращаться на стойбище с пустыми руками?

Щенок! Еще молоко на губах не обсохло! – вот что скажут тогда о нём испытанные в боях воины, перемигиваясь за его спиной.

А что подумает о нем Агагюль?

При мысли об этой красавице кровь вскипела в жилах Буранбая, а грудь стеснило так, что ему стало тяжело дышать. Он вскочил с камня и пошел к Волчьей реке, протекавшей впереди за редкими деревцами.

Он остановился на берегу и стал глядеть на её темные воды, а его мысли уносились лишь к ней… к ней одной.

Ах, Агагюль, Агагюль! Сколько бессонных ночей провел он, мечтая о ней! И чего же он только не вытворял с этой красоткой в своем ненасытном воображении!

Но – увы! пока только лишь в воображении…

Ведь ему нет и шестнадцати лет, и легкий пушок едва только начал пробиваться на его мальчишеских скулах, а ей – уже целых семнадцать, и в её кувшине торчит тридцать девять стрел!

Когда-то и он вонзит свою стрелу в её кувшин! И сделает это с превеликим удовольствием, уж вы поверьте!

Ибо каждый мужчина из рода бори[1], если ему вдруг приспичит, имеет исконное право воткнуть копье у кибитки любой женщины своего племени, а потом войти к ней и совокупиться в полное свое удовольствие. А если мужчина познает какую-либо женщину впервые – он должен принести ей в дар свою стрелу. Таковы священные обычаи предков, и нарушить их не позволено никому. И чем больше стрел собрано в кувшине у женщины – тем более она уважаема среди своих соплеменников: ведь ей отдают предпочтение! Значит, она красивее и лучше других!

Однако же обладание кыпчакской женщиной – это привилегия исключительно воина, мужчины, того, кто может показать своим соплеменникам голову убитого им врага. И до тех пор ты – мальчик, хотя бы тебе стукнуло уже и сто лет.

А мальчик не смеет прикасаться к женщине. Таковы законы предков.

И когда пируют воины его племени – мальчик сидит в углу, опустив очи долу, словно девица, да только слушает, о чем толкуют между собой доблестные мужи. Сам же он не смеет принимать участия в их разговорах и пить с ними вино.

Нет, сперва надобно раздобыть череп человека или, на худой конец, ланцепупа, сделать из него пиршественную чашу, и лишь затем… Богатые воины покрывают свои чаши золотом и очень гордятся этим. И каждый из них может поведать о том, когда и при каких обстоятельствах он сразил своего врага.

А чем может похвалиться он, Буранбай?

У его дяди есть несколько чаш, отделанных сусальным золотом. У отца – великолепная посудина из черепа его родного брата, хана Кончака, которого он убил в борьбе за власть, заманив в хитроумную ловушку. А когда его деду, Шаракуну, было пятнадцать лет, он уже снял свой первый скальп с головы какого-то соколота.

Да, скальп – стоящая вещь!

Мужчины их племени высушивают скальпы на солнце и их дубленную кожу используют в качестве полотенца. Чем больше таких полотенец приторочено к седлу воина, тем большим почётом он пользуется в своем народе. Недаром ведь старинная половецкая поговорка гласит: «Женщина гордится своими стрелами в кувшине, а мужчина – рушниками у седла». 

В последнее время пошла новая мода: на колчаны из кожи человеческих рук. Они, конечно, не столь удобны, как обычные, но иметь их считается особенным шиком среди удалой молодежи из племени ель-борилей[2].

И он, Буранбай, непременно должен сделать себе такой колчан! И из него он достанет свою стрелу и поднесет ее в дар прекрасной Агагюль…

О, Агагюль, Агагюль… Какая же ты сладкая, желанная!

Буранбай смотрел на плавное течение реки в густеющих сумерках и мысли его уносились далеко, далеко…

И не ведомо ему, что по этой реке плывут в ночи три человекомуравья – те самые ланцепупы, что отправились с Конфеткиным на хутор близ Диканьки и которые были атакованы на Потерянном озере крылатыми существами.  Радуясь тому, что так легко отделались, посланцы Анабелы решили воротиться назад, в Васильки, но впотьмах заплутали и свернули не в ту протоку. Всю ночь гребли они по неизвестной им речушке, сменяя друг друга, и к утру пристали к берегу.

…Всплыла луна, освещая реку серебристым светом. Буранбай задрал голову и завыл по-волчьи, как это делал перед сражением его отец.

Некоторое время стояла тишина. И вдруг раздался протяжный волчий вой.

Бори откликнулся! В груди Буранбая воскресла надежда.

Он вернулся к товарищам. Проверил, хорошо ли привязаны кони к деревцам, выставил охрану у лагеря и улегся спать на овчину у догорающего костерка.

Первые лучи солнца еще не заскользили над рекой – а он уже был на ногах. Буранбай сразу учуял слабый запах дыма от костра. Сердце юноши взволновано застучало.

Он тронул за плечо спящего Карабека. Легкий на подъем приятель бесшумно вскочил на ноги, и Буранбай дал ему знак взять оружие и следовать за ним.

Словно бори, крался Буранбай берегом реки на едва слышный запах дыма. За ним бесшумной тенью следовал Карабек.

Но чу! Буранбай замер и вскинул руку: готовься! Карабек застыл за его плечом.

На лужайке, у тлеющего костерка, лежали три фигуры. У берега темнела лодка, привязанная к вербе. Очевидно, спавшие на земле, кто бы они ни были, приплыли на ней.

Буранбай вынул из ножен саблю и кинулся к спящим. Один из них, очевидно, услышал шум и стал подниматься – но было поздно. Кривое лезвие блеснуло в воздухе, и рыжеволосая голова слетела с плеч.

Второй ланцепуп тоже начал вставать. Он уже поднялся на одно колено, когда в воздухе тонко пропела стрела Карабека и пронзила ему сердце.

Оставался третий. Он спал, как убитый, и на его устах расплылась блаженная улыбка. Буранбай отсек ему голову. Дурачьё, подумал он, дрыхнут без задних ног, не выставили даже караул!

Он поднял за волосы отсеченные головы. Это были ланцепупы!

Его охватила пьянящая радость, и он стал осматривать свою добычу при блеклом свете занимающего утра.

Ну вот! Теперь он – воин! Свирепый, кровожадный волк!                             

Он достал нож и умело снял скальпы с голов убитых им врагов. Затем отсек им руки и содрал с них еще теплую кожу: отличные выйдут сагайдаки! Он радовался своему успеху, как ребенок. Плечи его горделиво распрямились, и грудь выгнулась колесом, а на устах играла самодовольная улыбка. Он – воин! Воин! И уж теперь-то он с полным правом вонзит свое копье в кувшин Агагюль – уж можете не сомневаться в этом!

Между тем Карабек свежевал тело своего человекомуравья – так мясник разделывает тушу барана или свиньи.

Забрав трофеи, друзья вернулись в стан – наполненные самодовольством по самые колпаки. 

Продолжение 25. Ультиматум

1 из рода бори – из рода волков.

2 Ель-борили – народ волка.

Комиссар нашел себе свободное место и опустился на пол камеры, набитой заключенными. В ней было сыро и холодно. Двое мальчишек неподалеку от него – лет, наверное, по тринадцати – играли в нехитрую игру. Один из них был круглолицый, весноватый, с коротко стриженными русыми волосами и простодушными фиалковыми глазами, а другой – смуглый, шустрый и с вытянутым, как луна на ущербе, лицом.

– В лесу был? – спрашивал тёмноглазый.

– Был, – с протяжной медлительностью отвечал весноватый.

– Волков видел?

– Видел.

– Боялся?

– Не-а.

Тот, кто задавал вопросы, резко взмахнул рукой перед лицом своего товарища, но последний и глазом не мигнул. Он смотрел перед собой ясными очами и добродушно улыбался – значит, волков не испугался.

– А ты как попал сюда? – спросил черноглазый.

– В облаву угодил… – сказал веснушчатый. – Иду домой с рыбалки – когда глядь: передо мной ланцепупы как из-под земли выросли! Я – шмыг во двор, в другой. Хотел уйти огородами, да поймали, гады.

– А сам-то откель будешь?

– С Причальной я. А ты?

– С Овражной…

Конфеткин запомнил названия этих улиц.

Хорошо, что его поместили не в одиночку, подумал он. В общем бараке повеселее, да и проще освоиться в этом чудном мире.

Неподалеку от них какой-то мужичок с окладистой бородой степенно повествовал:

– А я же тогда ещё вот таким вот шкетом был. И бабушка Лёля – пусть земля ей будет пухом! – нам обо всём том и баяла!

– И о чём же это она вам, интересно знать, баяла, а? – спросила какая-то малявка писклявым голоском.

Похоже, здесь был какой-то пересыльный пункт, куда свозили всех подряд – и кривых и хромых, всех тех, кто мог вызвать хоть какое-то подозрение. Основной контингент – подростки и детвора, взрослых почти не было видно…

Изображая из себя любопытного простака, Конфеткин подсел поближе к дядьке.

– А то и баяла, – вел тот неторопливую речь. ­– Всё, как есть, нам расписала. Бывало, сядет под вечер у своей хаты на завалинке, и сидит, на солнышке старые косточки греет. Ну, а мы-то, ребятня голопузая, вокруг нее и вьемся, словно пчелы вокруг меда. И давай к ней приставать: «Бабушка Леля, а, бабушка Леля, расскажи, мол, да расскажи нам сказку!» Ну, она и поведёт речь про старину. Как купец Данило за семь морей ходил; про бабу Йогу и Кощея бессмертного, да про Змея Горыныча и Илью Муромца. А нам-то, малышне, только того и подавай – сидим, рты разинув, слушаем. Вот как-то раз я ей и говорю:

– Бабушка Лель, а, бабушка Лель, так ведь то всё дела-т стародавние. А вот, кабы знать, что нам Доля сейчас прядет?

Опустила бабушка Лёля руку на мою кудряву головку, погладила её, да и вздыхает печально:

– Эх, деточка ты моя милая! Лучше б тебе того и не ведать.

– Это почему же, не ведать, а, бабушка? – пытаю я у нее.

А она мне и отвечает:

– Да потому, что лихие времена грядут на землю русскую…  Много, много бед доведётся ей испытать.

Рассказчик приумолк, кашлянул в горсть руки, призадумался.

– И что же она потом сказывала? – нетерпеливо подогнал писклявый голосок.

Дядька пошевелился, вздохнул печально…

– Хе-хе! Говорила, наступят недобрые времена, и начнут люди забывать заветы своих отцов, и охладеет в них любовь, и сердца их ожесточатся. И пойдёт тогда войной брат на брата, и вспыхнут между ними разные междоусобицы; и начнут они лить почем зря кровушку русскую. И разгневается за то на древнюю Лебедию Господь Вседержитель. И, дабы вразумить народ свой, пошлет испить чашу таких испытаний, каких ещё доселе не видывала наша Земля. И приплывет в те дни по морю-океяну из далеких северных стран колдун окаянный, Гарольд Меченный! И будет у него на лбу клякса черная, а на плечах-то – пара ядовитых змей стоять. И кого укусят те змеи поганые – тот тотчас замертво и падет. И предрекала мне бабушка Леля, что привезет с собою заморский гад семь чёрных воронов, и будут они летать над городами да весями, да все высматривать и выведывать, и накликивать беды-злосчастья на святую Русь. И станут воины злого волшебника грабить и убивать невинных жён да деточек. И создаст в те дни Гарольд Ланцепуп ланцепупов из лесных муравьев – по образу и подобию своему создаст он их; и будут они такие же злобные, как и он, и обликом с людьми схожими, да только росточком поменьше выйдут. И расплодятся они по всей Земле Русской, и будет их видимо-невидимо – как рыб в океане. И начнут они притеснять русский народ. А чтобы управлять этими тварями, слепит он из красной глины куклу огромную, превыше самой высокой сосны, и обожжет её в печи огненной, и искусно раскрасит красками, и вдохнет в нее свой дух поганый. И оживёт та кукла, и наречет ей волшебник имя – Голем Кимберли…

Рассказчик устремил недвижный взор куда сквозь стену барака – быть может, вспоминал свою покойную бабушку Лёлю… Все ожидали продолжения рассказа, затаив дыхание.

– Ну, и что же потом-то? – не выдержал кто-то их ребятни.

– А потом возгордится его Голем, и вознесет свой нос превыше облаков, и восстанет на своего создателя. И тогда Гарольд Меченный убьет Кимберли, и сотворит других кукол, поменьше ростом – те уже как журавли будут, которыми воду из колодцев качают. И наречет он их подголемами…

– А про зеркало волшебное бабушка Лёля сказывала? – не утерпел писклявый.

– А то. И про зеркало, и про то, как увидит колдун в нём Людмилу, и влюбится в неё, как мальчишка – про всё, про всё как есть, сказывала. И что сын великого князя, Святослав Владимирович, к тому времени будет уже повенчан с Людмилою, и всё будет готово их свадьбе, а его дядя, Толерант Леопольдович, станет завидовать ему и пойдет на него войной с ханом Боняком. А мы-то, дурачье голопузое, тогда ей ещё не верили и потешались над ней: Гы-гы! да Га-га! Думали, бабушка Лёля нам новую сказку сочиняет. А потом как сам-то увидел энтих ланцепупов своими собственными глазами…

– И как же вы их увидели, дядя? Расскажите!

– Ну, мне тогда, считай, уж годков тринадцать было. И жили мы в те времена в Белозерке, у самого Киева. И вот пошел я как-то раз с сестрёнкой в лес по грибы. Она, слышь, волнушки с груздями в лукошко собирает, а я вскарабкался на яблоню, и хотел нарвать лесных яблочек… Когда глядь сквозь ветви: батюшки-светы! выходит на опушку какой-то мерзкий старикан. И череп-то у него лысый и зеленый, ровно у жабы, а на нём – пятно в ладонь, как бы метка бесовская, аж на лоб опускается. А на плечах-то змеи стоят! И вот подходит этот упырь к муравейнику, протягивает над ним руку и лопочет что-то на своём чудном наречии, и прямо у меня на глазах муравьи начинают расти, расти, и превращаться в маленьких людей. Я с перепугу чуть было с яблони не рухнул; уж и сам не знаю, как соскользнул вниз, схватил сестрицу за руку и – айда оттуда!

В бараке нависла тишина – тяжелая, зловещая…

– Да-а! – протянул кто-то.

– А про заходняк бабушка Лёля баяла?

– А то…

– И что же она баяла, а?

– А вот послушайте, детки, да на ус мотайте… Посадит меня, бывало, бабушка Лёля перед собой на стул, палец к моему носу приставит, и молвит: «Запомни, Данила! Запад и Западня – эти слова из одного корня растут. Берегись западных ветров!»

– А вы?

– А что я? Сижу, да глазами клипаю. Мал я ещё тогда был, детки, и её слова были сокрыты от меня.

– А про целовальников говорила?

– И про целовальников, холуев этих поганых, и про летающих человекомуравьёв, и про товарища Кинга, и про бабу-ягу, проклятую – обо всём как есть сказывала. 

– Про какую бабу-ягу?

– Да про Гайтану, вдову чёрную, не к ночи будь сказано, и про все её делишки богомерзкие.

– А про Спасителя?

– И про Спасителя.

– И что же, интересно знать, она вам об нашем Спасителе сообчала?

– А то и сообчала! Сказывала мне бабушка Лёля, что много зол доведется претерпеть народу Русскому за то, что отпал он от Господа Бога нашего, Вседержителя, и стал жить по-своему глупому разумению, да по своей прихоти. И восплачет тогда земля русская от неслыханных бед! И переполнится Чаша Слёз, сокрытая в неведом мире. И умилосердится в те дни Господь, и пошлет нам Спасителя, отрока смелого из грядущих времен. И приплывет он в челноке из Чаши Слёз, и пройдет по земле русской, оберегаемый Богом и его ангелами. И выпьет он яйцо лебединое, и вызволит из неволи князя Святослава Владимировича, и взойдут они по дуге-радуге на священную гору Меру, и зачерпнет Спаситель наш живой воды из священного озера Тили-тили, и напоит ею всю Русь Святую. И сгинет в тот час вся нечисть, как дым, и развеются чары бесовские, и оживут мертвецы, и люди обретут свой прежний облик. И будут они жить в мире и чистосердечии, как и в прежние времена, по заветам своих пращуров. А которые не захотят испить живой воды – так и останутся мертвяками на веки вечные.

– И когда же это произойдёт?

– Скоро, скоро, дети мои! Предсказала мне бабушка Лёля, что будет явлено тогда знамение в небесах, то есть перед самым приходом мессии: вспыхнут, мол, в небе три чудных солнца, и будут плясать они на нём огненные танцы, и их чудный свет узрят все просветленные души. Но злой колдун эти знамения увидеть не сможет, потому как очи его будут погружены во тьму. Однако о Спасителе он будет наслышан, только время его появления будет сокрыто от него. И прикажет он тогда хватать всех мальцов без разбору, и станут отвозить их к нему в Киев, и будет он допрашивать их там и превращать их в поросят.

Воцарилось молчание.

– А вы-то сами эти знамения видели, дядя?

– Видел.

– Значит, скоро уже?

– Скоро, братцы, скоро конец.

– И что ж это выходит? – раздался дрожащий от страха голосок. – Кабы не этот самый Герой из Чаши слёз – сидеть б нам нынче по домам, на тёплых печах, и не томиться в этом остроге?

– Выходит, так…

– И, стало быть, это из-за нашего Спасителя мы попадем к волшебнику на вертел?

– А, мошет, враки вше это!? – прошелестел шепелявый голосок.

– Что – враки?

– Да всё. Все эти рошказни про шпасителя мира. И про то, что жлой волшебник превращает людей в швиней?

– Ага! Враки! Конечно! А зачем же тогда, скажи-ка нам, нас схватили ланцепупы? Что мы такого им сделали? И куда они нас увозят – да так, что всё исчезают бесследно?

В углу захныкал маленький мальчуган:

– Ма-моч-ка! Я не хочу на вертел… Я домой хочу, к маме!

– Цыц! Распустил тут нюни… – строго одёрнул его какой-то подросток.

Внимание узников снова переключилось на рассказчика.

– И когда же этот Спаситель даст нам живой воды? Мочи терпеть нет всю эту нечисть!

Дядька окинул Конфеткина лукавым взглядом и вроде бы даже как подмигнул ему.

– Крепитесь, – сказал он, отводя взгляд от комиссара. – Скоро. Уже скоро.

– А, что, хлопцы, если этот герой уже приплыл из Чаши Слёз? – спросил один паренёк.

– И даже сидит тут, среди нас? – подхватил второй.

– И, как ни в чём ни бывало, слушает нашу говорильню! – присовокупил третий.

Ребята стали переглядываться.

– Может быть, это ты?

– Или ты?

Никто не обращал внимания на комиссара Конфеткина. Всем почему-то казалось: объявись среди них Спаситель Мира – и уж они-то точно бы распознали его.

Продолжение 17. Накануне