Это случилось в конце октября далекого уже теперь 1967 года.

Тосик шагал мимо здания судомеханического техникума своей смешной подпрыгивающей походкой с какой-то девчонкой. Первым сие великое чудо узрел Зубрун.

– Парни, глядите! – произнес он, стоя у окна.

Мы сгрудились около него, и с высоты второго этажа, на котором находилась наша комната, увидели эту поразительную картину.

– Ух, ты! – изумился Шпингалет. – Вот это да!

Лицо у него вытянулось, словно он увидел за окном космических пришельцев. И вот тогда-то с уст Симы-беллетриста и сорвалась эта фраза, ставшая впоследствии крылатой:

– Гляди-ка… Половой гигант!

С тех пор эта кличка намертво приклеилась к Тосику – как кожа к телу: «Половой гигант!»

Позже появились вариации: «Половой маньяк», «Половой гангстер» и прочие.

Причины этих саркастических выпадов в адрес Тосика коренились в его нескладном облике и чудаковатом характере – с одной стороны, и в нашем юношеском жестокосердии – с другой.

Вообразите себе такую картину: на каком-нибудь пустыре – израненная ворона, привязанная к колышку. А напротив нее – шайка сорванцов без Царя в голове, и они швыряют в нее камни, состязаясь в меткости. Так вот, израненная ворона – это и есть Тосик Лапкин. А безмозглые сорванцы – мы, его однокурсники.

Итак, привожу имена главных истязателей этой жертвы: Шпингалет, Сима-беллетрист, Витя Баюшки-баю, Емеля, Никита, и я – Иуда, отрекшийся от своего товарища.

Много воды утекло с тех пор, много событий промелькнуло в моей жизни, но образ бедного Тосика и по сей день стоит перед моими внутренними очами так живо и ясно, словно все это происходило лишь только вчера.

Точно наяву, вижу я перед собой это молочно-белое, удлиненное лицо с большими лучезарными глазами – добрыми, наивными, мечтательными глазами нескладного юноши, осененными пушистыми кукольными ресницами; вижу его скошенный узкий лоб под короткой косой челкой, разделенной пробором надвое. И его широкий, немного тяжеловатый подбородок с ямочкой посередине, и тонкие бледные губы, и крючковатый нос, служивший предметом постоянных насмешек наших записных остряков.

В те времена у нас в моде были расклешенные брючки с высоким широким поясом – разумеется, шившиеся на заказ. Рубахи носили приталенные, туфли – остроносые, на высоких каблуках, а пиджаки – длиннополые. Одежда Тосика резко диссонировала с шаблонами тогдашней моды.

Во все времена года на нем болтались подстреленные мешковатые брюки мышиного цвета. Пиджачишко достался ему, наверное, еще от прадедушки. Ботинки – порыжелые, тупорылые, никогда не видавшие щетки, быть может, были бы и уместны в каком-нибудь коровнике, но никак не «катили» на наших городских мостовых.

Особо комичное зрелище являл собой Тосик на уроках физкультуры.

Был он чуть выше среднего роста, сутулый, ширококостный, с длинными худыми руками и выпирающими ключицами, которые так и тянуло пощупать руками. Спортивную форму ему заменяли черные «семейные» трусы (причем с одной из солп свисала, едва ли не до пола, распустившаяся нитка); некогда белая майка побурела от грязи, и в ее глубоком вырезе чернел клин загара, в точности соответствующий очертаниям открытого ворота его летней рубахи. Руки от локтей, где окачивались ее рукава, по той же причине казались как бы облаченными в темные перчатки. Все это указывало на то, что даже в самые жаркие летние дни Тосик не загорал и не ходил купаться на речку.

Итак, все ребята – ловкие, подвижные, в спортивных трусиках и майках – шумною ватагой носятся по спортзалу, играя в ручной мяч или же баскетбол. Лишь один Тосик, в своих длинных черных трусах, бестолково снует по площадке, высоко поднимая ноги, как цапля на болоте. Кто-нибудь из шутников и крикнет:

– Тосс! Держи пас!

И резко бросит ему мяч, метя в лицо.

Лапкин неуклюже взмахнет руками, присядет, или же шарахнется в сторону, и по залу прокатится дружный смех:

– Что же ты не ловишь пас?

– Испортил такой мяч, корова!

Впрочем, внешний вид «Лапы» – это только цветочки! Был он знатным оригиналом и в иных смыслах: в «клетку» на танцульки с нами не ходил, участия в студенческих попойках не принимал, ругаться матом не умел совершенно! И даже более того! когда при нем кто-то начинал материться, или рассказывать какой-нибудь сальный анекдот, Лапкин зажимал уши пальцами, а то и попросту сбегал. Так что некоторые умники уже и специально принимались крыть матом и пошлить в его присутствии.

Ну, и был ли он после всего этого не марсианин? Не какой-то пришелец с иных галактик в глазах тогдашней «продвинутой» молодежи?

Этот чудак-человек явился к нам из Ельца (быть может, и впрямь прилетел на летающей тарелке?) И, сдав экзамены, первым долгом обошел все улицы Херсона, составляя карту города. Через месяц он уже знал его, как свои пять пальцев и писал письмо другу в Елец (очевидно, такому же Марсианину, как и он сам) начинавшееся словами: «Дорогой сэр!»

Нашим Штирлицам удалось ознакомиться с содержанием этого послания.
В письме «дорогому сэру» Тосик описывал достопримечательности Херсона, повествовал об истории нашего края, делился этнографическими впечатлениями – одним словом, это было нечто вроде путевых заметок Миклухи Маклая…

Другое письмо он начинал словами: «Дорогая моя мамочка!»

К несчастью для Тосика, оно тоже не осталась тайной для наших острословов, и они стали поддразнивать его, кривляясь и мурлыкая елейными голосками: «Дорогая моя мамочка! Пишет тебе твой маменькин сыночек, Тосик…»

Короче сказать, над Лапкиным насмехались, его пародировали, о нем сочиняли анекдоты. А после той злосчастной прогулки с девушкой под окнами нашей комнаты, из-под пера Беллетриста вышел колкий рассказец под названием: «Половой гигант». Начинался он так.

«Была тихая лунная ночь… Половой гигант вышел на охоту. Он шел по кладбищу упругой подпрыгивающей походкой, зорко всматриваясь в ночную тьму в поисках очередной жертвы…»

Понятно, это была белиберда несусветная и, тем не менее, она имела успех в среде наших зубоскалов. Вдохновленный этим успехом, Сима, в соавторстве с Витей Баюшки-баю, Шпингалетом и Булочкиным, написал новую ахинею. В ней Тосик, облаченный в смокинг с бабочкой, сидел в фешенебельном ресторане с некой кралей, звонко стучал вилкой по тарелке и кричал пьяным голосом: «Официант, счет!» Но венцом его художественной мысли явилось подметное письмецо, накарябанное Лапкину от имени некой влюбленной в него девицы – своего рода, письмо Татьяны Лариной Евгению Онегину. Воспроизвожу эту галиматью по памяти.

«Дорогой Тосик!

Ты, наверное, удивишься, прочтя это письмо, но я не могла иначе!

С тех пор, как я впервые увидела тебя в гастрономе, где ты покупал вареную колбасу за два сорок, твой образ преследует меня и днем, и в ночи.

Милый Тосик!

Поверь, нелегко скромной целомудренной девушке признаваться в своих потаенных чувствах! Но это – сильнее меня: я втюрилась в тебя с первого взгляда, и теперь уже готовая на все!

Так что подгребай сегодня, как стемнеет, к памятнику Владимиру Ильичу Ленину на площади Свободы. Не упусти свой шанс! Ручаюсь, мы неплохо проведем время, и тебе будет что вспомнить.

На всякий случай, сообщаю свои приметы.

Я в меру упитанная, невысокого роста, рыжеволосая. На мне будет платье в желтый горошек, красная косынка, синие туфли и зеленая сумочка. Смотри же, не перепутай!

Твоя Лола».

Придя с занятий, Тосик увидел на тумбочке письмо, взял его, повертел в руках, распечатал конверт и, близоруко щурясь, прочел послание. Затем отшвырнул листок на кровать и, нахмурившись, пробормотал: «Дураки! Дураки!»

Постепенно, шаг за шагом, мы переходили ту грань, что отделяет грубоватую дружескую шутку от злых издевательств. Приближался день, о котором я вспоминаю с особым стыдом и болью.

Ведь, несмотря даже на мои глупые «приколы» – а в них я не уступал самому Шпингалету и Беллетристу! – между мной и Лапкиным установились приятельские отношения. Тосик доверял мне, почти как «дорогому сэру» из Ельца, и у нас с ним даже сложилось нечто вроде детской игры.

– Тосик, Тосик! – иной раз восклицал я. – У тебя чудесный носик!

И делал вид, будто пытаюсь ухватить его за нос. Он отмахивался от меня, и с детской улыбкой отвечал мне словами инженера Брунса из «Золотого Теленка»:

– Дусик, Дусик! Готов мой гусик?

Но тут, впрочем, пришло время объявить об еще одном действующем лице, неком Никитине по прозвищу Никита. Это был круглолицый, краснощекий крепыш – заводила и страшный бузотер. Клеш на его брюках (с разрезом до самых колен) достигал такой ширины, что им было впору улицы подметать. «Патлы» носил, как у Битлов. Голос имел густой, басовитый.

Так вот, этот Никита частенько потчевал нас разными историями о том, как он вступал в драки с разными крутыми парнями – обычно боксерами и каратистами – и неизменно выходил из них победителем. Причем меньше трех человек зараз он, как правило, не бил. Сверх того, он умел играть на баяне и петь:

 Девушка, ну что же ты стоишь
 И не поднимаешь своих глаз
 Ты же хочешь, ты же вся дрожишь
 Это будет с каждою из вас
  
 Девушка, не бойся, я не груб
 Я не стал развратнее вдали.
 Дай коснуться запылавших губ
 Дай прижаться к девичьей груди. 

При этом Никита уверял нас, что и слова, и музыку он сочинил сам.

Итак, зашел я как-то раз к этому баламуту в комнату – сейчас уже и не припомню, по какому именно поводу. Был с ним тогда и его закадычный дружок, Емеля – тоже парень оторви и выбрось. Оба были на хорошем подпитии. Мы поболтали о том, о сём, и я уже вознамерился было уходить, как вдруг дверь отворилась, и в ее проеме возникло сияющее лицо Тосика.

– Дусик, Дусик, – крикнул он мне радостным голосом. – Готов мой гусик?

– Ах ты, Лапа! – взревел Никита. – Ну, ты, половой Геракл!

В мгновение ока он очутился у двери, схватил Лапкина за грудки и втянул в комнату.

– Ну, как дела на любовном фронте? – грозно осведомился Никита. – Сколько палок кинул сегодня ночью?

Никита был силен, как медведь. Он повалил Тосика на пол. Вместе с Емелей они стянули с Лапы одежду и, нагишом, вытолкали в коридор.

Вступись я тогда за Тосика – и эти смутьяны наверняка оставили бы его в покое. Но я, со стыдом признаю это, предпочел остаться молчаливым зрителем, хотя и видел, что выходка эта зашла уже слишком далеко.

Между тем, по злой иронии судьбы, на наш этаж уже поднималась по лестнице Соня Рутченко. Эта Соня училась на параллельном потоке и была той самой девушкой, с которой прогуливался Тосик. Сейчас я уже почти не помню ее – возможно, даже и фамилию переврал. Припоминаю только, что какой-то особенной красавицей она не являлась. Но была в ней, однако, некая притягательная сила, некая внутренняя краса, как бы изнутри озарявшая ее, в общем-то, заурядное, лицо.

Так вот, голый Тосик первым делом бросился к своей комнате, надеясь скрыться за ее дверьми от травли злых пересмешников. Но в этот самый миг эта дверь отворилась, из нее выглянул Бабич (тоже пошляк хоть куда) и, завидев голого Лапу, радостно заорал:

– Полундра! Половой гангстер вышел на охоту!

После чего захлопнул дверь перед самым носом Лапкина. Тосик стал дергать дверную ручку, но тщетно: дверь заперли на ключ. Из других комнат стали выглядывать развеселые рожицы. Послышались крики!

– Атас! Половой гигант вышел на охоту!

– Шухер! Спасайся кто может!

Бедный Тосик метался по коридору, он стучался во все двери, но никто ему не открывал. Никита сгреб одежду Лапы, вышвырнул ее коридор и крикнул:

– Эй, половой маньяк! Держи свое шмотье!

Я выглянул за дверь.

Лапкин стоял, прижав одежду к груди, и затравленно озирался. Тут я не выдержал и крикнул ему:

– Эй, Тосик, иди сюда!

Но было поздно: на другом конце коридора появилась Соня. Чтобы попасть в свою комнату, ей надо было пройти мимо наших дверей. Увидев голого Тосика, девушка замерла, как вкопанная. Лапкин, сверкнув тощим задом, вбежал к нам в комнату и стал лихорадочно одеваться. Его бил озноб.

– Дураки, дураки! – бормотал он, стуча зубами.

На том дело и кончилось.

На следующий день я подошел к Тосику и, зная его мягкий, покладистый характер, сказал дружеским тоном:

– Тосик, Тосик, у тебя чудесный носик!

Но он посмотрел на меня с презрением, как на какую-то вошь, и произнес:

– Уйди… Иуда!

Я пожал плечами и отошел.

А через десять дней после этого нам стало известно, что Тосик утонул. Поговаривали, что он поехал в Гидропарк купаться, но зашел слишком глубоко и захлебнулся. В тот день стояла холодная, ветреная погода, и никто не мог взять в толк, с какой стати этот чудила поехал на пляж, когда и летом-то он на реке никогда не бывал.

А еще через день или два из Ельца приехала мама Тосика, забрала его тело из морга и отвезла в свой родной город. Там она и похоронила своего сыночка.

02. 04. 2011 г.

Дождь не переставал. Он шел и шел – мелкий, противный осенний дождь. А они все стояли и спорили.

– Не могу я, понимаете, не могу-у! – отказывался Михаил – Мне Тамара Игнатьевна совсем другое задание дала!

Но мастер не отставал:

– Какое задание?

– Дру-го-е,– четко, по слогам, пояснил Михаил.

– А именно?

– А не все ль равно?

– Вот елки-моталки. Опять двадцать пять!

– Ну, за продуктами, за продуктами для столовой ехать надо! Что еще?

– А то,– сказал Литвинов, приставляя ребро ладони к горлу,– что мне Кудрявцев – во как нужен!

– Ну, а я-то тут при чем? – сказал шофер.– Вы же руководитель? Вот и руководите…

Желая избежать пристального взгляда Николая Васильевича, он посмотрел на заводской забор. Затем перевел взгляд на небо. Оно было сплошь затянуто тучами.

– Да ты что, дорогой? – удивленно молвил Литвинов. – Ай, молодец! Ты зарплату за что получаешь?

– А вы? – усмехнулся Малышев.– Вы за что получаете? А ведь у вас, небось, зарплата поболе, чем у меня?

Литвинов снял очки и с озабоченным видом протер стекла фалангами толстых волосатых пальцев. Все эти пререкания напоминали ему песенку про попа и собаку. Песенка, как известно, не имела конца.

– Тэк-с… – раздумчиво произнес Литвинов, взвешивая в уме, что же ему предпринять с зарвавшимся шофером: посадить в карцер, или сразу повести на расстрел.

– Да вы поймите! – вскричал Михаил, видя, что дело принимает нешуточный оборот и в запальчивости постукивая себя кулаком по груди.– Поймите же вы, наконец! Я бы рад! Рад всей душой! Но – не имею права! Ведь если я не поеду за продуктами для столовой – меня Тамара Игнатьевна живьем съест.

– Да сколько тут мотнуться? – усмехнулся Литвинов, поглядывая на часы. – Успеешь еще и за продуктами.

– А если не успею?

– Обязан успеть,– твердо заявило начальство.– Обязан! Понимаешь?

Шофер воздел руки к небесам:

– А вы поглядите, погода, какая! Кругом слякоть, грязь… Как начнешь разыскивать этого Кудрявцева – точно, где-нибудь, засядешь.

– Да там дорога, как на Кремлевской площади! – уверенно забасил Литвинов.– Нигде ни бугорка, ни колдобинки. Хоть парад принимай!

– Знаем мы эти парады… К тому же у меня мотор барахлит. И бензина в баке кот наплакал.

– Что еще?

– А то, что я на таком драндулете вообще ездить не должен!

– Тэк-с… – резюмировало начальство. – Тэк-с… выходит, производство клинкера и цемента тебя не волнует? Или как прикажешь тебя понимать?

– Но я же вам русским языком объясняю! – взвился Малышев и, на этот раз, даже постучал себя пальцем по лбу. – Машина в технически неисправном состоянии! Неужели не ясно! А вдруг меня, это самое, ГАИ остановит?

– Значит, надо ехать так, чтобы не остановило. Ведь ты же водитель экстракласса. Должен все ходы и выходы знать!

Михаил вынул из внутреннего кармана пиджака расческу и стал зачесывать ото лба к затылку русые волосы. У него был длинный нос с горбинкой и светлые глаза.

– Ну, а если все-таки остановит? А? Что тогда? Тогда вы все останетесь в сторонке, а я – отвечай?

– Ну, хорошо,– сказал Литвинов, хитро прищуривая глаз. – А как же ты, в таком случае, за продуктами ехать собираешься?

На устах Малышева шевельнулась саркастическая улыбка:

– Попробуй не поехать! Вы что, Тамары Игнатьевны не знаете?

– Вот как! – мастер озабоченно поскреб свой выпуклый лоб. – Так, так… Выходит, Тамара Игнатьевна для тебя начальник, а я – нет?

Действительно, тут было над чем поразмыслить. Николай Васильевич в глубокой задумчивости выпятил нижнюю губу.

– Начальник! – вскипел Михаил. – И вы начальник, и Тамара Игнатьевна начальник! Куда ни плюнь – кругом одни начальники! И все только требуют, это самое, когда им что-нибудь нужно! А помощи – никакой!

Шофер сложил губы трубочкой, продул звенья расчески и, демонстративно отвернувшись от Литвинова, сунул расческу в карман пиджака.

«И чего я панькаюсь с этим шоферюгой? – подумал Литвинов. – Вот собачья работа…

С козырька крылечка жидкими струйками стекала вода. Сквозь дождевую пелену было видно, как к заводским воротам шагает механик Копейкин. За ним лениво шествовали слесари в робах. В другом конце заводского двора медленно вращалась печь обжига клинкера. Еще одна печь стояла неподвижно.

– Н-да… – с тяжким вздохом проронил мастер и ковырнул носком стоптанного сапога по облупившейся стене. – Наверное, все-таки придется написать на тебя докладную…

– Ну и пишите!

– А ты как думал? Что мы тут с тобой в бирюльки играть будем? Н-нет, дорогой! Тут тебе, елки-моталки, не детский сад!

Михаил сунул руки в карманы брюк, и с подчеркнуто независимым видом, стал наблюдать за Копейкиным. Присев на корточки, механик отвинчивал какую-то мудреную гайку. Вокруг него, в ленивых позах застыли слесари. Малышев принялся пересчитывать их… Эге! Ну и дела! Семь здоровенных лбов изнывают от безделья над головой механика! Впрочем, если приплюсовать к ним и самого Малышева, теперь за работой Копейкина наблюдало уже восемь человек.

– Да я же понимаю! Я все прекрасно понимаю! – вдруг сочувственно загудел Литвинов, и на плечо Михаила легла тяжелая натруженная рука. – Кому охота мотаться по такой грязюке. Не лучше ли стоять на крылечке и вешать лапшу на уши старому глупому мастеру? Зарплата-то идет? – Литвинов понимающе подмигнул шоферу. – Но надо, Михаил Георгиевич! Понимаешь? Надо! Ты только войди в мое положение! У меня без кранового – полнейший завал. Сейчас ты – ключевая фигура. Даже главнее директора! От твоей инициативы, от твоей разворотливости – зависит все!

– А кто войдет в мое положение? – спросил Михаил. – А? Кто? Разве мои проблемы кого-нибудь интересуют?

– Конечно, интересуют!

– Кого?

– Меня.

– Вас? – Малышев недоверчиво заулыбался.

– А ты как думал? – не моргнув глазом, сказал мастер. – Еще как интересуют! Вон вчера ночью, понимаешь, я до половины третьего не спал. Все думал: как же это так, елки-моталки? Это ж у Малышева аккумулятор ни к едрене фене не годился! И масло из картера ручьями льет. И как же, думаю, он до сих пор умудряется ездить на такой колымаге?

– Издеваетесь?

Литвинов удивленно вскинул брови:

– Боже упаси!

– Конечно, вам легко рассуждать… А покрутили бы, как я, эту чертову крутилку…

– Сочувствую, родной, сочувствую!

– Домой приходишь – рук не чуешь… – посетовал на свою нелегкую шоферскую судьбинушку Михаил. – А Тамаре Игнатьевне все кажется, будто водители байдаки бьют.

– А вот погоди, будет у директора планерка – мы ей перцу зададим,– пообещал Литвинов. – Мы ее, едрена корень, научим, как шоферов уважать!

Он по-приятельски обнял Михаила за плечи:

– Так что, двинули?

– А что Тамара Игнатьевна скажет?

– Да я с ней все согласую!

– А если не согласуете? Что тогда?

– Ну, тьфу ты ну ты, ей богу! Я же тебе слово даю!

– Хм-м… Слово,– шофер скептически заулыбался. – Знаю я ваше слово…

– Давай, родной, давай! Время не терпит!

Достав из кармана фуфайки блокнот, Литвинов размашисто написал в нем адрес Кудрявцева. Затем вырвал листок:

– Вот, держи. И давай договоримся так,– он озабоченно взглянул на часы. – К обеду ты привозишь на завод Кудрявцева – живого или мертвого. А остальное меня не волнует.

– Так вас же здесь никого ничего не волнует,– охотно согласился с ним Михаил. – Вы ж только знаете, когда зарплату получать.

– Задача ясна?

– Мне-то ясна…

– Вот и чудесно. Давай, двигай!

– Если мотор заведется…

– Давай езжай, ядрена корень! И меньше говори!

– Так я ж и так молчу, как рыба!

– Постой, куда ты?

– Сейчас, это самое, приду… Вот только водички попью.

Малышев неторопливо вошел в здание. Через открытую дверь Литвинов видел, как он шагал по коридору и как затем скрылся в бытовке. Прошло несколько минут — шофер все не выходил. Копейкин по-прежнему крутил гайки; один из рабочих макнул кисть в банку с краской и задумчиво положил на стрелу шлагбаума мазок грязно-канареечного цвета.

Он сделал шаг назад и оглядел стрелу. Михаил все еще пил воду… Или он уже начал полоскать горло? Во всяком случае, решил Литвинов, за это время можно было выпить бочку воды. Чувствуя, что начинает заводиться, он направился в бытовку, и в это время Малышев показался в коридоре.

– Ну что, напился?

– А! Разве тут напьешься,– сказал Михаил, выходя на крылечко. – Вода какая-то ржавая, невкусная… Вот у моей теще в Белых Криницах вода – так это вода! Чистая свежая, как слезинка! Пьешь – и пить хочется!

Он приклеился плечом к дверному косяку, и Литвинову стало ясно, что шофер может простоять в этой позе до конца смены.

– А у моего свояка – вы знаете, он в Новокаменке живет,– повел Малышев неторопливый обстоятельный рассказ,– вода какая-то горьковатая и красноватая на цвет… Соли там в ней, что ли, какие-то? Говорят, у них там чехи хотели пив завод построить, так…

Мастер нетерпеливо взметнул руку:

– Кончай, родной! Кончай травить эту баланду! Давай, двигай! И чем шнель – тем гуд!

Облапив Малышева за плечи, он потянул его к автобусу. Шофер плелся за ним с энтузиазмом рака, вытягиваемого из норы. Прежде чем сесть в кабину, он вразвалочку описал петлю вокруг машины, хмуро постучал носком туфля по скатам, проверяя, хорошо ли накачены колеса. Затем взялся за ручку дверцы и предостерегающе поднял палец вверх:

– Но только учтите: вы потом сами отвечать будете, если Тамара Игнатьевна, это самое, тявкать начнет!

– Хорошо, дорогой. Договорились. Давай, двигай!

Недовольно покряхтывая, Малышев влез в кабину. К его удивлению, мотор завелся с пол-оборота. Из кабины высунулась голова шофера. Рядом с ней вновь возник торчащий кверху палец:

– Имейте в виду: ради вас я иду на преступление!

– Иди, дорогой, иди!

Наконец автобус стронулся с места. Выполнив нехитрый маневр, машина остановилась у открытых ворот. Теперь следовало поднять шлагбаум. Не прошло и четверти часа, как эта сложная инженерно-техническая задача, под руководством многоопытного Копейкина, была успешно разрешена. Автобус, несмотря на неблагоприятные погодные условия (моросящий дождик и тучки на небе) вышел в рейс.

Глава вторая
Розыски Кудрявцева

С правой руки потянулся темный дощатый забор родного завода. По левой стороне, насколько хватал глаз, простиралась городская свалка. Над свалкой, в мутно-сером дождливом мареве, реяли вороны. Тут и там вились дымки костров и между ними сновали темные фигуры с клюками, внося некоторое оживление в угрюмый пейзаж.

Километра через три пошли известковые карьеры.

Петляя среди холмов и котлованов, Михаил добрался до первой улочки Северного поселка, застроенного, в основном, саманными домиками и оказался на улице Овражной. Отсюда ему следовало свернуть на Булыжную, однако Михаил, погруженный в свои невеселые думы, прогазовал мимо.

Он выехал Некрасова. Теперь Михаил катил по широкой асфальтированной дороге, мысленно дискутируя с мастером и неизменно выходя победителем в их заочном споре. Было даже удивительно, какие ясные, неоспоримые аргументы приводил он отсутствующему мастеру, доказывая, что имел полное право никуда не ехать! Минут через десять,– когда Литвинов, побежденный этими аргументами, уже, так сказать, лежал на лопатках, Малышев вырулил на улицу 200 лет Херсону. Ехать по ней – одно удовольствие. Вот только шансов найти Булыжную в этом районе было не больше, чем Париж на Аляске. Впрочем, сейчас голова шофера была забита другим.

Надо, надо было стоять на своем до упора! И не поддаваться ни на какие уговоры!

Чем дальше ехал Михаил, тем больше он утверждался в своей правоте.

Наконец он выехал на кольцо, от которого разбегались три луча дорог. Один вел на Николаев, другой – к центру города, а третий уходил на Северный поселок, откуда, собственно, и прибыл Михаил. Трасса Херсон – Николаев образовывала кривую, наподобие брошенной петли лассо, и со стороны тротуара тянулся каменный забор, над которым возвышалось огромных размеров панно, прикрепленное, для надежности, к металлическим фермам массой не менее трех тонн. С многометрового холста сановито, и вместе с тем ласково, взирал широкоплечий мужчина с могучей грудью и густыми черными бровями. Его маршальский китель венчали пять звезд Героя Советского Союза. Широким жестом руки Леонид Ильич указывал транспорту путь к центру города.

«Мама родная! – изумился Малышев. – И как же это меня сюда занесло!»

Он поехал в обратном направлении. Позади осталась улица 200 лет Херсону, затем Некрасова… По обе стороны скверной дороги потянулись частные строения. На углу Булыжной Малышев уже издали увидел худощавую женщину в бордовой кофточке. Повернув голову набок, она пристально смотрела на приближающийся автобус. В одной руке у нее чернел нераскрытый зонт, в другой была сумочка красного цвета. Не доезжая до перекрестка, Малышев включил сигнал поворота и сбросил скорость. В тот же миг женщина решительно двинулась наперерез.

Шла она без суеты, высоко поднимая ноги в черных чулках и осторожно ставя их на землю по одной линии, с носка на пятку, как канатоходец над ареной цирка. При этом женщина не забывала балансировать зонтом и сумкой. Одним глазом она смотрела себе под ноги, как курица, на рассыпанное по земле зерно. Другой глаз был нацелен на автобус.

Резко, до отказа, надавил Малышев на педаль тормоза. Машина юзом проползла оставшиеся до камикадзе метры. Женщина в бордовой кофточке невозмутимо вышла из-под капота. Малышев свирепо распахнул дверцу; голос его загремел, как полковая труба:

– Куда вы прете, это самое? Вам что, жить надоело? Задавлю как лягушку – и квакнуть не успеете!

Раздосадовано плюнув ей вслед, Михаил яростно хлопнул дверцей и рванул с места с таким расчетом, чтобы посильней обдать грязью эту сумасшедшую, из-за которой он едва не угодил в скверную историю. Вышло неплохо. И, несколько успокоившись, он свернул на Булыжную.

Тишина и покой – как в добрые патриархальные времена… Большая лужа раскинулась меж почерневших заборов. За ней выгуливается свора собак. Нигде не видать ни единой человеческой души. Глядя на эту благодать, Михаил был готов поклясться, что по утрам тут слышится голосистое пение петухов, а в луже находят себе пристанище свиньи и утки.

«Вот тебе и Кремлевская площадь! – подумалось ему. – В самый раз для приема парадов.

Без всякого энтузиазма взирал он на грязевые хляби. В них утопала глубокая разбитая колея, уводящая в лужу. Из лужи – Малышев был уверен в этом на все сто процентов – выбраться ему не удастся. Скрипя сердце, он поехал вперед… И оказался прав!

* * *

Он угрюмо созерцал осенний пейзаж…

Ай, болван! Ай, глупец! Дожить до 37 лет – и быть таким лопухом!

Ну, и что теперь прикажете делать? Как отсюда выбираться?

Он дал передний ход, дал задний ход… Побуксовал, побуксовал, да и засел, как ожидал, еще сильней.

Он безнадежно опустил руки на руль, сгорбился, словно старик…

Нет, так ему ни за что не выбраться из этой трясины – это ясно, как божий день. Так стоит ли заниматься тем, что не имеет ни малейшего смысла? Ведь для этого надо быть просто бараном!

Придя к такому заключению, Михаил газанул еще разок, надеясь, что, авось, ему все-таки удастся, вопреки всем доводам рассудка, каким-то чудом выехать из лужи. Чуда, однако, не случилось.

Автомобиль с яростным ревом штурмовал грязевые хляби, когда к луже неторопливо приблизился человек в темно-синем костюме. Из расстегнутого пиджака незнакомца вываливалось округлое брюшко в белой рубахе, и это придавало ему некоторое сходство с пингвином. Впечатление солидности и чувства собственной значимости отлично подчеркивалось широкими очками, шляпой и галстуком.

– Стой! Стой! – хрипловатым голосом выкрикнул мужчина, взметнув руку. – Да что ж ты делаешь, дурила! Ты что, сметану хочешь взбить?

С гласными у него дела обстояли еще так сяк, но вот согласные, в особенности звонкие, давались ему с превеликим трудом.

Выбрасывая из-под колес комья грязи, автобус с лязгом рванул вперед. Не дотянув до края лужи совсем немного, он откатился к исходному рубежу. Белогрудый в сердцах махнул рукой и весьма рискованно покачнулся:

– Назад! Назад сдавай! Понял? А потом переключай на первую и жми на всю железку!

Снова взвыл двигатель, и Малышев с сосредоточенным, как у летчика во время боя, лицом, бросил машину вперед.

Привлеченный надрывным воем мотора, из калитки ближайшего дома вышел еще один мужчина. На ногах у него болтались боты, выкроенные из резиновых сапог. Понаблюдав за буксовавшим автобусом, человек в ботах подошел к луже и поднял руку. Малышев выглянул из кабины.

– Ну что, застрял? – спросил мужчина, доброжелательно улыбаясь.

Он стоял метрах в трех от открытой дверцы, смешно растопырив короткие косолапые ноги. Его плешивый лоб окаймляли седые волосики.

– Да,– сказал Малышев. – Засел.

– Ничего,– утешил его человек в ботах. – Не ты первый – не ты последний…

Михаил злобно захлопнул дверцу. Плешивый вновь поднял руку. Малышев высунулся из кабины.

– Так у тебя ничего не получится,– сказал человек в ботах.– Обожди.

Он пошел к дому. Минут через пять Михаил увидел, как из калитки высовывается конец бревна; затем показалась уже знакомая ему голова и, наконец, возник весь человек в ботах. Он нес бревно, обхватив его, словно артиллерийский снаряд.

– Под правое колесо клади,– распорядился белогрудый. – Под то, что сзади.

Человек в ботах подмостил бревно под ближайшее к нему левое колесо. Белогрудый консультант неодобрительно качнул полями фетровой шляпы:

– Под правое! Под правое класть надо было!

– Благодарю за ценный совет,– улыбнулся человек в ботах.

Затем обратился к Малышеву:

– Сейчас я еще чего-нибудь подыщу.

На этот раз он вынес горбыль и подложил его под другое колесо.

Под громкие выкрики белогрудого «Давай, давай!» и «Пошел, пошел!» автобус выехал из лужи. Малышев открыл дверцу и сказал человеку в ботах, благодарно прижимая руку к груди:

– Спасибо! Большое вам спасибо! Если бы не вы – я бы тут еще долго загорал.

– Ничего, ничего,– великодушно заметил ему на это белогрудый, скромно принимая слова благодарности на свой счет.– Все мы должны помогать друг другу. А если в следующий раз со мной стрясется, какая-нибудь беда – ты же меня выручишь?

– Обязательно,– пообещал Малышев.

– Все правильно,– словоохотливо сказал консультант. – Сегодня я тебе помог, а завтра – ты мне. Так?

По всему было видно, что он нуждается в собеседнике.

– Ты клапана погляди,– сказал человек в ботах. – По-моему, у тебя клапана стучат.

– И проверь кольца,– вставил белогрудый назидательным тоном. – Вишь, как у тебя масло из выхлопной трубы гонит?

Выслушав еще несколько мудрых рекомендаций, Малышев спросил:

– А вы не подскажете, где тут сорок пятый номер?

– А кто там живет? – уточнил консультант.

– Кудрявцев.

– Так это Колька, что ли? – спросил человек в ботах.

– Сам ты Колька! Колька – это же Тимохин!

Он с чрезвычайно умным видом спросил у Малышева:

– А где он работает?

– На цементном заводе.

– Крановщиком?

– Да.

– А! Ну, так это же Гришка! Его ж вся Булыжная знает! Он как закеросинит – так и играет на баяне вальс «На сопках Манчжурии».

– И часто этот вальс на вашей улице звучит? – поинтересовался Михаил.

– Да каждый день. Вчера, я слышал, с вечера звучал. Позавчера тоже звучал. А сегодня, кажись, было тихо: наверное, Гришки дома не было. Но ты не беспокойся, к вечеру вальс зазвучит. Уж ты не сомневайся.

– Да я не сомневаюсь.

– А у тебя к нему шо, дело есть?

– Ну да.

– Сурьезное?

– Серьезней не бывает.

– Тогда слушай сюда. Его не слушай,– он пренебрежительно махнул рукой на человека в ботах. – Слушай внимательно, чего я буду тебе говорить. Значит так… Поедешь вперед… один, два… Да, проедешь два квартала… И на углу увидишь почтовые ящики. А наискосок – синяя калитка. Это и есть дом керосинщика. Ты понял?

– Так точно.

– Заходи к нему прямо во двор. Смело заходи. У них собака на привязи. А то они могут и не услышать. Ты понял?

– Понял.

– Не, я вижу, ты все-таки еще, как следует, не понял. Давай-ка я тебе еще разок растолкую…

Минут через пять Малышев уже стучался в калитку Керосинщика. Ленивым басом залаяла собака, но со двора никто не выходил. Михаил постучал вновь – и с прежним результатом. Он приоткрыл калитку и заглянул во двор.

Кривая цементированная дорожка вела к домику, обмазанному глиной. Домик был похож на мазанки шевченковских времен – подобные хатынки Михаилу доводилось видеть на картинках, иллюстрирующих рассказы о тяжкой жизни крепостных крестьян.

Видя, что на его стук никто не выходит, шофер поднял с земли камень и забарабанил им в металлические ворота. Подняли лай все окрестные собаки – но это было все, чего он смог достичь.

«Да что они там, повымирали все, что ли?»

Малышев опять забарабанил в ворота. Результат тот же. Он уже решил уходить, когда во дворе показалась женщина. На ее плечи была накинута болоньевая куртка стального цвета. Еще издали Михаил заметил, что женщина беременна. Рядом с ней, держась за руку, шел белобрысый мальчуган. Женщина подошла к калитке, и Малышев увидел, что ее лицо покрыто коричневыми пятнами.

– Здравствуйте,– вежливо заговорил с ней Михаил. – Кудрявцев здесь проживает?

– Здеся,– ответила женщина, настороженно косясь на шофера.

– Он дома?

– Нету.

На ее лице он приметил какое-то растерянное выражение.

– А где же он? – испытующе глядя на женщину, спросил Малышев.

– Да вот, как ушел вчера помогать куму крышу крыть – так до сих пор и нету. А вы кто будете?

– С завода. Скажите, а он что, не знает, что ему на работе нужно быть? У нас там без кранового пол участка стоит. Мастер бегает, это самое, как ошпаренный.

Под пристальным взглядом шофера женщина смутилась.

– Да, знает. Все он знает, подлец! – сказала она и всхлипнула. – Уж и ума не приложу, что с ним делать,– почему-то пожаловалась она Михаилу, горестно покачивая головой. – Каждый божий день пьяный!

Она утерла с глаз набежавшую слезу и доверчиво взглянула на Михаила, ища сочувствия.

– Уж как он заявится на работе, вы его там, на собрании пропесочьте! Что ж ты, дескать, босяк, делаешь? У тебя же двое детишек растет, жена скоро рожать будет!

У нее были очень красивые глаза. И измученное пятнистое лицо.

– Хорошо, хорошо, пропесочим,– пообещал Михаил и улыбнулся. – Пропесочим, это самое, вы не волнуйтесь.

– Вы его там припугните,– попросила Гришкина жена. – Выгоним, скажите, такой сякой, по статье!

– Ладно,– пообещал Михаил. – Припугнем… уж мы, это самое, ему перцу зададим! А ты, сорванец, чего к мамкиной ноге липнешь? – он взъерошил волосы на голове у ребенка. – Старшой?

Глаза женщины потеплели.

– Старшой! Виталей зовут.

Они потолковали еще немного. Михаил узнал адрес кума и направился к автобусу. По пути он обернулся. Он увидел кусок выцветшей черепичной крыши, с которой капала вода. Женщина стояла у открытой калитки, провожая его взглядом. «Э-хе-хе! – почему-то подумалось Михаилу. – Эх вы, жены керосинщиков! И сколько же вас, горемычных, на матушке-Руси!»

Дом кума он разыскал без особых затруднений. На стук в калитку вновь вышла жена. Из разговора с ней Михаилу удалось выяснить, что вчера мужчины весь вечер «квасили» в сарае, а поутру пошли в магазин за сигаретами, и больше не возвращались. Поблагодарив за информацию, Малышев сел за руль и включил зажигание.

Двигатель не заводился.

Очень скоро стало ясно, что без применения грубой мускульной силы тут не обойтись. Он вооружился ручкой для прокрутки колен вала. Ему пришлось изрядно-таки попотеть, прежде чем эта чертова колымага зафырчала.

Глава третья
Человек из лужи

Если уж неприятности начались – они так и прут косяком, и как ты ни старайся выправить положение к лучшему, все равно выйдет только хуже. Эту закономерность Малышев подметил давно. И в тот день он нашел ей еще одно подтверждение.

Желая как можно скорее возвратиться на завод, Михаил избрал самый короткий, как он полагал, путь. Но не всегда короткий путь является кратчайшим.

Не поедь Малышев этой дорогой – и с ним не приключилось бы той нелепой истории, которая, увы, с ним все-таки приключилась. Вполне возможно – и даже весьма вероятно – что на другой дороге с ним стряслась бы другая нелепая история, ибо всякого рода нелепые истории так и сыпались на его бедную головушку в тот ненастный осенний день. И, в таком случае, наш рассказ пошел бы совсем по-другому. Но на том пути, который избрал наш герой, с ним случилось вот что.

Приближаясь к одному из перекрестков, Малышев увидел у обочины лужу. В ней не было ничего примечательного. Кроме, разве что, какого-то темного пятна. Что это было за пятно? Этой загадки Малышев поначалу разрешить не мог, но по мере приближения к луже становилось все более очевидным, что в ней лежит нечто в форме креста.

Притормозив возле лужи, Михаил выглянул из кабины. Теперь стало ясно, что в ней лежит не нечто, а некто. И причем этот некто был существом мужского пола.

Это существо лежало на спине, разметав руки по сторонам. Вода обрамляла его голову с откинутыми назад длинными спутанными волосами, как серая мраморная плита рожу сатира на древнем горельефе. Судя по тому, что вода едва достигала мочек ушей незнакомца, лужа была неглубока.

Михаил вышел из автобуса.

Уж не Кудрявцев ли это, мелькнуло в его голове.

Сходство с крановщиком было несомненным: то же зверское, испитое лицо. Те же густые длинные патлы…

Выбирая места посуше, шофер двинулся в обход лужи. Остановившись, он приподнялся на носки и приставил ко лбу ладонь козырьком.

Лицо незнакомца было ужасным.

Впалые, заросшие густой щетиною щеки… Нос длинный, с горбинкой, похожий на птичий клюв. Под глазами виднелись синяки. Лоб был покрыт ссадинами и запекшейся кровью. На тощей шее прорисовывался острый кадык.

Малышев задумчиво почесал за ухом. Нет, все-таки это был не Кудрявцев. Вне всяких сомнений, он тоже станет таким. Но для этого ему надо еще «покеросинить» годик-другой.

Между тем, человек в луже не подавал никаких признаков жизни, и Малышева вдруг кольнула неприятная мысль: а уж не мертв ли он? Но в этот миг кадык на горле у незнакомца пришел в движение и стало ясно, что он жив.

Погода тем временем не прояснялась. С хмурого неба сыпал мелкий, точно просеянный сквозь сито, дождь, и безликие дома по обе стороны дороги казались как бы смазанными водяной кисеей.

Изгибаясь под тяжестью авоськи, мимо проковыляла женщина в бурой куртке. Ее вид яснее всяких слов свидетельствовал о том, что она к этому человеку в луже не имеет никакого отношения.

Разумеется, не имела к нему отношения и девушка в розовом плаще, скорым шагом двигавшаяся ей навстречу. Она посмотрела на человека в луже так, словно у нее вместо глаз были стеклянные шары.

«Да, попал мужик в переплет! – сочувственно подумал Михаил.– Надо выручать человека».

Приняв такое решение, он направился к телефону-автомату, висевшему на стене Гастронома. Но телефон оказался сломанным, и Малышеву поневоле пришлось пуститься на поиски исправного аппарата. Однако в тот день словно сам черт ставил на его пути препоны: все как-то не клеилось, шло через пень колоду, и самое пустяковое дело вдруг перерастало в трудноразрешимую проблему.

Куда бы ни кинулся Малышев – повсюду телефоны были варварски поломаны, словно по городу прошлась диверсионная группа со спец заданием: крушить кабины, обрывать ручки, разбивать диски, выводя всеми доступными методами средства связи.

С добрых полчаса проколесил Малышев по городу, прежде чем, напал наконец на телефон, способный, несмотря на страшно разболтанный диск, обеспечить связь.

Михаил набрал номер.

После первого же гудка в трубке раздался сухой щелчок и озабоченный женский голос сообщил:

– Скорая двадцать четыре.

– Здравствуйте,– вежливо улыбаясь в трубку, кивнул Михаил. – Я, это самое, вот по какому вопросу… Тут у нас, это самое, на Карбышева, человек лежит… Ему необходима медицинская помощь.

– Что с ним? – спросили из трубки сухим тоном.

– Не знаю. Он лежит без чувств. И у него лоб в крови.

– Пьяный?

– Возможно. Он лежит в луже, я к нему не подходил.

– Он что, ваш родственник?

– Нет.

– А кто?

– Просто человек.

– Звоните в милицию.

– А вдруг ему нужна медицинская помощь? – предположил Малышев.

– Послушайте, гражданин,– теперь голос в трубке зазвенел колокольной медью,– нам некогда по улицам пьяных собирать. Пусть ими милиция занимается. Ясно? А у нас и без того дел хватает.

– Ясно, ясно! – успокаивающе сказал шофер. – Вы не волнуйтесь. А еще вопросик можно?

– Какой вопросик?

– Позвольте узнать вашу фамилию? – ласкающим слух голосом произнес Малышев.

На другом конце провода воцарилось долгое молчание, и Михаил уже начал было подумывать, что связь прервалась, когда настороженный голос спросил:

– А зачем?

– Да так, знаете ли, на всякий случай. А вдруг с этим бедолагой что-нибудь случиться? Например, выяснится, что он умер от сотрясения мозга, или инфаркта, а скорая помощь отказалась ему помочь. Вон у моей теще в Новокаменке был такой случай…

– Минуточку! – прервали Михаила. – А вы уверены, что этому человеку действительно нужна медицинская помощь?

– Нет,– жестко парировал Малышев.– Я, это самое, ни в чем не уверен. Я только констатирую факт: на углу улицы академика Карбышева и Гастронома лежит человек без чувств, с окровавленной головой. А нужна ему медицинская помощь, или нет,– это, на мой взгляд, должны решать специалисты.

– Ладно! – раздраженно рявкнули в трубку. – Ваше сообщение принято Васильковой. 11 часов 28 минут.

Послышались гудки отбоя. Малышев нерешительно переступил с ноги на ногу, почесал за ухом и, для подстраховки, набрал еще один номер. В трубке раздался тягучий бас:

– Милиция.

Малышев робко кашлянул, прочищая горло для предстоящего разговора.

– Добрый вечер… То-есть, я хотел сказать, это самое, доброе утро,– не совсем удачно начал Михаил. – Вы понимаете, тут вот какая катавасия… Еду я, значит, по Карбышева… Гляжу – человек лежит. Лет сорока пяти. Лоб окровавлен. И не шевелится.

Ленивый, с хрипотцой, бас уточнил:

– Пьяный?

– Вероятно. Дело в том, что он лежит в луже, и я к нему близко не подходил.

– И что же вы хотите?

– Что б вы его забрали.

– Проспится – сам дойдет.

Связь прервалась. Малышев выждал с полминуты и снова покрутил болтающийся диск.

– Это опять я,– приветливо сказал Михаил в трубку.

– Кто – я?

– Человек с улицы Карбышева.

– И что дальше?

– Так я насчет того человека в луже… Вы не могли бы к нему подъехать?

– Зачем? Подушку привезти?

– Но он же может простудиться!

– Не порите чепухи,– сказал милиционер. – Такие люди в огне не горят и в воде не тонут. А что такое простуда – им вообще неизвестно.

– Но у него же голова в крови!

– Звоните на скорую.

– Я звонил.

– И что?

– Они сказали, чтобы я позвонил вам.

– Ну, вот вы и позвонили.

– Верно,– согласился Михаил. – Позвонил.

– И теперь, со спокойной совестью, можете ехать дальше.

– А вы подъедете?

– Послушайте, гражданин, а как ваша фамилия?

– А что?

– Назовите вашу фамилию!

– Ну, Малышев, Михаил Георгиевич. А в чем, собственно говоря, дело?

– Где вы работаете?

– На цементном заводе.

– Кем?

– Шофером.

– И кем он вам доводиться?

– Кто?

– Этот тип в луже.

– Ни кем.

– Но вы его знаете?

– Нет.

– Вы уверены в этом?

– Да.

– Ладно. Можете следовать дальше,– разрешил милиционер.

– А Вы подъедете?

– Будет машина – подъедем.

– А если не будет?

На другом конце провода немного помолчали. Потом дежурный сказал так:

– Вот что, гражданин Малышев, езжай-ка ты, братец, своей дорогой, подобру-поздорову, пока мы тебя самого не забрали.

Малышев осторожно повесил трубку на рычаг.

Продолжение 2

Они ехали девяносто седьмые сутки, но ему казалось, будто он провел в этой секции всю свою жизнь. Будто он родился в этой ненавистной, железной коробке и обречен провести в ней остаток дней.

Бог ты мой, и чего бы, кажется, не сделал он, чтобы вырваться, наконец, из этого проклятого вагона! И никогда, никогда не видеть больше этой гадкой красной рожи!

Наверное, многое можно снести. Многому можно найти оправдание. Но эта мерзкая рожа не имеет права на существование. Терпеть ее – свыше его сил!

Нет, он не выдержит. Он что-нибудь сделает. Точно сделает! Возьмет молоток, и ударит его по макушке – по самому темечку!

А, интересно, сколько сейчас дают за убийство? Лет десять, наверное? Или больше? Но должны же они учесть, что он – «поехал крышей?»

А, может быть, его засадят в психушку?

Стоп стоп! Что за идиотские мысли? Так и впрямь недолго «поехать». Ну его… Спать, спать…

Ноги тяжелеют… тело расслабляется… Я засыпаю, засыпаю… И ляд с ним! Вот возьму, и трахну его молотком по кумполу! В психушке люди тоже живут! А потом порублю тело топором и разбросаю по дороге. Пусть докажут! Мотива не было! Свидетелей нет! Скажу – спрыгнул на полустанке за сигаретами, и был таков!

Нет… Так дело не пойдет. В секции рубить нельзя – останутся следы крови. Тоньше надо действовать, тоньше! Напоить – и вытолкнуть на ходу из вагона! Так будет надежней… А то, поди знай, что он замышляет. Лежит – и молчит, как тюлень на льдине. Тут дело такое: или я его, или он меня. Третьего не дано.

Резкий рывок — и удар жесткой волной прокатился с головы в хвост поезда, ужалил механика в самое сердце. И снова – монотонно-равнодушное: тук, тук, тук.. бук, бук, бук… Рывок! Удар! Тук, тук, тук… бук, бук, бук… Рывок…

Поезд летит в ночи, как стрела. Хвост болтает, трясет и дергает, выматывая душу. Боже, неужели эта пытка никогда не кончится?

Рэф¹ лежит лицом к хвосту вагона. За стеной злобно лязгает гармонь автосцепки, под головой грохочет колесо с чудовищным ползуном².

В кубрике душно.

ВНР³ – на соседней полке. В слабом свете софита проступает его крупный, как бы залитый багровым пламенем лоб, изрезанный сетью глубоких морщин. С висков хаотично раскиданы жидкие слипшиеся волосы, между ними блестит рябая выпуклая плешь. Толстые линзы очков на коротком мясистом носу скрывают выражение глаз, но и без того ясно, что в них нет, и не может быть ничего приятного.

Механик пытается уснуть. Он лежит не шевелясь. Тук, тук, тук… бук, бук, бук… Ха-ха-ха! Да-да-да! А-а! У-у! Не выдержу-у!

В груди – раздражающая пустота. В голове клубятся клочки ускользающих мыслей, в ней бродят какие-то посторонние типы, посмеиваются, нашептывают бессмыслен­ные фразы:

– Да, плохо твое дело, парень…

– Послушай, а почему бы тебе не застрелиться?

– Пистолета у него нет.

– Ну, тогда пусть повесится.

– О! Это идея! Повесься, слышь?

– А перед этим кокни ВНРа.

Что они там бормочут, эти типы? Ходят прямо в голове, как у себя дома…

А кто это заклеил ему глаза, накинул на голову одеяло? Тут же нечем дышать!

Он задыхается! Он умирает!

Как хочется жить! Рэф пытается разлепить заклеенные кем-то глаза – и не может. Он напрягает последние силы… Ну, слава Богу!

Он лежит на полке. В тамбуре привычно гудит котел отопления. На потолке пляшут багровые отсветы пламени. За окном – ночь.

Рэф встает с лежбища и подходит к окну. Он прижимается лбом к холодному стеклу. На молочно-кофейном фоне неба отчетливо проступают контуры леса.

Куда мчит его поезд в этой холодной заснеженной ночи? И когда же, наконец, будет остановка?

Поезд движется по широкой дуге, подобно гигантской змее. Яркие прожектора локомотива выхватывают из черноты блестящие рельсы, сужающиеся впереди. Под ногами Рэфа качаются полы вагона, в оконные щели дуют острые, как лезвия бритвы, струи холодного воздуха.

Дорога забирает вверх и, описав петлю, идет под уклон. Мелькают какие-то строения, фонари, горят кошачьи глаза семафора.

Поезд замедляет ход. Что это за станция? Вагон накренило, проплыло покосившееся здание вокзала. Состав обогнул его и – вот чудеса! – оказался на городской площади.

Теперь он движется по улице, словно трамвай. По тротуару расхаживают люди в тулупах. Какой удивительный город! Он почему-то кажется ему таким родным!

Рэф взволнованно выходит в тамбур и закуривает. Он открывает дверь, спускается на подножку и соскакивает на тротуар.

Дивный, дивный город… Ему кажется, что когда-то он уже здесь жил. Просто заблукал на белом свете, а теперь вернулся в отчий дом.

Возле одного из зданий Рэф замедляет шаги.

Что же заставляет его остановиться именно у этого дома? И почему он без всяких колебаний входит в этот подъезд?

Стены размалеваны непристойными рисунками, изгажены сажей и гадкими стишками… По скрипучим ступеням лестницы Рэф поднимается на второй этаж. Он останавливается у двери. Под мышкой у него — картонная коробка. Рэф нажимает на кнопку звонка. Дверь открывается. На пороге стоит жена.

– Томочка, милая, здравствуй… – нежно говорит Рэф. – Ты мне рада?

– Нет.

Ее слова отзываются в его сердце острой болью. Из приоткрытой двери льется тихая музыка, и в глубине комнаты Рэф замечает диван, на котором лежит усатый мужчина в пижаме.

– Тома, я люблю тебя!

На ее губах выдавливается презрительная улыбка:

– А я тебя – нет.

Где он? Что это за мир? И почему его жена живет с каким-то усачом?

Она победно улыбается, открыто радуясь его мученью.

– Но… как же так? – лепечет Рэф. – Ведь мы с тобой прожили столько лет! Томочка, неужели все это ничего не значит?

– Да. Ничего не значит, — холодно отвечает жена. – Что было – то сплыло. Теперь я нашла себе другого мужчину.

Каким ледяным холодом веет от ее лица!

– Тома, позови сына.

– Нет.

– Но почему? Почему?

– Ему и без тебя хорошо. Теперь у Миши другой отец. Ты ему больше не нужен.

– Я понял так, что я здесь вообще никому не нужен! – обиженно говорит Рэф.

– Ты правильно понял, – отвечает ему жена с презрительной улыбкой. – Хотя, сколько я тебя помню, ты никогда не отличался особой сообразительностью.

Качаются полы. Слышен перестук колес.

– Но я хочу видеть сына! Ты не можешь запретить мне видеться с моим сыном! Вот, смотри, – Рэф суетливо распаковывает пакет, – посмотри, Томочка, милая, какой чудесный электропоезд я ему принес!

– Можешь сам кататься на своем электропоезде, – гадко усмехается Томочка.

Сипло гудит гудок. Жена захлопывает дверь перед его носом. Удушливая волна гнева заливает Рэфа.

– Ты гадина! — кричит Рэф у закрытой двери. – Гадина! У тебя нет сердца!

Что-то лопается в его груди, подобно гранате, и разлетается на тысячи осколков. Рэф судорожно вздрагивает и открывает глаза.

Мощный удар сотряс вагон. С верхней полки с шумом сыплются газеты. Подобно пружине, спущенной с тормозов, Рэф вскакивает на ноги.

Луна безмолвно скользит за секцией в заснеженной ночи. Рэф обалдело стоит в узком, размытом темно-багровом свечением кубрике, расставив босые ноги и яростно сжав кулаки.

А поезд привычно выстукивает свою нескончаемую песнь: тук, тук, тук… бук, бук, бук… тук, тук, тук… бук, бук, бук…

С диким воем, механик кидается к дверному косяку и, остервенело рыча, рвет ручку стоп-крана вниз. Тугая струя воздуха с шумом врывается в кубрик. Поезд, высекая искры колесами, тормозит.

Рэф бросается к окну и, рыкая, как раненный зверь, резко дергает книзу оконную раму. Высунувшись из окна в холодную мглу ночи, он истерически вопит: «А-а! Царя, министра, машиниста…»

В голове мутится. Привалившись к пыльной занавеске, он царапает ногтями грудь и жалобно скулит:

– Суки! Суки вы все! Гады! Свиньи! Мамочка! Ох, мамочка… не выдер-жу-у! Брошусь… Брошусь под коле­са… Не могу-у! Больше не могу-у!

А начальничек знай лежит себе на полке, как тюлень на льдине. Интересно, какие мысли вертятся под его черепком?

Вдоль состава уже топает помощник машиниста с фонарем. Рэф захлопывает окно и возвращается на место. Он усаживается на полку, обхватив руками голову и упе­рев локти в колени.

В груди что-то тихо звякнуло. Кто-то сжал в кулаке сердце и потянул, потянул… Зашелестели тихие голоса…

«Да… наверное, брат ты мой, тебе все-таки лучше удавиться…»

«Нет! Лучше застрелиться! Застрелись, слышишь!»

Рэф вонзил пальцы в виски с такой силой, что заломило голову. Неужели он сходит с ума?

Стук по обшивке вагона. Начальник встает с лежбища и, лениво подойдя к окну, опускает раму.

– Ну? Чо надо?

– Это вы сорвали стоп-кран?

– Нет.

– Точно?

– Точно.

– А почему же тогда сработали тормоза? Выходит, что тормоза сами, без всякой причина сработали? А? Странно…

– Да, странно… – нагло отвечает ВНР. – И, смотри, будете и впредь дергать состав так, словно макароны везете – тормоза опять сработают без всякой причины. Понял?

Захлопнув окно, он бесшумной тенью скользит к своему лежбищу.

Механик сидит на полке, чувствуя себя преступником. За что ему такое наказание? За какие грехи?

Легкий толчок – и состав трогается с места.

Механик взял со столика сигареты, побрел в туалет…

Он стоит возле унитаза и курит. В приоткрытое окно врывается морозный ветер, черными пятнами проплывают силуэты деревьев.

Узкое некрасивое лицо Рэфа сосредоточенно. Ветер дует ему в лоб и щеку, и он захлопывает окно.

Рэф возвращается в кубрик.

Тук, тук, тук… Бук, бук, бук… Бук, бук, бук… Тук, тук, тук…

Дорога наматывается на колеса, мелькают версты. Ночь бездонна. Механик о чем-то напряженно размышляет.

– Нет, Алик, все-таки ты не прав! – вдруг убежденным тоном произносит он, задумчиво покачивая головой.

– В чем?

– В том, что тебе все то барабану.

О чем это он? ВНР бросает на механика озадаченный взгляд.

Лицо его подчиненного, под гнетом тягостных дум, похоже на почерневшую маску.

– Ну, как же так! – удивленно восклицает механик. – Ведь она же – твоя жена! Понимаешь? Жена!  Неужели тебе и в самом деле по барабану, таскается она с кем-то в твое отсутствие, или нет?

Ах, вот он о чем! Наконец до ВНРа доходит: три дня назад, такой же глупой бессонной ночью, у них произошел совершенно пустой разговор об их женах. Пустой для него, ВНРа.

– Абсолютно, – с легким сердцем отвечает начальник. – Что ее, убудет от этого, что ли? И мне останется.

Долгое сосредоточенное раздумье… Механик упрямо мотает головой:

– Ну нет, тут я с тобой не согласен.

– Ну и дурак.

Рэф отрешенно смотрит в пол. Мысли текут очень медлен­но. Тяжкий, очень тяжкий вздох… И тихий, проникновенный вопрос:

– А почему я дурак?

– Не знаю.

Механик нервно покусывает суставы пальцев:

– Нет, ты ответь мне, пожалуйста: почему я дурак?

– Трудно сказать…

– Но ведь она же – твоя жена!

– Ну, так и что?

– Так как же ты можешь тогда так о ней говорить?

– А что тут такого? – ВНР искренне удивлен. – Вроде солидный мужик – а рассуждаешь как пацан. Это у тебя еще ветер в жопе гуляет.

Холодный ветерок лижет ступни его ног, и они начинают зябнуть. Рэф снова укладывается спать. Но ему не спится… Проклятая тряска выворачивает душу. Когда же прекратится эта пытка? Слышен жалобный стон начальника:

– А-а… а-а… (Тук, тук, тук…)

– А-а… а-а! (Бук, бук, бук… )

– Что такое? – не выдерживает механик.

– Сердце… сердце п-паймало! – с трудом шевелит отяжелевшими губами шеф. – А-а-юу… м-а-ать тво-юу… – рифмует он.

Уж не собрался ли ВНР откинуть лапти?

И через несколько секунд:

– Надо принять лекарство-о…

Туго ему, туго…

Шеф встает с лежбища и нетвердой поступью направляется к выключателю. Он включает верхний свет. Кряхтя и поста­ны­вая, идет к столику и выдвигает ящичек, прижав руку к животу, словно раненный боец.

Лицо – багрово-помидорного оттенка. На лбу и отвислых щеках, проступают бледные пятна. Слипшиеся волосы торчат, как перья из гнезда кукушки. Лысина кажется засиженной мухами.

– О-о! О-ох!

Начальник достает из ящичка горсть пожелтевших таблеток. Не прекращая постанывать, приближается к платяному шкафу. Он долго шарит в нем, присев на корточки. В его руке появляется бутылка с недопитым вином. Стакан – на своем штатном месте: в скрученном матрасе на верхней полке.

– А-а!

Это уже похоже на предсмертную агонию. Шеф кладет на язык несколько таблеток; болезненно кривясь, наполняет стакан вином и запивает их.

– О!  – он растирает грудь, – Фу-у… Вроде трошки попустило…

В бутылке еще остается немного вина и ВНР сосредоточенно смотрит на бутылку. Затем бросает косой взгляд на механика… и – сливает остатки в стакан.

– Так… Гм, гм… –  густым солидным баском произносит шеф. – Ну, тебе я не предлагаю… Тебя нельзя: ты сейчас находишься на вахте. Ну, а мне можно… даже нужно! Расширить сосуды.

Исключительно в лечебных целях, шеф допивает остатки вина и, погасив верхний свет, бредет к лежбищу. Поезд летит в ночи, как стрела. Хвост болтает, трясет и дергает, выматывая душу.

Рэфы покоится на полках – как мумии. Механику начинает казаться, что его голова растекается по подушке, вокруг него кружат неясные образы; звучат шелестящие голоса; сознание погружается в чернильную пустоту.

Внезапно вспыхивает свет. Механик, жмурясь, приподнимается на локте. ВНР стоит у окна и напряженно прислушивается.

Рэф спросонья моргает:

– Что такое?

– Тсс… – начальник подносит палец к губам и озирается с таинственным видом. Затем осторожно раздвигает занавески. По-гусиному вытянув шею, он настороженно всматривается в окно.

Механик по-прежнему лежит на боку. ВНР, пугливо отпрянув от окна, задергивает занавески. Его нижняя губа нервно подергивается.

– Ты слышал?

– Что?

Начальник возбужденно озирается:

– Тсс! Не спи, Борис, не спи!

Сурово сдвинув брови, он начинает мерить кубрик нервными шагами. А поезд мчится с курьерской скоростью в черной ночи. Наконец ВНР принимает решение и останавливается у шкафа.

– Так, Борис… Сейчас я схожу на станцию стукнуть телеграмму… А ты тут пока сваргань чего-нибудь пожевать… Поджарь картофана там, что ли…

Механик вынимает часы из-под подушки. Четвёртый час ночи!

Шеф открывает шкаф. Он одевается, повязывает галстук… Вот на нем уже и шапка, шарф, пальто… Он зашнуровывает ботинки… И – выходит из кубрика…

Лицо механика – как кремень. Глухая, раздражающая злоба, словно гадюка, начинает выползать из его груди.  Отбросив одеяло, он встает и с нехорошим чувством бредет вслед за начальником.

Алик стоит на кухне, крепко задумавшись, и курит. Наконец берет с полки, что висит над рундуком, свою красную папку и проходит мимо своего подчиненного к входной двери.

Он стоит с красной папкой под мышкой, положив руку на дверную ручку, и напряженно смотрит сквозь дверное стекло на бегущие массивы деревьев. Затаившись за котлом отопления, механик смотрит ему в спину.

– Нет, телеграмму давать не буду, – наконец решает ВНР. – Это бесполезно.

Он вновь возвращается на кухню, расстегивает пальто, жадно курит.

– Лучше позвонить…

Механик не возражает. Шеф подходит к плите и ставит ногу на металлический ящик. Он к чему-то прислушивается, снимает очки и, протерев линзы концом шарфа, снова цепляет их на нос. Он гасит окурок о плиту, берет сковороду и подносит ее к уху.    

– МПС? Алло, это МПС? – на лице Алика появляется заискивающая улыбка. – Девушка, соедините меня, пожалуйста, с МПС!

Какое-то время он неподвижно стоит со сковородой у уха – ожидает, когда соединят.

– МПС? – вдруг возбужденно восклицает Алик. – Алло, это вас беспокоит начальник секции 5-960! Скажите, пожалуйста, а когда нам вышлют смену?

Он с большим вниманием выслушивает то, что отвечают ему из сковороды, то и дело подобострастно кивая.

– А? Так! Говорите, пожалуйста, погромче, а то я вас плохо слышу. Да, да! Едем уже девяносто седьмые сутки! А? Нет! Так до сих пор и нету! А как же! Конечно, вызывали… Ага… Проверьте, пожалуйста… Так. Ясно. Ясно! Все ясно, понял! Спасибо. Большое вам спасибо.

Он осторожно кладет сковороду на плиту. Глаза его лучатся торжеством. Шеф манит к себе пальцем механика.

­ – Ш-ш… – шепчет он на ухо оцепеневшему РЭФу. – Ш-ш… Порядок! К нам едет смена! Хи-хи-хи…  

1. Рэф -механик рефрижераторной секции.

2. Ползун — стертая об рельсы при торможении часть колеса

3. ВНР — старший механик, или вагонный начальник рефрижераторной секции.

Манечка вышла замуж в 19 лет и сразу же начала интенсивно хворать.

Недуги у нее были самые разнообразные, но пальму первенства, безусловно, следовало отдать чисто женской болезни – мигрени. Которой, кстати заметим, обыкновенно страдают лишь сливки общества…

С первых же дней замужества маленький домик Гапоновых наполнили страдальческие стоны всевозможных тонов и оттенков. Протяжные охи и ахи бедной Манечки иной раз достигали таких высот, что казалось, будто ее пытают каленым железом.

Домашняя аптечка непрерывно пополнялась лекарствами, существенно подрывая семейный бюджет. Разнообразные отвары и настойки разливались по баночкам, скляночкам, пузырькам и принимались строго по часам.

Давление и пульс больная проверяла ежедневно и многократно. За своей мочой следила весьма скрупулезно, разливая ее в баночки из-под майонеза, тщательно взбалтывая и затем рассматривая на свету.

На супружеском ложе эта страдалица, как правило, возлежала с тряпкой на лбу, обильно смоченной уксусом. Безвольно раскинув руки по бокам, она глядела в потолок потухшими глазами великомученицы, издавая такие стенания, что и бездушный камень, наверное, мог бы исторгнуть слезы от жалости к ней.

Любящий муж в такие минуты порхал вокруг своей бедной женушки на цыпочках, как будто в доме лежал покойник. Он постоянно следил за тем, чтобы дверь в опочивальню супруги была прикрыта, а шторы на окнах – плотно задернуты. Никакие посторонние звуки или лучи солнца не должны были вторгаться в покои больной.

Телевизор в такие часы в доме не включался. А если и включался, то лишь на самую малую громкость. И, тем не менее, его звуки все-таки достигли чуткого слуха жены. И тогда Манечка восставала с супружеского ложа и появлялась перед своим супругом в дверном проеме, подобно мертвецу, поднявшемуся из гроба. В белой ночной сорочке, держась за бок – одной рукой, и за лоб, повязанный платком, пропитанным уксусом, – другой, она смотрела на Григория Семеновича такими глазами, что тот сразу же начинал чувствовать себя преступником.

– И не стыдно тебе, а? – умирающим голосом укоряла жена.

– Да я же сделал совсем тихо! – в тщетной пытке оправдаться, восклицал муж.

– Ага! Конечно! – саркастически парировала Манечка. – Так тихо, что я аж там подпрыгиваю на кровати!

Супруг уменьшал громкость, доводя ее почти до минимума, но было уже поздно.

– Ни минуты покоя! Ну, ни минуты покоя! – с тяжкими вздохами скрипела жена. — О, Боже! Боже ж ты мой! И это ж надо, а? Ох-ох! Только начала засыпать – так он врубил телевизор – аж стены трясутся! О-ох! А-ах! Ну, никакой совести у человека нет! А-аа! Совсем уже всякую совесть потеря-ал… Думает лишь только о себе одно-ом! а-ай, я-ай! Лишь только о себе одном, любимом! Ой-ей-ей! А на больную жену – о-ох! о-ох! – ему начхать!

Держась за бок – одной рукой, и за лоб, повязанной тряпкой, пропитанной уксусом – другой, жена скорбно удалялась в спальню. Там, на ночном столике, на стуле, на этажерке, на подоконнике, на крышке буфета и в других укромных местах лежали тюбики с мазями, пузырьки с каплями, коробочки с таблетками и порошками. Приняв лекарства – обезболивающие, успокаивающие, укрепляющие нервную систему – Манечка вновь валилась на постель и начинала разгадывать какой-нибудь журнальный кроссворд, ибо сон уже был перебит окончательно.

Да, перебит этим бездушным существом – ее мужем! И причем, самым безответственным образом! Ведь он прекрасно знал, как она нуждается в покое и тишине. И, тем не менее, превысил допустимый порог громкости телевизора, доведя его до критической отметки в двадцать процентов, вместо установленных ею двенадцати! И, безусловно, Манечка была абсолютно права (а права она была всегда, во всех случаях жизни) делая выговор мужу.

Ведь не секрет же, что ее супруг, Григорий Семенович, был туговат на ухо. И кто же был повинен в этом, скажите на милость? Понятно, он сам!

Никто ведь не заставлял его работать «глухарем!» Мог бы избрать себе и какую-нибудь иную, более пристойную, профессию. Так нет же, погнался за длинным рублем!

А ведь сколько раз говорила она, что работа с этим пневматическим зубилом, которым он там орудовал на своем судостроительном заводе, обрубая сварку на секциях, не пройдет для него бесследно?

Сколько раз твердила ему: «Гриша, бросай ты это дело, пока совсем не оглох». Но разве он послушал ее? Разве слово жены имело для него хоть какой-нибудь вес? Нет, жена всегда была для него на самом последнем плане!

Эта тема (тема мудрой, дальновидной жены, которая – увы! – всегда была на самом последнем плане и ее недалекого мужа) являлась в доме Гапоновых одной из центральных тем и варьировалась Манечкой на все лады каждый божий день. Однако, несмотря на все обилие вариаций, алгоритм у нее оставался всегда один и тот же. Манечка говорила мужу что-нибудь чрезвычайно умное. Муж легкомысленно отмахивался от ее умных слов и делал все по-своему. В итоге выходило очень глупо.

И тогда наступал момент ее торжества.

– Ну, вот видишь, Гриша! – восклицала Манечка, помахивая пальцем у его носа. – А я ж тебе говорила…

Годы текли, унося с собой квелую молодость Манечки, и здоровье ее таяло, как осенний дым. Медицинская карточка гражданки Гапоновой пополнялась все новыми и новыми записями, свидетельствующими об ее многочисленных болезнях. Страницы, предусмотренные для простых смертных граждан, в ней очень быстро закончились, и врачам приходилась вклеивать в нее дополнительные листки. Постепенно медицинская карточка Манечки распухала, как «Сага о Форсайтах».

К шестидесяти годам эта женщина уже превратилась в худенькую старушку с редкими седыми волосами, дни которой, казалось, были сочтены. Теперь она почти не показывалась в переулке и даже летом ходила в меховых ботах и толстых шерстяных чулках – старческая кровь ее почти не грела. Лицо Манечки потемнело, и голос ослаб, а спину совсем приплюснуло к земле. За все эти годы, пожалуй, не было ни одного дня, в течение которого она не принимала бы какие-либо порошки, микстуры и пилюли. Да это было и не мудрено! Грудная жаба, гипертония, стенокардия, остеохондроз, ревматизм, сахарный диабет – вот лишь малая толика болезней, с которыми приходилось бороться бедной женщине.

После шестидесяти лет, скорая помощь уже наезжала к ней едва ли не ежедневно, и санитары все чаще и чаще выносили ее на носилках из хаты. В такие минуты соседи скапливались у калитки больной, и с постными минами наблюдали за тем, как ее транспортируют в карету скорой помощи. Вернется ли Манечка назад, гадали они? Или они видят ее живой уже в последний раз?

Между тем ее муж был по-прежнему крепок, как дуб. После выхода на пенсию он устроился работать сварщиком в какой-то частной фирме, несмотря на то, что пенсия у него была немалая: ведь он проработал по вредной сетке почти сорок лет!

Одна беда: на прежней своей работе, как и предрекала ему его премудрая Манечка, он совершенно потерял слух, и теперь, чтобы посмотреть телевизор, не нарушая покоя своей дражайшей женушки, ему приходилось надевать наушники.

Если бы кто-нибудь заглянул в это время в окно к Григорию Семеновичу – он увидел бы весьма любопытную картину.

Коротко стриженный, кряжистый, с литыми, как у борца, плечами, Григорий Семенович сидел за столом, сложив на столешнице крупные мускулистые руки, и напряженным взглядом всматривался в экран телевизора. На голове у него сидели массивные черные наушники, и в них он смахивал на агента иностранной разведки, который принимал секретную радиограмму из центра.

Никто не слышал, чтобы этот человек жаловался на здоровье. Но как-то раз он устанавливал заказчику ворота и отлучился с объекта, чтобы докупить электроды и петли, а на обратном пути упал на улице и умер от сердечного приступа.

Все были этим очень удивлены. И кто бы мог подумать! Ведь всегда такой бодрый был, такой веселый и – нате вам, здрасьте! Вот уж воистину говорят: «пути господни неисповедимы!»

После неожиданной кончины мужа, Манечка стала совсем плоха.

Водители карет скорой помощи уже наизусть выучили ее адрес: «Переулок Овражный, дом №13». Они лихо сдавали задом к калитке Гапоновой, виртуозно объезжая телефонные колодцы с украденными крышками и торчащую из земли рельсу, так основательно забетонированную неподалеку от ее хаты, что ее не сумел бы смять и танк.

И врачи выскакивали из карет со своими чемоданчиками и привычно трусили к пациентке. И они замеряли ей давление и пульс, прощупывали живот и спину, делали уколы, выписывали рецепты и… уезжали – до следующего вызова.

А следующий вызов не заставлял себя долго ждать. И водители опять сдавали назад, к калитке Манечки, объезжая ловушки в виде зияющих ям и противотанковой рельсы. И врачи выпрыгивали из своих карет, и замеряли больной пульс и давление, и делали ей уколы, и… словом, все катилось по накатанному кругу. И Манечке с каждым днем становилось все хуже и хуже. И всем уже было абсолютно ясно: Манечка «не жилец», она «на ладан дышит», и «стоит одной ногой в могиле».

Но хотя Манечка и стояла одной ногой в могиле, другой ногой она все-таки еще продолжала стоять на этой земле!

Трудно, ох как трудно жилось на белом свете несчастной вдове!

Пенсия у нее была мизерная, ибо она нигде не проработала ни одного дня, и накопления, собранные ее «глухарем», стремительно таяли. И хата, без твердой мужской руки, приходила в упадок. И не перед кем было уже ей вздымать свой пророческий палец: «Вот видишь, Гриша! А я ж тебе говорила…»

Детей Бог ей тоже не дал, и присмотреть за ней было некому. Одинокая, беспомощная, никому не нужная, она уныло влачила дни своей безрадостной старости… И вдруг по переулку, как гром среди ясного неба, прокатился слух: Манечка ищет кого-нибудь, кто бы стал за ней ухаживать, а взамен завещает свою хату!

Предложение было, конечно, заманчивым. Ведь ясно же было, что с таким ворохом болезней Манечка долго не протянет. И, следственно, хата сама плыла в руки тому, кто возьмет на себя труд за ней присмотреть.

И хотя хата эта и была не бог весть, какой – кособокая мазанка с камышовыми стенами, зажатая с четырех сторон высокими деревянными заборами на трех сотках тощей земли – а все-таки эта была хата, которую потом можно будет продать. Или впустить в нее квартирантов и получать арендную плату.

И тут в наиболее выигрышном положении оказывались соседи Манечки: им-то не надо будет далеко ходить, чтобы покормить старушку, простирнуть ей немудрящее ее белье или сделать уборку. А самый большой интерес к этой теме был проявлен у семейства Булановых: ведь если разобрать забор, участок Манечки чудесно вписывался в их владения, раздвигая границы тесного дворика. В дальнейшем же эту развалюху можно будет даже снести и разбить на ее месте небольшой огород или посадить садик.

Вот потому-то Дмитрий Никонорович, и его жена, Наташка, частенько справлялись у Манечки о ее здоровье, оказывали ей всяческие мелкие услуги и, как бы невзначай, закидывали удочки: а есть ли, мол, у нее какие-нибудь родственники, которые могли бы за ней присмотреть? (Ай-яй! Ай-яй!) А кому отойдет хата после ее кончины? (Не приведи господь, конечно, и дай Бог Манечке долгих лет жизни и всяческих благ, но все мы не вечные, все там будем). И вот сейчас все козыри оказались у них на руках.

И теперь надо было лишь только грамотно распорядиться этими козырями, не остаться с носом. Действовать следовало быстро, решительно, «сыграть на опережение» – не дай Бог обойдут конкуренты, падкие до чужого добра! И тогда хата Манечки, на которую они уже давно положили глаз, уплывет из-под самого их носа. И, поди, знай к тому же, кому она потом достанется! А ну, как поселятся какие-нибудь наркоманы! (Даже наверняка и поселятся, приличный человек эту хибару покупать не станет). Устроят шалман прямо у них за забором и – что тогда?

Взвесив все эти соображения, на семейном совете Булановых было принято единственно верное решение: лететь, на всех парусах, к Манечке и «брать быка за рога!»

И вот, 21 декабря 199…г, в половине одиннадцатого утра, Дмитрий Никонорович уже стучался в калитку Манечки. Рядом с ним нервно переминалась на толстых отекших ногах его жена, Наташка – пузатая, круглолицая баба невысокого роста. В глубине двора лениво затявкала облезлая дворняга. По небу ползли рыхлые темные облака, день выдался серый, промозглый; начинал накрапывать дождь.

Наконец, согнувшись в три погибели, из хаты выползла Манечка, укутанная в какое-то тряпье. Охая и ахая на все лады, она поплелась к калитке, опираясь на клюку и держась за бок.

Расстояние в пятнадцать метров она преодолела с крейсерской скоростью – за каких-то десять минут. И вот уже наша бабуля отворяет калитку.

– Здравствуйте, тетя Маня! Здравствуйте, золотая вы наша! Ну, как ваше здоровьишко? Как ваше драгоценное житиё-бытиё? – расплываясь в радостной улыбке, бодро приветствовал соседку Дмитрий Никонорович. – А мы вот решили навестить вас… гмм, гмм… и, заодно… гмм, гмм… переговорить об одном дельце, представляющем, так сказать, взаимный интерес…

Дмитрий Никанорович был человеком весьма солидным, и очень рассудительным, с округлым животиком и многозначительным мясистым лицом, носившим неизгладимые следы былых возлияний. Под широким плешивым лбом на нем краснел нос картофелиной, на которой он цеплял, для пущей важности, широкие очки. До выхода на пенсию Буланов работал плотником, и возможно поэтому, у него в доме всегда лежал под рукой остро наточенный топор. С этим топором, в дни хмельной и разгульной своей молодости, он любил гоняться за женой по двору, словно петух за курицей, уча ее, таким образом, уму разуму. До смертоубийства, впрочем, дело так и не дошло, но лет до сорока пяти его Наташка постоянно ходила с синяками. А затем из города Орла вдруг приехали два ее братца, два крепких орешка, и поколотили самого Дмитрия Никаноровича – да так основательно, что тот две недели провалялся в больнице. А перед отъездом пригрозили: еще раз тронет сестру хоть пальцем – вернутся, и убьют.

И с той поры – как бабка пошептала. Дмитрий Никанорович взялся за ум, его все чаще стали посещать благие мысли о бренности сего мира и смысле бытия. Пить горькую он бросил, зачастил в церковь по воскресным дням и начал заниматься богомыслием.

Топор был заброшен им куда-то очень далеко, и отныне, поучая жену уму-разуму, набожный муж стал вести с ней благочестивые беседы на божественные темы.

Очень скоро словарный запас Дмитрия Никаноровича обогатился различными изречениями из святого писания и поучений отцов церкви, а в его облике начало проступать нечто пасторское, благообразное. Злые языки утверждали даже, что как-то темным вечером они наблюдали светящийся нимб над его головой, и с некоторых пор за ним закрепилось прозвище: Святоша.

И вот сейчас этот Святоша стоял перед Манечкой, источая ангельскую кротость и дружелюбие.

– Ну, так что, тетя Маня, так и будем стоять у калитки? – с какими-то даже игривыми нотками в голосе произнес Святоша. – Или, может быть, пройдем в хату и там переговорим о наших делах?

Кряхтя и постанывая, несчастная вдова пустилась в обратный путь – к своей хате. За ней, со скоростью сонных улиток, почтительно двигалась чета Булановых.

В полутемной коморке, заставленной старой громоздкой мебелью, стоял острый запах мочи и пота. На массивном буфете, на древней тумбочке, на раздвижном столе «времен Очаковских и покорений Крыма» – повсюду виднелись пузырьки, таблетки, тюбики, а облупленный подоконник украшала нехитрая композиция из трех баночек из-под майонеза, наполненных до половины вонючей мочой. Полы были застелены жалкой какой-то дерюгой и, очевидно, не мылись уже тысячу лет.

С тяжелым вздохом, вдова присела на тахту, а Святоша укоренил свой толстый благочестивый зад на одном из кособоких стульев. Наташка осталась стоять сбоку от него, почему-то не решаясь сесть.

Прикрыв колено фетровой шляпой, Святоша приступил к делу:

– Тетя Маня! Мы с вами живем, душа в душу вот уже больше пятидесяти лет! И всегда уважали и понимали друг друга. Верно? И вы знаете,– тут Святоша приложил руку к сердцу, и его голос задрожал от переизбытка чувств,– вы знаете, как я всегда уважал вашего покойного мужа, Григория Семеновича, царство ему небесное и вечный покой! (Святоша набожно перекрестился) Да что там толковать! Вы знаете нашу семью, тетя Маня, а мы знаем вас! И я, и Наташа – мы всегда готовы придти к вам на помощь! Последнее с себя снять – и Вам, тетя Маня, отдать! Потому что материальное для нас с Наташей – это не самое главное! Деньги, мирская слава – это все тлен, это все прах в глазах божьих, не так ли? А для нас самое главное – это Человек! Понимаете, тетя Маня? Че-ло-век!

Палец святоши взмыл вверх, на уровень мутного глаза, хитро поблескивающего за линзой очков.

– Ой-ёй! – откликнулась старушка. – Ой-ёй! Тут колет! Здесь болит! Моча – ох-ох! – уже совсем синяя стала! Видно, приходит мой конец…

– Так вот,– пел свою песенку Святоша. – Иисус Христос служил людям – и нам завещал. Вспомните, тетя Маня, как он мыл ноги своим ученикам… А что говорил о любви святой апостол Павел? Вы помните его слова, тетя Маня?

– Батюшки-светы! И за что же это мне наказание такое? Это ж никто на свете даже и не знает, и понятия такого не имеет, как я, бедная, мучаюсь… Вот так вот доживать до старости лет! ох-ох! ах-ах! Каждый день Бога молю, чтобы он меня к себе поскорее прибрал…

– «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею…» – внушительно изрек Дмитрий Никонорович…

– Хата не топлена, белье не стирано… – слезливо захныкала вдова. – Уже сама себе противной стала: вся провонялась, вся грязью заросла, забыла, когда в последний раз и в ванной мылась; а спина ж так болит, так болит, что и повернуться уже не могу, как будто кол в нее забили! А ноги! ах-ах! Бедные вы мои ноженьки! Кажется, на каждую ступню по пудовой гире повесили! Ну, точно свинцом налиты, уже совсем не носят.

Святоша торжественно заключил, держа указательный палец на уровне левого глаза:

– «… то я — медь звенящая или кимвал звучащий.» Ибо самая главная ценность в этом мире — это любовь!

– Ой-ёй, какая там любовь, оссподи! — простонала вдова. — В магазин за продуктами и то сходить не могу-у! В доме шаром покати-и! есть нечего, тарелку супа – и ту сварить некому-у! Так и умру, как собака, в холоде и голоде…

– Вот потому-то мы с Наташей и решили вам помочь…

– Это ж я только одна знаю, как я мучаюсь! То в жар бросает всю, то в холод; а голова ж так крутится, так крутится – прямо все перед глазами плывет, ой-ёй! И сердце так колотится, ну, так колотится! Вот сейчас прямо из груди выпрыгнет, как лягушка! И никто ж меня, бедную, не пожалеет; и никому же я, несчастная, не нужная-а; и никто же мине, убогой, не посочувствует на старости ле-ет, ах-ах! Вот так вот доживать – одинокой и никому не нужной, ой-ёй-ёй, не приведи господь, и врагу своему такого не пожела-аешь; и за что же это мне наказание тако-ое, ах-ах, да за какие грехи мои тяжкие, ох-ох; и чем же это я так господа Бога прогневила, ой-ёй-ёй!

– Ничего, тетя Маня, поможем! И печку натопим, и накормим, и обмоем: будете у нас еще на танцульки бегать!

– Ой-ёй! Ой-ёй! Это ж кому рассказать – и не поверят! Вот уже третью ночь подряд ко мне мой Гришенька приходит… Слышу во сне, как меня трясут за плечо. Открываю глаза – а передо мной мой ненаглядный Гришуля стоит. Красивый такой, молодой, в белой рубашке, и зовет меня за собой. А я, значит, поднимаюсь с кровати и иду за ним. И вдруг вижу перед собой пропасть, глубокую такую, а в ней змеи кишат. А Гриша-то мой уже на другом краю стоит. Не к добру все это, ох-ох, не к добру! Видно, настал мой конец. Если даст Бог прожить еще хотя бы неделю…

– В общем, так, тетя Маня! – бодро сказал Святоша. – Отставить все эти похоронные настроения! За дело беремся МЫ! И все! Ничего не хотим больше знать! И хватит тут нюни распускать! Будете жить у нас – как у Бога за пазухой: и накормленные, и напоенные. И в хате порядок наведем, и что там надо – подремонтируем, и еще жениха вам найдем, молодого, красивого, чтоб не скучали, бляха-муха!

– Господь с тобой, какой жених? На том свете все мои женихи остались, одна я тут, горемычная, маюсь…

– …Но только… только сами понимаете, тетя Маня: жизнь есть жизнь, в ней всякое бывает,– посуровел Святоша. – Так что наше соглашение насчет вашей хаты надо бы оформить официально, через нотариуса. А то объявятся потом какие-нибудь шаромыжники, ваши далекие родственнички, которые вас сейчас и знать не хотят, и начнут предъявлять свои претензии…

– Да делайте, делайте что хотите! – замахала руками вдова. – Вызывайте нотариуса, пишите какие там надо бумаги, я все, все подпишу! Только досмотрите меня, Христа ради, не дайте, бедной, умереть в этой конуре, как собаке. А хата? Зачем мне эта хата? Что я, в могилу ее с собой унесу? И сколько ж мне там уже жить осталось, ой-ёй-ёй? Неделю? Месяц, ой-ёй-ёй? Хорошо, если дотяну до весны, ох-ох, – и пойду, пойду к своему ненаглядному Гришеньке…

* * *

Выписываясь из больницы после избиения орловскими шуринами, Дмитрий Никонорович решил посоветоваться с лечащим врачом на одну весьма деликатную тему.

– Скажите, доктор… – спросил он, несколько смущаясь вопросом. – А выпивать мне как, можно будет?

Врач очень серьезно посмотрел на своего пациента и обнадежил его:

– Можно. И даже нужно! Если вы, конечно, хотите прямиком из больницы отправиться на тот свет. Так что, как только выпишитесь, сразу же идите в магазин, берите там бутылку водки – и вперед! С вашими почками и печенью вы, после этого, сможете прожить еще дня три. А то и все четыре! А на большее я вам гарантий дать не могу.

– Как? Неужели… неужели, – затравленно глядя на врача, спросил Буланов с упавшим сердцем, – мне нельзя больше пить? И даже – по праздникам?

Приговор был жестоким:

– Если хотите задержаться на этом свете – об алкоголе забудьте. Ни пива, ни водки, ни вина вам нельзя пить ни в коем случае. Ни, тем более, самогона! Ну, а если хотите сыграть в ящик по быстрому… что ж, воля ваша, пейте.

– И… и что же мне теперь делать? – совсем расстроился Святоша. – Как же теперь жить!

– Строгая диета, здоровый образ жизни и выполнение всех моих рекомендаций.

Такая вот невеселая вырисовывалась картина…

И с этой поры, кроме прочих чисто женских дел (таких, как готовка обедов, завтраков и ужинов, хождений по магазинам с пудовыми сумками, мытья посуды, уборки в доме, стирки, глажки, и иных хлопот) на плечи Наташки легла еще и новая забота: приготовление отваров и отдельных диетических блюд для своего супруга.

Да хорошо еще, если б речь шла только лишь о супруге, но ведь были еще и две дочери! Старшая, Нилочка, правда, недавно отделилась (слава тебе, господи!) и жила теперь своей семьей отдельно, но младшенькая, Ноночка и ее муж Толик прочно укоренились в их доме.

Ноночка! Ах, бедная, бедная Ноночка! Она же так уставала, так уставала, бедняжечка, в своем фонде Социального Страхования! Уж и штат у них там расширили, и теперь на месте четырех инспекторов сидело сорок клуш – а все равно работы было невпроворот!

И потому Наташке приходилось и посуду помыть за зятем с дочерью (им-то ведь все некогда, все спешат куда-то, сердешные), и за внуком присмотреть (колготки простирнуть, в садик за ним слетать – а куда ж деться, ведь внучок же, своя кровинушка!) А теперь вот на голову свалилась еще и Манечка!

И теперь – знай не зевай, успевай разворачиваться! И печку Манечке истопи, и в хате ее прибери, и покорми, и обстирай и обмой. И все это (за дело беремся МЫ!) естественным образом легло на плечи Наташки. И не было у нее отныне ни единого просвета: ни выходных, ни проходных; больна ли, здорова ли: коль запряглась – тяни!

Тяни, пока достанет сил. Пока не упадешь, как загнанная кляча. А приз – коли дотянешь этот воз, в который сама же и впряглась – Манечкина хата!

И дни летели за днями серой угрюмой чередой, смазываясь в какую-то тусклую безликую полосу. И Манечке становилось день ото дня все хуже и хуже. И каждую ночь ей снились зловещие сны, и в этих снах ее трясли то за руку, то за ногу, то за плечо, и Манечка просыпалась, и видела перед собой своего ненаглядного Гришулю, который звал ее за собой. И наутро она подробно описывала свои сны Наташке, и рассказывала ей о цвете своей мочи, и о коликах в животе, и о боли в ногах, спине, голове и пояснице, и жаловалась на отдышку и повышенное артериальное давление, сердцебиение, запоры, геморрой, бессонницу, плохой аппетит и странную, непонятную апатию к жизни.

И моча Манечки, которую она зачем-то взбалтывала в баночках, а затем рассматривала на свету, воняла в хате все омерзительней. И врачи скорой помощи наезжали к ней и днем и ночью, и делали ей уколы, и мрачно качали своими умными головами и уезжали. И по всему было видно: Манечка «уже не жилец», она «стоит одной ногой в могиле» и «на ладан дышит».

И совершенно очевидным было всем и каждому: хата вот-вот упадет в руки Булановых. И там уже заранее решено было, что в эту хату перейдут жить молодые супруги, и уже строились планы о том, как они переоборудуют кухню, где будет детская, и какого цвета повесят гардины в гостиной.

А коли так, то за хатой этой нужен был присмотр. То крыша протечет, то отмостка лопнет, то прорвет проржавелые трубы водопровода – и все это надо, не откладывая в долгий ящик, подлатать. А там, глядишь, уже и полы покрасить нужно, пока не сгнили вообще, и стены подмазать да подбелить… И кому же всем этим прикажете заниматься, как не тому, кто в этой хате будет жить?

А посему, с благословления Святоши, почти одновременно со своей тещей в игру вступил и ее зять Толик: одна присматривала за Манечкой, а другой – за ее хатой. И этот слаженный тандем просуществовал почти двадцать лет, и разрушить его смогла только лишь смерть…

Увы, ничто не вечно под луной! Умерла и Наташка…

В проулке все были этим очень удивлены – ведь бегала же с сумками до самого последнего дня, как донская кобыла! И вдруг – бац! – свалилась!

Врачи констатировали: инсульт!

«И надо же! А ведь могла бы еще жить и жить!»

Во всяком случае, именно такое мнение доминировало на поминках Наташки. Куда, разумеется, приплелась и Манечка.

И все, кто был на этих поминках, отзывался о покойной очень высоко.

И многие потом припоминали, как тяжело поднялся из-за стола убитый горем супруг… как он утер пальцем слезинку с краешка глаза… и поднял на уровень груди бокал с компотом, имитирующим вино, и начал держать свою речь.

И из этой речи выходило, что он прожил со своей «ненаглядной Наташенькой» душа в душу сорок лет, и что за все эти годы между ними не произошло ни одной, даже самой маленькой, ссоры. Потому что это была «золотая женщина, великая труженица и примерная мать». И в конце своей речи Святоша выразил надежду, что его Наташенька попадет прямиком в рай, и пообещал всем собравшимся, что он тоже вскоре последует за ней туда же, так как ему без нее на этом свете уже не жить.

И стук ложек, и нестройный рокот голосов подвыпившего общества звучал ему приглушенным аккомпанементом, несколько смазывая сию блистательную речь.

И умиленная этой речью Манечка спросила у Святоши, а нельзя ли ей будет, в память о покойнице, (пусть земля ей будет пухом, и вечный покой) забрать ее таблетки? Ведь на том свете они умершей уже не понадобятся, а ей, Манечке, будут весьма даже кстати, ибо среди огромного вороха болезней у нее были и все те, которыми страдала усопшая.

И Святоша, как добрый христианин, принес резную шкатулочку, в которой уже многие годы хранились пожелтевшие таблетки. И он щедрою рукой (да не оскудеет рука дающего!) пересыпал их в пластиковый пакет, и от всего сердца вручил его больной вдове.

И, несмотря на то, что у большей части таблеток давно истек срок годности, несчастная вдова выпила их все до единой за каких-нибудь две недели, и потом говорила, что от них ей стало легче.

И к тому времени, как умерла Наташка, Манечке стукнуло 89 лет.

А потом она стала уже совсем, совсем плоха…

И ко всем прочим болезням у Манечки добавилась глаукома, и зрение у нее все ухудшалось и, наконец, она уже могла различать лишь смутные силуэты предметов и людей. Та же удручающая картина прослеживалась и с ее слухом. И к ста годам своей жизни Манечка стала слышать до того плохо, что при общении с ней приходилось орать, что есть мочи, прямо ей в уши, но и тогда никто не мог дать полной гарантии в том, что она расслышала правильно.

А орать в уши приходилось, главным образом, Ноночке, принявшей «эстафету» от своей матери. И они с мужем, в едином тандеме, успешно продолжали начатое Святошей дело: ведь не бросишь же весь труд в самом конце пути, когда ему уже отдано столько времени и сил? И когда хата, как созревший плод, сама падает им в руки?

И, причем, падает наверняка, на все сто процентов. Так как Манечка, по всем признакам, «уже не жилец», «стоит одной ногой в могиле» и «на ладан дышит». Да к тому же еще и начинает впадать в старческий маразм.

А как иначе можно объяснить такие, например, речи?

– Наташа, – просила она иной раз Ноночку. – Позови Гришу.

– Я – не Наташа! – кричала Ноночка.

– А кто же ты?

– Я – Нона!

– Кто?

– Нона! Нона! А Наташа, к вашему сведению, уже давно в могиле лежит. Понятно вам?

– Понятно,– согласно кивала Манечка и обиженно прибавляла: – Что же я, по-твоему, совсем из ума выжила?

– И что же вам тогда понятно?

– Что ты – Наташа. Вот не пойму только, о какой могиле ты говоришь?

– О той, что на кладбище.

– Га? Говори мне на левое ухо, я же им прекрасно слышу!

– На клад-би-ще! – изо всех сил скандировала Ноночка в левое ухо.

– Где, где?

– В Караганде…

– Да что ты так орешь, о, господи! Я ж не глухая!

– Я так и поняла,– ворчала Нона.

– Так ты позовешь мне Гришу?

– И как же я его вам с того света позову? – раздраженно фыркала Ноночка.

– Где нету света? – недоуменно хлопала ресницами старушка.

Разговор заходил в тупик.

А тем временем знакомые по переулку, встречаясь где-либо на улице, справлялись друг у друга:

– Ну, как там Манечка? Жива еще?

– А что ей, бляха-муха, станет! Она ж у нас как Ленин – живее всех живых! Вчера вон Скорая помощь, чтоб наши медики особо не расслаблялись, полдня возле ее калитки проторчала!

– Ты посмотри, блин! Уже ж, сколько человек в последние годы вперед ногами вынесли у нас с проулка – а ей все нипочем. Живую воду она там, что ли, пьет?

– Мочу ослиную она пьет, а не живую воду…

– Да-а… Всю жизнь, сколько себя помню, она все умирает и умирает – и никак не умрет… Бессмертная она, чи шо?

– Похоже на то…

– Ну, а как там Тимур и его команда? Дрова Манечке накололи, кашу наварили?

– Ну. И дрова нарубили, и кашу наварили. Вот только забыли подсыпать в нее мышьяку…

Между тем Дмитрий Никонорович тоже заметно сдал. Круглая голова его, с белыми перьями жиденьких волос на плешивом черепе, пожелтела и стала похожа на тыкву. Под бесцветными рыбьими глазами висели дряблые мешки. Ходил он с трудом, опираясь на палочку. И, наконец, с задержкой в 12 лет (Манечке исполнился в ту зиму 101 год) он последовал за своей женой в лучший из миров.

И опять Манечка приплелась к Булановым на поминки, и выцыганила у них таблетки покойного, поскольку в перечне ее болезней имелись и все те, которыми страдал Святоша.

И Ноночка, после смерти отца, тоже вся как-то расклеилась и стала хворать, хотя аппетит у нее при этом не только не угас, но даже еще и возрос втрое, а все попытки посадить себя на суровую диету оканчивались полным крахом.

По правде говоря, Ноночка и смолоду не отличалась изящной талией и стройными ногами, и ее фигура напоминала некий бочонок, с трудом передвигающийся на толстых кочерыжках. Ныне же она раздобрела так, что при поездке в общественном транспорте ей требовалось, как минимум, полтора сиденья.

И вот теперь у нее обострились давние проблемы с сердцем, с давлением, сосудистой системой… Появилась отдышка, начал развиваться сахарный диабет. Через три года после смерти отца сошла с дистанции и она.

Остро встал вопрос о преемнике Ноночки.

Взоры Толика обратились на сына, Игоречка – отныне вся надежда возлагалась на него. Вернее, не столько даже на него самого, сколько на его молодую жену, Киру.

Ведь выносить за Манечкой горшки, обмывать ее в ванной, заниматься готовкой, стиркой, глажкой и прочей дребеденью – все это, конечно же, были сугубо женские вопросы, и они никак не приличествовали молодому человеку, оканчивающему последний курс юридического института.

И вся цепочка событий, начавшаяся с той знаменательной фразы Святоши в коморке Манечки: «За дело беремся МЫ», приводила к тому, что следующим звеном в этой цепи должна стать Кира. Она, именно она должна была подхватить «эстафету», выпавшую из пальцев ее свахи, разжатых лишь смертью, и нести ее дальше.

И тут дело застопорилась: Кира упорно не желала впрягаться в этот хомут.

Резоны, которые она приводила своему свекру, никак не могли того убедить – одни лишь сплошные отговорки.

Первый аргумент, выдвигаемый ею, был таков: она, мол, только-только сумела найти работу преподавателя в музыкальном училище. И что же теперь? Вместо того чтобы посвятить себя любимой музыке, бросить все, и выносить за Манечкой горшки?

А второй аргумент и вообще не выдерживал никакой критики: она, видите ли, на третьем месяце беременности, и должна подумать о своем будущем ребенке, а не о Манечке. И если уж, мол, она и должна таскать горшки – то предпочла бы выносить их за своим малышом, а не за какой-то выжившей из ума старухой.

Одно слово: молодо-зелено…

– А как же тогда мы? – шел в штыковую свекор, и желваки на его костлявом лице белели от ярости. – И я, и моя Ноночка, и теща – царство им небесное и вечный покой? У нас что же, не было других интересов в жизни, как только присматривать за Манечкой и ее хатой? Да я, если уж на то пошло,– стучал он себя по груди,– всю свою жизнь проработал телефонистом, хотя в молодости играл на баяне так, что все девки аж пищали от восторга! И, параллельно с этим, еще и пахал, как папа Карло, на разных халтурах! И все для чего? Для чего, я вас спрашиваю!? А по выходным ковырялся в Манечкиной хате, чтобы она не завалилась нахрен! И что же теперь? Все бросить к чертям собачьим? Когда Манечка уже, можно сказать, стоит одной ногой в могиле?! И когда мы прошли тысячу верст, и осталось сделать уже последний, самый маленький шажок! Ну, что ж, давайте! Давайте! Пусть хата уплывает из-под самого нашего носа!

– Да хай она горит синим пламенем, эта чертова хата! – вспыхивал Игорек, принимая сторону жены, вместо того, чтобы поддержать своего родного отца. – Что нам, повеситься теперь ради нее? Бабушка с дедушкой из-за нее в могилу слегли, как на Курской Дуге! Мама вслед за ними на тот свет отправилась! А теперь что, наша очередь настала? Да эта Манечка, я так думаю, прилетела к нам с планеты Мардук!¹ Она еще всех нас переживет!

И как ни бился Толик с молодыми – ни в какую! Уперлись рогами, как те бараны, – и стоят на своем.

А через три дня после этого разговора (Толик как в воду глядел!) Манечка умерла.

Все в переулке были этим очень удивлены: «Надо же, а! Все-таки гигнулась! И кто бы мог подумать?»

И тогда сбылись пророческие слова Святоши, сказанные им много лет назад в коморке Манечки:

«…объявятся потом какие-нибудь шаромыжники, ваши далекие родственнички, которые вас сейчас и знать не хотят, и начнут предъявлять свои претензии…»

И такие родственнички действительно объявились.² И они действительно начали предъявлять свои претензии. И, как не дергался Толик, отсудили-таки хату.

Отсудили, несмотря даже на то, что Толик и пытался доказать в суде: их семейство, мол, сорок с лишком лет присматривало за Манечкой и поэтому ее дом по праву должен отойти им.

– Да кто там присматривал! Только не надо нам тут ля-ля! – негодовали в суде шаромыжники. – Умерла, голодная и холодная, некому было стакан воды подать! Да если б мы могли – мы б на крыльях к нашей прабабушке прилетели!

А потом сбылось и другое пророчество: «…устроят шалман прямо за забором».

И ведь действительно устроили! И, причем такой, что и в кошмарном сне не привидится.

С утра и за полночь во дворе новых соседей гремела блатная музыка, не давая житья. Сами соседи – двое парней с воровскими ухватками – постоянно скандалили и матерились. И днем и ночью к ним во двор ныряли какие-то мутные уголовные типы с пропитыми рожами и обкуренными глазами. А потом Манечкины правнучки (царство ей небесное и вечный покой) раздобыли где-то огромную, величиной с теленка, собаку, посадили ее на цепь, и с той поры – хоть кричи караул: только высунешь нос за порог – как она уже наскакивает на забор и гавкает так, что сердце уходит в пятки.

И добром все это не кончилось… Однажды эти босяки подстерегли момент, когда Булановых не было дома, залезли к ним на летнюю кухню и вытянули оттуда всю посуду, которую только можно было сдать в металлолом: кастрюли, выварки, сковородки – даже ложки с вилками, и те подмели подчистую!

И еще многое всяких нехороших дел творилось теперь за забором Булановых, (который, к счастью, так и не успели снести). Пожалуй, даже и в целый роман не смог бы вместить всего того, что довелось претерпеть им от своих новоиспеченных соседей.

Однако эту историю – историю бедной Манечки, которая более сорока лет продышала на ладан и, уже находясь одной ногой в могиле, сумела пережить и Наташку, и Святошу, и их младшую дочь Ноночку, мы на этом оканчиваем.

1. На планете Мардук, по некоторым сообщениям в прессе, люди живут по 360 тысяч лет.

2. Как оказалось, это были какие-то правнуки двоюродной Манечкиной сестры, которой уже не было в живых.

На пасхальные праздники погода стояла пасмурная: дул мокрый, порывистый ветер, на небе клубились низкие пепельно-серые облака, и их косматые шапки то и дело прорывались холодным душем, словно дырявые сита. Но вдруг в хмурых промоинах туч проглядывало солнышко – и все окрест оживало, озарялось звонким веселым светом, и на душе становилось празднично и хорошо: весна, однако!

На провода май таки взял свое: деньки установились ясные, погожие. По прогретой земле поползли майские жуки, и трудяги-муравьи пробуравили ходы из своих подземных лабиринтов, нарыв повсюду махонькие кратеры из песка, на которые было жалко наступить ногой. Все, что только возможно, укрылось нежно-зеленой листвой, расцвели одуванчики, во всю зацвели вишни, а женщины наконец-то решительно сбросили с себя плащи и куртки и предстали перед очнувшимися от зимней спячки мужчинами во всей своей неотразимой красе!

Дачники навострили сапки, вооружились вилами, лопатами, и валом повалили на свои дачные участки: перекапывать грядки, насаживать лук, помидоры, редиску, поливать на клумбах источавшие нежный аромат гиацинты. Во всем царило солнечное оживление и, как казалось, даже в самом воздухе была растворена могучая и нежная сила всепобеждающей весны.

В такую-то вот чудную весеннюю пору на одной из улочек нашего города шагали двое мужчин, вполне прилично одетых и, по всей видимости, уже перешагнувших свои тридцатилетние рубежи. Один из них был белобрысым крепышом, в костюме с галстуком. Другой – курчавый, смуглый, гибкий, чуток повыше своего приятеля. Мужчины неспешно двигались по тротуару, о чем-то мирно беседуя и, если судить по их не вполне твердой походке, были уже подшофе. Дело шло к вечеру, и солнце величаво погружалось за крыши домов в оранжевой пыли небес.

Вдруг мужчины остановились. Белобрысый встал напротив курчавого, расставил ноги, как моряк на палубе, и слегка подал корпус вперед. Он опустил руки по швам и плотно сжал кулаки. Лица у обоих мужчин были напряжены.

– Ну, – сказал белобрысый. – Давай!

Его товарищ размахнулся и со всего маха звезданул белобрысого кулаком по лбу. Тот пошатнулся, но удар удержал.

Курчавый одобрительно крякнул. Товарищи обменялись рукопожатием. Лица у них были очень сосредоточены и умны.

– Теперь ты, – сказал курчавый.

Он выставил лоб вперед и весь подобрался. Белобрысый поплевал на кулак, хитро прищурился и врезал приятеля по скуле. Курчавого повело, как карася на крючке, он клацнул зубами, всплеснул руками, однако также устоял и важно напыжился.

Друзья посмотрели друг на друга чрезвычайно строгими и умными глазами. Затем пожали друг другу руки и, неторопливой поступью, продолжили свой путь.

Весна, однако!

Мама, мы все тяжело больны. Мама, я знаю, мы все сошли с ума 
 (В том числе и мама). 

Виктор Цой

Часть первая
Жертва беллетристики

Дверь приоткрылась, и в кабинет вошел мужчина. Он поздоровался и сел на стул. Я постарался придать своему лицу любезное выражение:

– На что жалуетесь?

– На нервы.

…Его простоватое лицо показалось мне усталым. На запястье левой руки виднелась татуировка: похожее на редиску сердце, пронзенное двумя кинжалами. С «редиски» капала синяя кровь. Под рисунком в раскорячку тянулись слова: «Навеки с тобою. Катя».

Бегло просматриваю карточку пациента. Лапшин Федор Иванович, по профессии бухгалтер, тридцати шести лет от роду, ранее ничем, кроме гриппа, не болел.

Задаю вопрос:

– Как спите?

– Ой, плохо, доктор, плохо!

– Разденьтесь по пояс.

Лапшин делает, что ему велят, и я прошу его вытянуть руки перед собой.

Пальцы дрожат… Глаза бегают. Вид неважнецкий.

– Тэк-с… Отлично…

С виду он явно не Геркулес. Под соском левой груди, на границе с пухлым упитанным животиком, замечаю какое-то белесое пятнышко величиною с десятикопеечную монету… Интересуюсь:

– Что значит плохо? Вас мучает бессонница? Или беспокоят какие-нибудь неприятные сновидения?

– Да, беспокоят неприятные сновидения,– согласно кивает Лапшин, вновь устраиваясь на стуле.

– И как это проявляется?

– Меня мучают кошмары,– поясняет больной. – Все время снится, что за мной гоняться, хотят убить.

– Кто гонится?

Я беседую с пациентом мягким доброжелательным тоном, стремясь завоевать его доверие.

– Да когда как. Иной раз немцы на мотоциклах. А иной раз и гангстеры. А бывает, что и человек в черном котелке.

Судя по стоптанным сандалиям, дешевым брюкам и старенькому пиджачку, брошенному на скамью, передо мной человек не слишком высокого полета.;

– И как давно это у вас началось?

– Да года с полтора…

– Возможно, вы испытали перед этим какое-нибудь сильное потрясение?

– Да, верно,– соглашается Лапшин.– Я испытал сильное потрясение.

– Какого рода?

– Меня стукнули по голове.

– Чем?

– Рукояткой от револьвера!

– А в какое место вас ударили?

Пациент похлопал себя ладонью по темени:

– Сюда.

– Расскажите, как это случилось.

– Ну, вот, пришел я, значит, с работы домой,– начал повествовать Лапшин, почесывая затылок,– открыл дверь, и только вошел в квартиру – а они меня сзади по голове – бабах!

– Сколько их было?

– Двое.

– Вы их запомнили?

– И довольно неплохо.

– Опишите их внешность.

– Извольте,– произнес Лапшин, нервно похрустывая суставами пальцев. – Один – такой худощавый, с короткой бородкой и черными пронзительными глазами, лет двадцати пяти – тридцати, не больше. На безымянном пальце левой руки – печатка. Щеки ввалившиеся, брови лохматые. Лоб узкий, точно лезвие бритвы. Другой – тот, что в куртке из свиной кожи – постарше, лет эдак пятидесяти, здоровый и высокий, как буйвол.

– Не хромает?

– Точно! Левая нога на протезе!

– И что они делали в вашей квартире?

Пациент нервно пожевал губами, мигая маленькими невыразительными глазками. Его лицевые мускулы нервно подергивались, и от этого казалось, что он гримасничал. Он хмуро пожал плечами:

– Откуда мне знать?

– Но у вас имеются какие-то соображения на этот счет?

– Естественно.

Пальцы его рук нервно переплелись.

– Поделитесь ими со мной, пожалуйста.

– Ну, возможно, они искали наркотики… Или секретные документы…

– И что заставляет вас так думать?

– Даже и не знаю. Я просто чую это. Понимаете? Кожей чую! – он постучал ребром ладони по своей шее. – Ведь это серьезные парни! Они контролируют все западное побережье! Так что с ними шутки плохи.

– А откуда товар?

– Из Гонконга.

– А секретные документы? Ведь вы, только что упоминали о секретных документах?

Больной усмехнулся.

– И не без оснований!

Он неожиданно подмигнул мне:

– Но только черта лысого они сумеют до них добраться!

Я задумчиво забарабанил пальцами по столу.

Еще несколько таких больных – и мне самому потребуется помощь узкого специалиста… Тем не менее я продолжал задавать свои идиотские вопросы:

– А не могло ли это быть простым ограблением?

– Исключено! – в тоне Лапшина не было и тени сомнений.

– Почему?

– Ну, как же! Золото, бриллианты, фамильное столовое серебро, норковая шубка жены за десять тысяч долларов, подаренная ей мной ко дню рождения, солидная сумма денег и ценных бумаг в облигациях – все осталось нетронутым,– пояснил мне больной.

– Выходит, ограбление отпадает?

– Абсолютно. Они даже не пытались его инсценировать. Главное для них была эта чертова кассета.

– Что за кассета?

– Ну, как же! Магнитная кассета со списком банковских счетов коррумпированных лиц в высших эшелонах власти! Я обнаружил ее незадолго до этих событий у себя в почтовом ящике.

– А как она туда попала?

– Обычным путем,– сказал Лапшин, все больше возбуждаясь. – За ней же шла охота! Курьер уходил от преследования и те типы, что шли за ним по пятам, пристрелили его в моем подъезде. Однако перед этим курьер все же успел подбросить кассету в мой ящик. Те люди, естественно, тоже упали на землю не со вчерашним дождем. Они сложили два и два и теперь убирали свидетелей.

Я успокаивающе приподнял руку. Ни в коем случае нельзя было волновать пациента.

– Вы живете один?

– Нет. С сыном и женой.

– А кем работает ваша жена?

– Танцовщицей в кабаре. Она обожает меня! Понимаете? Просто обожает! Я для нее – это все. Весь смысл ее нелегкой жизни! Она и сейчас здесь, за этой дверью, – Лапшин небрежно мотнул головой в сторону плотно закрытой двери. – Пришла вместе со мной.

– И это она посоветовала вам обратиться к врачу?

– Да. Все эти передряги начали скверно действовать на мою психику. У меня начались срывы, депрессия. Одно время я даже запил. И она, видя, что я опускаюсь, все ниже и ниже, посоветовала мне обратиться к психоаналитику. Какое-то время я колебался, но потом решил, что она права.

Еще как права, подумал я.

– А как насчет тех двоих? Они вас больше не тревожили?

– Звонили пару раз. Сперва угрожали, потом стали сулить кругленькую сумму…

– А вы?

– Послал их к дьяволу!

– И они, наконец, отстали?

– Да как вам сказать… Однажды я пришел домой, и обнаружил, что кто-то побывал в моей квартире.

– И как вы это обнаружили?

– Да очень просто. Некоторые вещи были сдвинуты. Исчезла записная книжка… В ней не было ничего существенного, но они-то не могли об этом знать!

– И вы их больше не встречали?

– Встречал.

– Где?

– У себя дома.

– Расскажите об этом.

– Ну что ж, извольте,– сказал Лапшин и заерзал на стуле, устраиваясь поудобнее. – Извольте! Как-то после ужина я сидел на диване и читал роман Чейза «Невинный убийца». Вдруг вижу, из-под кровати выглядывают чьи-то желтые ботинки! Я пригляделся – боже правый! – да это же тот, в кожаной куртке! Лежит на спине, с кровавым пятном на груди, и прижимает палец к губам! Я оглянулся – а у окна, за портьерой, стоит бородач с топором!

– И что вы предприняли?

– Побежал на кухню, к жене! Созвал соседей. Заходим в комнату – а их уже нет!

– Куда же они подевались?

– А шут их знает. Скорее всего, спустились вниз по пожарной лестнице.

И тут я рискнул поставить Лапшину этот вопрос:

– Скажите, а вы уверены в том, что действительно видели их?

Теперь важно было проследить его реакцию.

Лапшин откинулся на спинку стула и развязано захохотал:

– Молодой человек! Я видел их так же ясно, как вижу сейчас вас. Уж можете мне поверить!

Он небрежно закинул нога на ногу.

– Скажите, а что это за пятнышко у вас на груди под левым соском?

Щека пациента нервно дернулась:

– Пулевое ранение!

– Вот как?

– Да. В меня стреляли из винчестера 37 калибра. К счастью, пуля прошла на один дюйм ниже сердца. Это и спасло мне жизнь.

Я пригляделся к белой отметине.

– Вероятно, стреляли из винтовки с оптическим прицелом?

– Нет! – решительно возразил Лапшин. – В упор! Вот тут,– он наклонился ко мне, покачивая в ладони пухлый сосок,– я ношу двадцать унций свинцовой начинки!

– Да,– сказал я, рассматривая пятно. – Я вижу, вы просто чудом вернулись с того света… Не могли бы вы рассказать, как это произошло?

Лапшин перебросил ногу с колена на колено:

– О`кей! Эта умопомрачительная история приключилась со мной на Канарских островах, где я проводил свой летний отпуск…

– Минуточку! – прервал я пациента.

Поскольку одна нога у него уже все равно лежала на другой, я ударил молоточком по коленной чашечке больного. Нога резко дернулась.

– Можете пока одеваться.

Лапшин напялил на себя майку, надел рубаху и пиджак и снова уселся на стул.

– Так вот,– продолжил он. – Эта запутанная история произошла со мною на одном из дорогих фешенебельных курортов. Я только что выписался из местной больницы, где пролежал около двух недель после одного небольшого приключеньеца, стоившего мне двух выбитых зубов и трех сломанных ребер.

«С рефлексами у него все в порядке,– размышлял я. – Но странные у него, все-таки, глаза…»

–… Я шел по темной аллее парка, – нес свою околесицу Лапшин,– и вдруг услышал слабый стон. Я осмотрелся, но никого не увидел. А между тем я был готов поклясться…

«И странные обороты речи».

– А между тем я был готов поклясться,– возбужденно возвысил голос пациент,– что еще секунду назад слышал звуки, источником которых могло быть лишь живое существо!

Амбулаторное лечение ему уже вряд ли поможет, рассуждал я. Скорее всего, придется госпитализировать.

– Вы понимаете, к чему я клоню? Ни свист ветра, ни шум листвы, ни какие либо иные природные явления не могли бы столь удачно воспроизвести звуки человеческого голоса!

– Да, да, конечно,– сказал я, постукивая молоточком по столу. – Скажите, Федор Иванович, а в вашем роду шизофреников не было?

– Нет. А что?

– Паранойей, эпилепсией, или какими-нибудь иными нервными заболеваниями никто не страдал?

Получив отрицательный ответ, я дал ему возможность погрузиться в пучину своих бредовых фантазий.

– Так вот, я остановился как пень, пораженный загадочными звуками. Однако поблизости не было ни души, и я решил продолжить свой путь. Но едва я сделал первый шаг, как кто-то вновь застонал, да так, что у меня мурашки пробежали по коже. Вы знаете, я парень не из робкого десятка,– заметил Лапшин с косою улыбкой,– но тут мне стало не по себе. На этот раз мне почудилось… Нет, я был уверен в этом! Где-то там, наверху,– он вскинул палец вверх,– стонал человек! Я поднял голову и… обомлел!

Пациент умолк, глядя застывшими глазами в угол потолка. Мне показалось, что больной умышленно затягивает паузу.

– Над моей головой,– наконец заговорил он,– среди причудливо переплетенных ветвей старого дуба, висела девушка… очаровательная блондинка с большими синими глазами и тонкой лебединой шеей.

Что ж, в Степановке есть прекрасные специалисты, решил я. Они ему помогут.

– Она была обнажена! – потрясенно вскричал пациент. – Вы представляете?

Лапшин вытянул дрожащую руку вперед, воскрешая в памяти эту удивительную картину.

– Дул легкий ветерок… тускло светила луна, освещая в листве старого клена молочно-белое тело…

Я подумал о том, что театр потерял в его лице незаурядного актера. Вероятно, для того, чтобы хорошо играть свои роли, надо и впрямь быть слегка чокнутым.

– И что же дальше? – поторопил я Лапшина, поскольку в коридоре дожидались своей очереди и другие больные.

Лапшин снисходительно усмехнулся:

– Что было дальше? Что ж, я понимаю вас: вам было бы далеко небезынтересно услышать ответ на этот вопрос. О`кей! Постараюсь удовлетворить ваше любопытство! Однако попрошу и вас ответить мне. Ответить честно, положа руку на сердце. А как поступили бы на моем месте вы? Как, по вашему мнению, вообще должен был поступить в подобной ситуации честный порядочный человек? Естественно, я освободил несчастную девушку от ее пут и снял с дуба.

– Понятно… А чем занимается ваш сын?

– Учится в колледже. Правда, в последнее время он попал в дурную компанию и пристрастился к наркотикам. Но это уже совсем другая история. Так вот, я опустил свою драгоценную ношу на землю и накинул на ее округлые, словно изваянные из белого мрамора плечи, свой синий клетчатый пиджак. Я видел, что белокурая нимфа была крайне слаба и нуждалась в моей опеке. Я нежно обнял ее за талию, давая ей время придти в себя. Вскоре девушке стало лучше. Она подняла на меня затуманенный взгляд и, кажется, впервые осознала, что стоит под липой с неизвестным ей мужчиной.

«Ой! Кто это?» – испуганно проблеяла блондинка.

Я протянул очаровательной незнакомке свою крепкую, шершавую ладонь и ласково представился ей:

– Федор Иванович! Вам нечего бояться. Я – ваш самый преданный друг. А как зовут вас?

Несчастная крошка вложила в мою широкую мужественную длань свою маленькую трепетную ручку и, потупившись, доверчиво прошептала:

– Катя.

– Та самая? – я кивнул на татуировку.

Больной разразился хохотом.

– Та самая! Что значит, та самая?! Да знаете ли вы, сколько было у меня всякого сорта девиц? – он начал загибать на руке пальцы. – Лора, Клара, Элизабет, очаровательная Ли-ли. Всех и не перечтешь! А видели бы вы мою малышку Ми-ми! Я повстречал ее в кабаре «Три вдовы». Она была женой одного французского дипломата. Почти каждый вечер, мы пили с ней коньяк, бренди, виски с содовой, и время от времени я щелкал пальцами, подзывая услужливого кельнера в белоснежном смокинге, чтобы сделать ему очередной заказ. Он тут же возникал у нашего столика, словно по мановению волшебной палочки…

В тот вечер мы с Ми-ми танцевали на круглом белом дансинге под звуки танго, и я не сразу заметил, как в таверне появился человек в черном котелке. По его знаку двое громил двинулись в мою сторону. Еще двое остались у входа.

– Эй, ты! – окликнул меня один из этих типов, здоровенный матрос с безобразным шрамом на левой щеке. – Оставь в покое мою крошку, она уже зафрахтована!

Я слегка отстранился от Ми-ми и, стараясь быть вежливым, уточнил:

– Это вы мне, мистер?

– Тебе, тебе, кому же еще,– угрожающе ухмыльнулся матрос. – Давай, отчаливай от моей куколки, пока я не подпортил тебе твою смазливую рожицу!

Музыка в кабаре оборвалась. Взгляды всего зала скрестились на мне.

В мертвящей тишине раздался щелчок, и в руке матроса блеснуло острое лезвие ножа. Где-то испуганно ойкнула женщина, звякнул разбившийся бокал…

Боковым зрением я отметил, как напарник этого громилы, матрос с кроваво-красным рубцом на лбу, неторопливо заходит ко мне с другой стороны, зловеще поигрывая кистенем.

Мой мозг лихорадочно заработал. В какие-то доли секунды я уже оценил ситуацию.

Оба громилы были опасны, как гремучие змеи – они были пьяны настолько, что уже не отдавали себе отчета о последствиях этой драки. И в тоже время они действовали с хладнокровной расчетливостью профессионалов, никогда не теряющих головы. Наиболее опасным мне показался тот, что поигрывал кистенем – это было видно по его мягкой, кошачьей повадке и по тому, как умело, даже с какой-то нежностью, он обращался со своей свинчаткой.

– Ми-ми, дорогая,– сказал я, плавно высвобождаясь из объятий своей крошки. – Извини, но я вынужден оставить тебя на пару минут.

Про себя я уже решил, что буду атаковать первым. Сначала я намеревался вырубить того, что с кистенем, а уже затем заняться вторым. Мысленно я прочертил границу, до которой дам дойти громилам. Очевидно, почувствовав скрытую угрозу в моей могучей неподвижной фигуре, матрос с ножом в нерешительности затоптался на месте.

– Все правильно, Бил, не стоит так спешить,– косо усмехнулся тот, что был с кистенем. – Сейчас я сам ему все растолкую.

– Э, нет, Чак,– сказал Бил, не сводя с меня настороженного взгляда. – Так не пойдет! Я тоже хочу объяснить кое-что этому малышу.

– А я тебе говорю, что это дело мое! – заспорил Чак.– Вспомни, как он обошелся с моей Катрин?

– Все верно, Чак. Он обошелся с твоей Катрин скверно, тут спору нет,– сказал Бил. – Но ведь я тоже не могу забыть, как он умыкнул мою Ли-ли?

Пока эти двое препирались, я заметил, как гарсон в белоснежном смокинге дрожащей рукой набирает какой-то номер по телефону. Очевидно, вызывает полицию.

– Ну что ж,– зарычал Билл, размахивая ножом. – Что ж, Чак, пусть будет по-твоему! Подходи, Чак. Подходи. Мне очень жаль, Чак, но ты сам напросился на это!

Из-за столика, покачиваясь от выпитого мартини, поднялся лохматый верзила. За горлышко он держал бутылку из-под бренди.

– Гром и молния! – прорычал верзила и трахнул бутылкой о край ближайшего стола. Осколки стекла со звоном посыпались на пол. Теперь в руках у него было страшное оружие с рваными острыми краями, и по всему было видно, он пользовался им не впервой.

– Гром и молния! – грозно взревел верзила. – Э, нет, ребятки! Так дело не пойдет! Я тоже хотел бы потолковать с парнем, наставившим мне рога с моей Мэрилин!

Странно, но в этот момент меня почему-то больше всего заботило, как я сумею объяснить претензии этих парней моей малышке Ми-ми? Если, конечно, я вообще буду способен что-либо объяснять после встречи с этими подонками.

– Ну, что же ты приуныл, сынок? Или не рад нашей встрече? – пьяно осклабясь, двинулся мне навстречу верзила.

Зловещую тишину прорезал писклявый голосок – это кричал человека в черном котелке:

– Да что вы нянчитесь с этим придурком? Мочите его!

– Что ж! – воскликнул Лапшин, гордо выпячивая грудь. – Я решил дорого продать свою жизнь! Почувствовав весь драматизм надвигающегося финала, зал затаил дыхание. Я внутренне напрягся, как стальная тетева, превратившись в сплошной комок нервов. Ми-ми трепетала. (О, моя бедная, моя дорогая Ми-ми!) Обнаженные танцовщицы испуганной стайкой сбились возле эстрады.

С улицы донеслось громкое завывание сирен.

– Фараоны! – завопил верзила. – Рвем когти!

Размахивая тростью, человек в черном котелке закричал:

– Смываемся! Нам ни к чему неприятности с легавыми! Сбор в кабаре «ветвистые рога!»

Перед тем как убежать, верзила мрачно изрек:

– На этот раз тебе снова повезло, красавчик! Но погоди, мы с тобой еще поквитаемся.

Громко топая сапогами, в таверну ворвалась рота полицейских в стальных касках, с автоматами наперевес. Громил из кабаре как ветром сдуло. Ко мне подошел офицер в бронежилете и козырнул:

– Майор Скроцени. У вас какие-то проблемы, сэр?

– О`кей, все в порядке,– сказал я. – Благодарю вас.

Майор пристально взглянул на меня:

– Вы уверены в этом, сэр?

– Абсолютно.

– А у дамы?

Полицейский перевел пристальный взгляд на трепещущую Ми-ми.

– О, да… Благодарю,– Ми-ми всплеснула рукам. – Ах, как здесь душно!

Она упала в обморок.

Я мужественно подхватил ее в свои стальные объятия.

– Ну, что ж, честь имею,– капитан приставил два пальца к уху.

Он свистнул в свисток, и полицейские убежали. Мы с Ми-ми вышли на свежий воздух. Высоко в небе сияли звезды.

Степановка – Село под Херсоном, в котором находится больница для душевно больных.

Продолжение 2