Чёртовня    

– Ну, шо ты там ползешь, как муха по липучке? А ну, ускорил шаг! – с этими словами Клеопатра нанесла удар ногой по пухлому заду Белиберды.

– Ай, больно! – вскрикнул Белиберда, отлетая от мамкиной ноги, словно футбольный мяч, и хватаясь руками за ушибленное место.

– Цыц! Глаз на жопу натяну!

Они шагали гуськом по узкой тропе. Впереди – Белиберда, за ним Клеопатра, потом Горелик. Замыкала шествие Белла. Вокруг простиралась унылая безлюдная местность. Чахлые кустики перемежались с корявыми деревцами, под ногами чавкала грязь. Дул сырой ветерок, пробирающий до костей; луна то скрывалась, то вновь выглядывала из-за туч; с потемневших небес сыпала «моква» – противная колючая изморозь. Воздух был пропитан гнилостными испарениями болот; повсюду вспыхивали загадочные красные точки.

– Не вешать нос, Гардемарины! – бойко командовала Клеопатра. – Ать-два! Ать-два! Правое плечо – налево! Хвост – подтянулся! Белиберда – шире шаг!

Через километр или два, перед ними возникла речушка с черной, как смола, водой.

– А ну-ка, приготовили паром! – распорядилась Клеопатра.

Белиберда и Белла двинулись к берегу, и стали спускать на воду челнок. Мамка рявкнула на вновь прибывшего:

– А ты шо стоишь, как хрен в огороде? Ну-ка, помогать! Живо!

Горелик присоединился к бесам, и они переправились на другой берег.

На той стороне рос редкий ивняк, стояли две хижины, вросшие в землю. Двери одной из них были распахнуты настежь, в окнах горел мутный жёлтый свет. За окнами мелькали какие-то тени, истерично голосила баба.

– Убью, сука! – орал мужской пьяный голос. – Убью, гадюру кривожопую!

Тень метнулась к двери. Голая баба, с плоской как фанера фигурой, пулей выскочила на дорогу, за ней, с топором в руке, гнался хромоногий лысый мужик, в длинных, по колено трусах.

– Ах ты, гнида косолапая! Ах ты, шваль подзаборная, потаскуха ты долбанная! – орал он. – Ты ж мне всю жизнь испоганила! Всю кровь из меня высосала! Молодость мою загубила! Ну, все, кикимора, готовься! Пришел твой час!

Баба, стремглав перебежав дорогу, кинулась в кусты. Мужик, тяжело дыша, ринулся за нею.

– Вступаем в очаг цивилизации! – бодро объявила Клеопатра. – Ну-ка, грянули строевую песню!

Белиберда – запевай!

Белиберда затянул:

А на фига, а на фига,

Заехал к черту на рога,

В край далекий и голимый

Голубок ты наш родимый?

– Белуха! Не слышу твоего бравого голоса!

Белла подхватила:

Ну, да это не беда!

Наш лихой Белиберда,

С Клеопатрою своей

Стоят тысячи чертей!

– Веселей! И побольше энтузиазму в голосе!

Бесы запели слаженными голосами:

Станешь с нами ты дружить –

И не будешь ты тужить!

Средь болотных мшистых кочек,

До едрени-фени точек!

В дымных норах загуляем,

Глюков дьявольских поймаем!

А на утро похмелимся,

И по новой забуримся!

– Так! А теперь взяли фа-диез-бимоль! Опаньки!

А на хрена, а на хрена,

Ты напился допьяна?

К ведьме старой приставал,

Юбку сдуру задирал?

На болоте под луной

Плясал с черною козой,

А потом к ней приставал,

Ах, какой же ты нахал!

– Выше ногу, тверже шаг! Носочек, носочек тянуть! Белиберда, подобрал живот! Вступаем в райцентр! Ну-ка, заделали концовочку!

Ах, не ругай меня, мамуся!

Завтра снова я нажруся!

Под оранжевой луной,

Загуляю я с козой!

– Ать, два! Ать, два!

Перед бравыми чертяками открылась центральная площадь поселка, большую часть которой занимала лужа. С правой руки возвышались мрачные руины здания в два этажа, с наполовину снесенной крышей. Из-за закопченной печной трубы, торчавшей прямо из наката, выглянула луна, осветила силуэты двух борцов, стоявших по щиколотку в вонючей жиже. Оба были смертельно пьяны и лишь чудом удерживались на ногах. Они вяло толкали друг друга руками. По краям лужи стояли болельщики.

– Физкульт-привет! – воскликнула Клеопатра, вскидывая над головой руку.

– Здоровенькі були, – откликнулся какой-то бес с багровым прыщеватым лицом. – Шо, новобранца ведешь?

– Ну.

– И к кому же?         

– К Глисте.

– Ну, ну, – загадочно вымолвил прыщеватый.

– А это – наш Дворец Культуры, – пояснила Горелику мамка, указывая на руины. – Тут, на свежем воздухе, проводятся спортивные состязания по классической борьбе.

В руинах Дворца Культуры, за темными провалами окон, двигались какие-то огоньки. Тренькнула балалайка, послышись пьяные голоса.

– Молодежь кучкуется, – сказала Клеопатра. – Повышает свой культурно-идеологический уровень.

Она крикнула борцам:

– Ну, и шо вы там топчетесь, бляха-муха? Толян, активней шевели маслами! Хватай его за шею и проводи бросок через бедро!

Прыщеватый дал наставление другому борцу:

– Колян! А ты тоже не будь дураком – ныряй ему под руку! А потом цапай за жопу и кидай через себя!

Толян расставил руки клещами. Грузно ступая по луже, он двинулся на соперника. Колян начал медленно, очень медленно приседать, раскинув руки для равновесия. Но не удержался и плюхнулся на спину. Ноги в рваных кедах взмыли вверх. Раздался взрыв хохота. Клеопатра прокомментировала:

– Хотел сесть на горшок – да промахнулся.

Толян, вместо головы, поймал пустоту, и повалился на Коляна. Борцы барахтались в грязи, как свиньи, пытаясь встать на ноги. Зрители свистели и улюлюкали.

– Ничья! – крикнул прыщеватый арбитр.

– А ни фига! – заспорила Клеопатра. – Толян одержал чистую победу! Он уложил Коляна на обе лопатки! Чёрный пояс его!

Из грязного провала окна раздалась многоэтажная матерная брань. Послышался звон битого стекла, снова тренькнула балалайка. Клеопатра крикнула:

– Ну, шо? Кто еще желает сразиться с чемпионом? Нет больше смельчаков? Тогда на ринг выходит гроза всех бойцов долины Зла – непобедимый воин Горелый! Делайте ставки, господа!

– Ну вот, настал твой звездный час! – гнусно ухмыльнулся Белиберда, толкая новобранца локтем в бок. – Заделай его, Горелый!

– Да, потешь мамку, сынок, – сказала Клеопатра. – Покажи этому уроду, какой ты есть добрый молодец Алёша Попович! Одержишь победу – и поведу тебя к сладким девочкам с мохнатыми хвостами. А нет…

Белиберда гадко улыбнулся:

– Утопим в болоте.

Продолжение 23 Бой в луже

Ловушка

Долина Видений осталась позади – он вступил в царство мрака и лжи.

Первое время он шагал по голой каменистой местности, и круглая оранжевая луна, словно небесный апельсин, висела над его головой. Но потом на пути стали встречаться деревья. Они становились все гуще, все выше, и он шел между ними по едва приметной тропе. Из-за деревьев – то тут, то там – начали выглядывать волки. Серые хищники пока не решались напасть на Конфеткина и лишь внимательно наблюдали за ним.

Они чувствовали исходящую от него силу. Но держались нагло, самоуверенно. Да и чего им было тут опасаться? Ведь это – их лес! И всё, что жило и дышало в этом дремучем лесу, подчинялось их, волчьим, законам.

Рыцарь положил свою суровую длань на рукоять меча, демонстрируя волчьей стае готовность вступить с нею в бой. Ведь если дать им почувствовать слабину…

Нет, звери не нападали… Одни крались за ним по пятам, другие скрывались в лесной чащобе, и он видел, как мелькают их черные тени за стволами деревьев.

Через какое-то время лес опять начал редеть, снова пошла топкая низина, и воздух насытился болотными испарениями. Впереди, в лучах полной луны, блеснуло озерцо. На тропе, у мшистого берега, лежал валун, и на нем сидела фигура в чёрном одеянии. В руках она держала какой-то предмет, похожий на кувшин. Увидев Конфеткина, незнакомец воскликнул с насмешливой фамильярностью:

– А! Явился! Наконец-то…

Его голос – густой, тягучий, с глубоко упрятанной смешинкой – показался звездному страннику чем-то знакомым. Он присмотрелся к неизвестному. Батюшки-светы! Неужели это… Но в этот миг фигура в черном поднесла палец к губам, давая знак хранить молчание.

Но кто же мог их тут услышать? Рыцарь с недоумением огляделся. За его спиной и с боков, в виде серой злобной подковы, стояли волки, отрезая пути к отступлению… Однако больше никого поблизости не было. Конфеткин сдвинул плечами и устремил вопрошающий взор на человека в чёрном, удерживая ладонь на рукояти меча. Тот небрежно махнул серым хищникам рукой в тонкой кожаной перчатке:

– Ладно, братцы, вы можете быть свободны. Мне нужно потолковать с этим парнем с глазу на глаз.

Волки начали расходиться, словно большие послушные собаки. Когда они ушли, человек на камне спросил:

– Узнал?

Уста светлого рыцаря дрогнули в легкой улыбке:

– Адъютант госпожи Кривогорбатовой, не так ли?

– Узнал, значит… – ухмыльнулся черный офицер (ибо это был он).

Взоры Воина Света и летучего змия скрестились, словно рапиры. При этом ни тот, ни другой, не заметил, как одна из волчиц отбилась от стаи и, крадучись, воротилась назад. Она на брюхе прокралась к пню с толстыми кривыми корнями, что стоял неподалеку от черного камня, затаилась за ним, и, навострив уши, стала подслушивать их разговор.

Чистый, непоколебимый взор светлого воина смутил слугу тьмы. Он отвел глаза от пришельца и, желая скрыть свое поражение в этом безмолвном поединке взглядов, насмешливо воскликнул:

– Прекрасная ночь, не так ли? – его рука взметнулась к небу. – А луна-то, луна какая, а! Ночь великих свершений!

Конфеткин пропустил мимо ушей этот непонятный намек.

– Ну-с, господин рыцарь… Как добрались? Не слишком ли тревожила нежить в долине видений-с?

– Нет, ничего. Все обошлось, слава Богу, – с отменной вежливостью ответствовал ему рыцарь.

– Ну, да! Ну, да! Ему! Конечно же! Вся слава ему, нашему дражайшему Богу, кому же еще! – вскричал чёрный офицер, и его губы нервно изломились в саркастической ухмылке. – Ведь это он зажег тебе путеводный крест, не так ли? Он помог тебе подняться с колен, когда ты был уже пронзен копьем и накрыт колдовской сетью! Но только здесь у тебя этот номер не пройдет! Потому что тут ты – на моей территории! Понятно? И сейчас ты стоишь здесь передо мной, цел и невредим, лишь потому, что я так захотел!

Его лицо заколебалось, налилось тяжестью и как-то хищно отупело. Конфеткин зевнул, вежливо прикрывая ладошкой рот и давая тем самым понять своему собеседнику, что эта болтовня уже начинает его несколько утомлять. Но, как человек благовоспитанный, все же ответил:

– Вот как? Забавно…

– Ха-ха-ха! – засмеялся летающий змей. – Так ты думаешь, я тебе лгу? Да стоило мне только пальцем щелкнуть – и мои барбосы порвали бы тебя на куски!

– Так отчего же ты не щелкал своим пальцем? – спросил Конфеткин.

– Не веришь? – лицо крылатого змия перекосилось в дрожащей ухмылке. – Ладно, не верь! Главное – ты тут. И теперь мы можем спокойно обсудить наши дела. А дела у нас с тобой – ой-ей, немалые!

Конфеткин прищурился:

– Ночь великих свершений, а?

– Вот именно, – сказал черный офицер, нацеливая палец в грудь светлому рыцарю. – Ты попал в саму точку, парень. Сегодня – ночь великих свершений! Потому что я приобретаю себе очень ценного раба!

– И кого же это?

– А ты и не догадываешься?

– Нет.

– Тебя, дурашка! Кого же еще? Ха-ха! Тебя!

– А, – насмешливо протянул светлый воин, и это было непростительной ошибкой с его стороны. Не стоило вступать в пререкания с драконом и слушать его коварные речи.

Завладев вниманием Конфеткина, демон начал плести свои сети:

– А разве ты не раб? Не раб своих привычек, общественного мнения, своих идеалов? Или, может быть, ты не раб того же закона Всемирного Тяготения? Ведь ты же свободный человек! Вот возьми тогда, да и прыгни с балкона девятого этажа!

– Да тут-то и балконов никаких нет, – сказал Конфеткин, пытаясь отшутиться и все еще не осознавая в полной мере нависшей над ним опасности.

– Вот то-то и оно! – торжествующе осклабился дракон. – Ты не прыгнешь с балкона, даже если он тут и появится – стало быть, ты не свободен. Но я освобожу тебя и от законов природы, и от законов Совести. С моей помощью ты научишься летать и обретешь мощь, о которой раньше даже и не помышлял. Запомни, мальчик: абсолютной свободы нет, и не бывает. Мы все – рабы. И не суть важно, кого именно: дьявола или же Бога. Важно то, что мы рабы, и все тут. Точка. Прими же эту истину, как данность. Научись смотреть правде в глаза. И, если не дурак, выбери себе могучего повелителя, а не какого-то там слабака, который дал распять себя на кресте.

– То бишь, тебя?

– А почему бы и нет? Разве я – не великий колдун? Разве не в моей воле отдать тебя на растерзание лютым зверям? Или же превратить в такого вот малюсенького мышонка? И разве то, что я сейчас стою перед тобой здесь, в этой суровой обители демонов, не является свидетельством моего могущества? Посуди сам: никто, никто из жителей смешанного мира не может попасть сюда иначе, как по зову чёрного вестника! Но я, с помощью колдовских чар, сумел самостоятельно проникнуть в этот мир! Поразмысли же об этом, комиссар! Я не кормлю тебя красивыми байками, как ваши актеры в колпаках и рясах, но говорю тебе истину. Вспомни мир, из которого ты явился. Разве там царствует справедливость? Её там нет и в помине! Весь мир лежит во зле! Кто сказал? Твой учитель сказал! Он сам признал это. И ничего с этим поделать не смог. А я говорю тебе истину: в твоей душе дремлет лохматое, черное зло. Но только ты боишься разбудить его, ты бежишь от своей природы. Потому, что тебя заморочили разными сказочками, вогнали в жесткие рамки нелепых предрассудков и водят на поводке.

Черный змий принялся расхаживать вдоль камня, задумчиво уронив голову на грудь и прижимая какой-то кувшин к своему животу. Бледный шар луны скупо освещал эту мрачную фигуру на фоне дикой болотистой местности, придавая всей сцене некий фантастический колорит. Но вот бес издал короткий нервный смешок, как бы в ответ на свои потаенные мысли, и снова заговорил:

– Ты думаешь, мне никогда не приходилось пресмыкаться? Ого-го! Еще как приходилось! Но так уж устроен мир! Каждый юлит, изворачивается, как может, чтобы затем вернее всадить нож в спину своему конкуренту. Каждый стремится стать богом, все желают быть наверху! Мир подобен курятнику. В самом низу живут всевозможные чудаки. Им гадят на головы – а они с умилением восклицают: сие есть божья благодать! Будем же кротко терпеть, братья и сестры, и благодарить Господа Бога нашего за то, что нам гадят на головы – и в мире ином нам воздастся за наше смирение. А те, кто поумней, бомбят их сверху своим говном, да посмеиваются: терпите, братья и сестры, терпите, и нюхайте наше говно!

Он повернул к светлому рыцарю свое хищное угрюмое лицо, оскалившееся в кривой дрожащей улыбке:

– А все те байки, которыми потчевал тебя мастер Тэн и прочие подобные ему краснобаи – это фуфло. Запомни, паря, сказочники – самый опасный народ на свете. Они морочат головы своими выдумками простым наивным чудакам, вроде тебя. А те, подобно глупым мотылькам, летят на свет их фантазий, чтобы затем опалить себе крылья и сгореть в огне своих иллюзий. Но не дай себя околпачить, будь мудрым, как древний змий. Ибо твоя задача – в ином.

– И в чем же?

– А в том, чтобы взобраться на самый верхний шесток, и бомбить, бомбить оттуда своим дерьмом всех, кто ниже тебя. И я помогу тебе в этом.

– Зачем?

Змей хитро прищурил глаз:

– Затем, что у меня имеются на тебя свои виды, братишка.

– А кто ты такой? – осведомился Конфеткин. – Хозяин курятника?

Дракон самодовольно улыбнулся:

– Ну, что-то вроде того. Представь себе: я обладаю огромной мощью. И, с твоей помощью, стану еще сильней.

– Ну, это вряд ли, – заметил рыцарь.

– Не сомневайся в этом, мой мальчик. Все уже решено.

– Кем?

– Мной.

Демон поднял на Конфеткина горящий взгляд. Черты его грубого, угрюмого лица смягчились, озарились ласковым светом. Он смотрел на светлого рыцаря со странным обожанием. Так смотрят порой на любимую женщину, или на милого очаровательного ребенка даже самые закоренелые негодяи.

– Ты даже и сам не представляешь себе, как ты красив! – воскликнул этот непостижимый змей. – Да знаешь ли ты, кто ты таков??

– И кто же?

– Ты – жар-птица! Очень, очень редкая, красивая птица! Жар-птица удачи! Глупец! Ты и сам не знаешь своей цены! Ты даже вообразить себе не можешь, как ты красив, как высоко дано тебе взлететь! И дура Кривогорбатова не знает этого, не понимает ни черта! А я видел, я видел, как ты взмывал в небеса! Я наблюдал твой полет, я созерцал твои перья из звезд!

– А ты кто?

Этот вопрос, казалось, поразил чёрного змия в самое сердце.

– Я Драга! Драга! – вскричал он, смахивая кулаком навернувшиеся на глаза слезы. – Можешь ли ты это понять? Нет, ты не можешь этого понять! Я, способный повелевать толпами, наделенный даром прозревать в иные миры и видеть то, что дано узреть лишь избранным – я принужден ползать на брюхе по дну этой мерзкой клоаки и лишь безмолвно наблюдать за тем, как другие взмывают в небеса! Я не могу подняться в небо, подобно тебе, ибо я драга! Ибо мой отец – козел, отец лжи! Но как он красив, как он шикарен, подлец! Ах, как он великолепен, этот старый прощелыга! И пусть, пусть он козел, мошенник и негодяй с рогами и копытами – но все равно я люблю его, люблю, стервеца!

Это уже походило на бред сумасшедшего.

Странный, странный это был разговор. Странный и загадочный.

Луна лила свои неживые лучи на унылую болотистую низину, но, казалось, не оживляла ее, а лишь делала тьму еще гуще, еще мрачней. И какая-то жуть исподволь вползала в сердце светлого рыцаря – а вместе с тем эта жуть была и чем-то и привлекательна, и сладострастна. И странный дракон, несмотря на все свои нелепые разговоры, казался таким искренним в своих словах и поступках – а отчасти даже и несчастным. И уже хотелось протянуть ему руку помощи, и по-братски утешить его, и посочувствовать ему в том, что он – так несчастен в своей тоске по небу…

Губы Драги дрогнули, раздвинулись в хищном коварном оскале:

– Так теперь ты понял, чего я хочу? Я хочу поймать тебя за хвост! Я хочу сделать тебя своей ручной жар-птицей удачи!

Конфеткин пожал плечами. Он не воспринимал эти слова всерьез – и это было еще одной его ошибкой. В этот момент демон казался ему похожим на некоего капризного ребенка. И, видя это, лукавый дракон пустился в свои дерзновенные мечтания, пытаясь увлечь ими и Воина Света.

– О, я уже давно, давно понял, какую пользу сумею извлечь из обладания тобой! Ведь удача так и липнет к каждому твоему перышку! И, едва ты станешь моим слугой – ты принесешь её мне на своих звездных крыльях!

Он посмотрел на благородного рыцаря с любовной улыбкой, и впрямь делаясь, каким-то непостижимым образом, похожим на наивного мальчика.

– Ах, если бы ты знал, какое это наслаждение для такого закоренелого грешника, как я, обладать столь редким сокровищем! Ведь каждое твое перышко стоит больше, чем целые легионы самых свирепых бесов! О, вместе мы сотворим великие дела! Смотри: я буду хозяином здесь, а ты – моим лазутчиком в мирах света. И вот настанет час икс, когда мы возьмем штурмом небеса, став полновластными владыками и земли, и неба! Ну, что, скажешь? Идёт?

С этими словами змий протянул рыцарю руку, пристально всматриваясь ему в лицо пылающими глазами.

– Нет, – отрезал Конфеткин.

– Да не спеши ты! Не спеши! – вскричал Драга и, желая ускорить дело, присовокупил: – Ты даже сможешь творить добро, если тебе этого так уж хочется! Но только под моим контролем.

– Для того чтобы творить добро, я не нуждаюсь ни в чьем контроле, – сказал Конфеткин.

– Ты полагаешь? – черный офицер с усмешкой похлопал ладонью по кувшину: – А знаешь ли ты, что это?

– И что же?

– Волшебная амфора! Хочешь, я расскажу тебе о ней? Так вот, некогда эта штуковина принадлежала одному могущественному чародею. Долгие века она передавалась из рода в род, пока, наконец, не перешла во владение к одной старой ведьме. С помощью древнего заклятия в эту амфору можно заключить кого угодно. И через три тысячи лет заточения, проведенного в этом сосуде, несчастный узник становится джином, покорным рабом того, кто его освободит, – драга лукаво подмигнул Конфеткину. – Ну, как тебе моя сказочка?

Рыцарь предпочёл промолчать.

– А теперь слушай! Слушай дальше!

До твоего появления, у нас царила тишь да благодать. Но появился ты, и взбаламутил всё наше болото. Для наших бонз ты был всё равно, что инопланетянин, явившийся с какой-то мутной целью. Ведь в то, что ты проник сюда затем, чтобы вернуть какой-то там девчонке украденную игрушку, никто из наших не поверил. Все заподозрили в тебе шпиона из враждебного мира. Была проведена спешная операция по твоему аресту. А когда ты так ловко ускользнул из наших застенков, все поняли, что ты действуешь не один! Понятно, при таком раскладе виновной оказывалась Кривогорбатова. Вот она и взбесилась. И, очертя голову, кинулась за тобой в погоню на одной из галер. Затея, кстати, совершенно бессмысленная, и эта чертовка осталась с носом. Она загубила и галеру, и команду. И, вернувшись под утро, подобно злобной ощипанной курице, устроила головомойку своим бесам. И вот один из них возьми, да и брякни об этой амфоре. Старуха страшно возбудилась, начала строить планы, как заманить тебя в ловушку и запечатать в этот кувшин, чтобы стать твоей повелительницей. И таким образом, утереть нос всем остальным. Но подобные перепады настроений в ее возрасте к добру не ведут: тем же вечером её хватил удар, и она стала почетной пассажиркой железного Змия, в результате чего её место оказалось вакантным и, путем нескольких ловких ходов, мне удалось его заполучить. Дальше все уже пошло как по маслу. В роли начальника тайной полиции, мне не составило большого труда завладеть волшебной амфорой и вырвать у её прежней хозяйки тайну древних заклятий. Как именно я это проделал – пусть тебя не волнует. Главное, теперь амфора у меня, и я волен посадить в неё кого угодно, в том числе и тебя, братишка.

– И ожидать три тысячи лет, пока я превращусь в джина, не так ли? – промолвил Конфеткин.

– Ах, да! – воскликнул коварный змий, насаждаясь своим триумфом. – Я, кажется, и забыл упомянуть об одном пустячке! Видишь ли, вьюноша, время в этом сосуде течет намного медленнее, чем обычно. И, пока ты будешь сидеть там три тысячи лет, здесь пройдет всего лишь два, или три дня. Срок не так уж и велик, а? Можно и потерпеть!

Конфета опустил руку на ладонь меча. Глаза его грозно блеснули.

– В общем, ситуация такова… – как бы не замечая этого, продолжал Драга. – Ты поступаешь ко мне в услужение. Ведь я-то знаю, никакой ты ни шпион. Я помогу тебе найти эту игрушку, так уж и быть, и потом позволю сотворить еще много, много добрых дел. Но сперва мы заключим с тобой небольшой договорчик…

– Ну, нет, – сказал Конфеткин. – Никаких договорчиков.

–…заключим небольшой договорчик, – властно продолжал демон, не обращая внимания на возражение Воина Света, – по которому ты…

– Я сказал – нет!

– Так узнай же тогда, что ожидает тебя впереди, глупец! Долгих три тысячи лет ты будешь сидеть в этой амфоре и страдать. Ужасно страдать. Ты станешь рассыпаться на части, в полнейшем одиночестве, пока не превратишься в абсолютный нуль. Ибо прежде, чем стать Джином – светлый рыцарь должен в тебе умереть. И сидеть тебе, паря, в этом пустом горшке, со всеми своими прекрасными идеями о дружбе и бескорыстной любви до тех пор, пока ты не превратишься в безобразного монстра, ужасного дикаря. И, выйдя наружу, ты позабудешь, как давний сон, все свои детские наивные мечты. И будут они лежать, на самом дне твоей души, под спудом непроглядного мрака, как никому не нужный хлам. И ты даже не сможешь вспомнить, кто ты есть на самом деле. И ты станешь служить мне вернее самого преданного пса! Так скажи: стоило ли лезть сюда по звездной лестнице, сквозь холод и мрак, совершать побег из темницы, идти сквозь долину видений, сражаясь с фантомами, и все – ради того, чтобы попасть в этот горшок и провести в нём три тысячи лет в невыносимых страданиях? А затем стать моим послушным рабом, слепым орудием зла? Но ведь есть и другой вариант! Ты можешь послужить злу лишь частично – но зато сотворить и много добрых дел, которые значительно перевесят всё причиненное тобою зло! И причем сохранить себя как личность! При тебе останутся и твоя память, и твои мысли, и желания, и чувства! И кто же сможет упрекнуть тебя в том, что обстоятельства обернулись против тебя? Кто на твоем месте смог бы устоять? Никто! Так решайся! Ведь третьего – не дано!

– Ты все сказал?

– Да.

– И мой ответ тебе – нет. Выходи на бой, решим наш спор в честном поединке!

Драга задумался, глядя на рыцаря с какой-то даже симпатией.

– А, чёрт возьми! – воскликнул он, как бы решаясь на что-то. – А почему бы и нет?! Ладно, малыш, делаю тебе предложение, от которого ты не сможешь отказаться! Даже не знаю, зачем я преподношу тебе такой шикарный подарок?

Черный змий сдвинул плечами, и сам поражаясь своей неслыханной доброте.

– Так вот, всю эту кашу с волшебной амфорой заварила старая ведьма Кривогорбатова… А я, так сказать, лишь подхватил эстафету… И вот о чем я подумал… Давай засадим в неё эту чертову куклу, а? Как тебе такой анекдот?! Ведь она здорово насолила тебе, не так ли? Вот теперь ты и поквитаешься с ней! Я полагаю, она вот-вот должна подкатить в наши края. А, может быть, и уже торчит где-то поблизости. Грех не воспользоваться таким случаем. Что ты на это скажешь, братишка?

– Делай, что хочешь, но – без меня.

– Жаль. Чертовски жаль. Признаться, мне не хотелось бы превращать тебя в Джина. Уж больно ты красив. А вот эта старая карга – как раз то, что надо. Э, да ладно! Где наша не пропадала! Я открою тебе тайну древних заклятий! Ты сам и выпустишь эту чёртову куклу из амфоры и станешь ее владыкой! Ну как, идет?

– Нет.

– Ад и дьявол! – с обезоруживающим простодушием воскликнул дракон. – Ну, и упрямец же ты, однако! Но погоди, я не всё сказал! Ты сможешь использовать эту ведьму для самых праведных дел! То-то будет потеха! Я же стану прибегать к твоей помощи лишь в самых исключительных случаях. По-моему, это очень заманчивое предложение, не так ли?

– Нет.

– Ага! – вскричал Драга, теряя терпение. – Так ты все еще питаешь надежды на помощь светлых сил? Ну, так смотри!

Он задрал голову к мрачным ночным небесам и стал выкрикивать богохульства. Затем расхохотался:

– Ну что, видал? Никто не поразил меня молнией! Тебе здесь ничего не светит! Никто, никто не поможет тебе. Итак, в третий раз спрашиваю: согласен?

– И отвечаю тебе в третий раз: нет!

– Ну, что ж…

Колдун поставил волшебную амфору на черный камень и, воздев руки к хмурым небесам, забормотал:

– О, духи тьмы из царства Гогов и Могогов! Призываю вас именем сатаны, явитесь ко мне!

В бледных лучах побагровевшей луны проступили три полупрозрачные фигуры гигантского роста. От них веяло таким холодом, что Конфеткина начал бить озноб. Он хотел, было, поднять меч – но рука отяжелела, стала неподвижной.

– Зачем ты звал нас, о, Драга? – спросила первая из фигур замогильным голосом.

Демон протянул руку к Конфеткину, указуя на него перстом:

– Властью, данной мне князем тьмы, повелеваю вам запечатать сего Рыцаря Света в волшебную амфору!

Вторая фигура простерла над звездным странником холодную длань, и он почувствовал, как с него сыплются упругие осколки. Рыцарь стал уменьшатся в размерах и, когда он был уже не больше мышонка, чья-то ледяная рука схватила его за шиворот и зашвырнула в волшебную амфору. К черному камню приблизился третий гигант. Он закрыл амфору крышкой и простер над ней мерцающую жёлтым светом руку. Зазвучал леденящий душу голос:

За мертвым озером – лес.

На черной сосне – бес.

Лежать тебе под сосной,

Под пучеглазой луной.

Три гиганта заскользили вокруг амфоры в лучах кровоточащей луны, постепенно растворяясь в воздухе. Драга взмахнул руками, склонился в низком поклоне и обернулся драконом. Змий взмыл над унылыми топями, держа в когтистых лапах амфору с плененным рыцарем, и полетел над озером в мертвящих лучах круглой луны. И вот тогда-то из-за пня и восстала волчица с красными горящими глазами. Пригнув морду к земле, она побежала вдоль озера к противоположному берегу, за которым скрылся дракон. Змий замедлил полет и опустился в небольшом лесочке у опаленной молнией сосны. Здесь он вновь превратился в человека. Драга зарыл под сосной волшебную амфору и, став опять крылатым Змием, улетел восвояси.  Волчица рыскала за озером до самого утра, принюхиваясь к каждому кустику, к каждому листку. Когда же первые лучи рассвета коснулись мутных грязно-серых туч, она достигла перелеска. У голой, почерневшей от удара молнии сосны, волчица остановилась и стала возбужденно обнюхивать землю. Затем, очевидно что-то почуяв, принялась рыть её передними лапами… Вот её когти заскребли по чему-то твердому, и волчица, встав на задние лапы, предстала в образе безобразной горбатой старухи. С большим трудом в ней можно было узнать госпожу Кривогорбатову, некогда всесильного начальника тайной полиции. Мерзкая ведьма вынула из ямки волшебную амфору и прижала её к тощей груди.

Продолжение 21 Горелик

Путь в небеса

Комиссар возился с замком. У лестницы было темно, и он подсвечивал себе карманным фонариком.

Замок был старый, заржавелый, и к тому же столь допотопной конструкции, что его смог бы открыть и младенец. И все-таки он не поддавался.

Но вот послышался тихий щелчок. Комиссар приподнял дужку замка, аккуратно снял его с ушек и, протянув руку сквозь прутья решетки, опустил на ступеньку бетонной лестницы. Затем выпрямился и медленно, очень медленно потянул решетку на себя.

Он старался действовать бесшумно. И все-таки решетка издала громкий скрежет. Одновременно с этим по ступеням лестницы, с ужасным грохотом, покатилось пустое ведро, и из черного зева лестничного марша, сверкая круглыми зелеными глазищами, выскочил кот.

Комиссар застыл на месте. Минуту или две он стоял неподвижно, чутко вслушиваясь в ночные звуки.

«Нужно было смазать петли решетки подсолнечным маслом», – запоздало подумал он.

Впрочем, пока всё было тихо.

Подсвечивая фонарем, Конфеткин стал осторожно подниматься по лестнице, стараясь не наткнуться на какое-нибудь ведро, швабру, совок или ржавый таз. Воздух был затхлый, явственно ощущался запах плесени. Наконец он вышел на маленькую узенькую площадку и остановился перед грубо сколоченной дверью. На его счастье, замка на ней не оказалось: в ушках торчала лишь проволока, скученная на два или три витка.

Конфеткин без особых усилий раскрутил проволоку и открыл дверь. В глаза ему блеснул звездный свет. Пахнуло свежим ветерком.

Звезд было много, и они были необычайно красивы. Пригнув голову, легендарный сыщик переступил порожек и вышел на плоскую кровлю дома. Словно прибитая гвоздиком к небесам, висела неполная луна. По периметру крыши тянулся невысокий парапет, отбрасывая на крышу густые черные тени. Смутно виднелись стрелы антенн, и между ними уходила в небеса какая-то длинная узкая конструкция. Вдали светились редкие огни ночного города.

Для того чтобы попасть сюда, комиссару пришлось прибегнуть к хитрой уловке: он сделал вид, будто прилежно учит стихи и, поскольку такое явление было крайне редким и удивительным в их доме, его никто не тревожил. Даже сестра, при виде столь великого чуда, порхала вокруг комиссара на цыпочках. Желая окончательно сбить всех с толку, Конфета заявил, что желает лечь спать пораньше, с тем, чтобы утром, на свежую голову, еще разок повторить стихотворение. Для очистки совести, он и впрямь попытался вызубрить несколько четверостиший, но вскоре понял полную бесперспективность этой затеи. А посему задвинул учебник куда подальше, юркнул в кровать и сделал вид, что уснул. Через какое-то время дом погрузился в сонную тишину, и тогда комиссар тихонько выскользнул из-под одеяла. Он оделся в темноте и на цыпочках прокрался в прихожую. Взглянул на наручные часы. Засек точное время. Было без четверти 12.

Он надел ботинки, пальто, шляпу и, с величайшими предосторожностями, выбрался из квартиры.

В настоящий момент до полночи оставалось пять минут…

Верхняя часть конструкции, привлекшей внимание комиссара, терялась в заоблачных высях. Посасывая леденец, сыщик приблизился к конструкции и осветил фонарем ее нижнюю часть. Перед ним оказалась обыкновенная трубчатая лестница. Луч фонаря скользнул выше, выхватывая из темноты ряд ступенек.

Комиссар погасил фонарь.

Он стоял под звездным небосводом, на плоской крыше высокого дома и смотрел ввысь.

Достанет ли у него смелости и сил на то, чтобы подняться вверх? Что ожидает его там, в звездной вышине? Не глупо ли карабкаться, сломя голову, неведомо куда, подвергаясь опасности сорваться вниз и разбиться насмерть? Не лучше ли потихоньку спуститься в свою квартиру и улечься спать в теплую мягкую постель?

Кто сможет упрекнуть его за это? Да и кто, вообще, будет об этом знать?

Казалось, эти мыслишки подбрасывал ему кто-то невидимый, стоящий рядом с ним. В какой-то миг комиссару даже почудилось, что он ощущает его присутствие. Или ему это лишь показалось?

На его наручных часах заиграла простенькая мелодия – полночь.

И тут комиссар вспомнил об Оленьке, и им овладела холодная решимость. Хорош же он будет, если спасует в то время, как девочка находится в беде!

Он поднял ногу и поставил ее на первую ступень лестницы.

Действительно ли он услышал внизу чей-то злобный скрежет? Или это ветер трепал жестяной козырек парапета?

Первые двадцать или тридцать ступеней комиссар преодолел без особого напряжения. При этом он ни разу не оглянулся назад. Затем подъем затруднился.

На высоте ветер начал усиливаться. Казалось, его вот-вот сорвет с лестницы. Толстое пальто сковывало движения. Руки стали неметь, ладони покрылись липкими потом, и он сжимал ими перекладины изо всех сил, боясь упасть. В довершение всех бед, он почувствовал в теле предательскую дрожь.

Комиссар уцепился за поперечину, чувствуя, что больше не в силах подняться вверх ни на одну ступеньку. Его подташнивало, голова шла кругом, и им овладел панический страх высоты.

Один, в черном небе, высоко над землей…

Может быть, все-таки спуститься вниз, пока не поздно?

Игра зашла слишком далеко!

Нужно быть сумасшедшим, чтобы взбираться по этой лестнице неведомо куда!

А где гарантия, что полученная им телеграмма – не ловкий розыгрыш каких-то хохмачей? Что это – не западня? Ловушка, в которую он лезет по своей собственной воле? А там, внизу, так надежно и уютно, там не упадешь с высоты!

Он стиснул зубы и вновь полез вверх.

Он упорно продирался ввысь, ни о чем больше не рассуждая.

Он не видел больше ни звезд, ни луны, ни ночных облаков. Божественная краса небес исчезла. Была лишь работа – нудная, упорная, тяжелая работа.

Долго ли он взбирался вверх? Когда возникла мысль о том, что назад возврата нет?

Тело становилось легче, невесомей и теперь оно было осияно мягким, лучезарным светом. Внезапно как бы черная пелена упала с его глаз, и перед ним возникла картина потрясающей красоты.

Лестница была как бы припорошена сверкающим инеем. Звезды светили совсем близко – казалось, протяни руку, и ты дотянешься до одной из них. Луна, прикрытая пушистым облачком, словно невеста серебристой фатой, плыла в праздничном небе. А далеко внизу покоилась золотистая полупрозрачная твердь, и под ней просвечивали, преломляясь, как бы сквозь слой полупрозрачного масла, кристаллы белых звезд.

Комиссар ухватился рукой за перекладину и, стоя на одной ноге, принялся осматривать эти восхитительные небеса.

Радость, восторг, умиление и покой озарили его душу. Тело стало легким, как пух. Он полез выше – все выше и выше.

Но вскоре подъем опять затруднился. Небо на глазах начало темнеть, становилось всё непроницаемее, глуше; звезды превратились в далекие крохотные головни. Сквозь чернильную темень сыпались на его голову, плечи, грудь серебристые волокна света, свиваясь в искрящийся кокон и влача за ним длинный шлейф.

Теперь он был похож на одинокий огонек, упрямо прочерчивающий ночное небо.

Все чаще и чаще приходилось ему останавливаться, чтобы отдохнуть. Иногда им овладевало желание спуститься вниз на две-три ступеньки. Почему-то казалось, что там, на нижних ступенях безопасней, легче…

Где, на каком этапе подъема лестница дрогнула, пошатнулась, и Конфета, сорвавшись, полетел вниз?

Шляпа слетела с его головы. Изловчившись, он ухватился за боковину лестницы.

Он не упал, о, нет! Он все же удержался!

Но на какое количество ступеней он слетел?

Впрочем, с этим уже ничего нельзя было поделать. Теперь комиссар был вынужден начинать подъем с того уровня, который он уже проходил. Восстановив дыхание, он вновь устремился в небеса.

Двигаться стало труднее, намного труднее, чем прежде. Тело точно налилось свинцом, руки и ноги отказывали повиноваться. А ведь он уже преодолевал весь этот путь!

Комиссар стиснул зубы. Поздно было что-либо менять – ведь это был его путь. Он сам избрал его и теперь обязан идти до конца.

Но почему теперь подъем дается ему с таким трудом?

Он уже не может подняться ни на одну ступеньку!

А лестница, похоже, не имеет конца…

Конфеткин поднял голову и увидел над собой витое чугунное ограждение. В него-то и упиралась лестница. С неимоверным трудом Конфеткин поднял руку, и она бессильно зависла в воздухе. И тут навстречу ей протянулась чья-то крепкая мускулистая ладонь с изображением Солнца на тыльной стороне. Рука ухватила комиссара и потянула к себе.

Конфета перевалился за ограждения.

Продолжение 6 Небесный город

Текст рассказа

Настя сидела на диване и читала детям сказки. Ее пятилетний сын, переживая за судьбу поросят, взволнованно засунул палец в рот.

– Гриша! – прикрикнула на него мама. – Вынь палец изо рта!

Она хотела выглядеть при этом строгой, однако голос ее прозвучал чересчур мягко. Сын, как ни в чем ни бывало, продолжал посасывать палец.

– Гриша, кому я сказала! Ты что же, боишься, что серый волк хрюшек съест?

Мальчик исподлобья метнул на маму простодушный взгляд.

– Ай-яй-яй! – покачала головой Настя. – И не стыдно тебе? Такой большой парень – и трусишь? Вот как раз таких парней, что пальцы сосут, серые волки и едят.

– И нет, – надув губы, возразил сын.

– Едят, едят! – сказала мама, лукаво поблескивая карими глазами. – Они же видят, что мальчик сосет палец, и думают, что это свинка. Вот ты пососи его еще немного – и точно хрюкать начнешь. Встанешь утром и вместо «Здравствуйте» скажешь: «Хрю-хрю!»

– Хрю-хрю! – хрюкнул мальчик и залился чистым, как хрустальный колокольчик, смехом. – Мама, ты сказала: «Хрю-хрю?» Я свинка!

– И я свинка! Я тозе свинка! – тоненьким восторженным голоском пискнула Катенька.

– Хрю-хрю! Хрю-хрю! – притоптывая и визжа от удовольствия, закричал сын.

Он слез с дивана и, опустившись на колени, пополз по полу. Следом за братцем, смешно растопырив косолапые ножки, поползла и Катенька. Она уткнулась головой в теплые мамины ноги. Вдвоем дети умудрились наделать столько шума, они так хрюкали, фыркали и визжали, как будто в комнате и впрямь обитало целое стадо поросят.

Глядя на оживленные, цветущие лица детей, рассмеялась и мама. В этот момент раздалось мелодичное пение дверного звонка.

– Петя! Пойди глянь, кто там! – крикнула Настя.

В смежной комнате жалобно заныли пружины дивана.

– Петя, – удивленно сказала Настя,– ты что же, не слышишь?

– А почему именно Петя? – донесся густой ворчливый бас. – Вечно все Петя! Уже без Пети и шагу ступить нельзя!

Вновь страдальчески запели пружины, и затем в комнату вошел молодой человек с взлохмаченной головой. На нем были спортивные синие брюки; концы клетчатой рубахи с короткими рукавами схвачены у пупка узлом. В клиновидном вырезе рубахи видна могучая грудь, покрытая курчавыми волосами.

– Давай не бурчи,– сказала Настя мужу. – Ты же видишь, что я читаю детям сказки?

– А я… по-твоему, что делаю? – сказал, лениво потягиваясь и зевая, Петр. – Пироги, что ль, пеку?

Он швырнул на стол газету, с которой вошел в комнату, и незлобиво проворчал:

– Дожились! Уже и с центральной прессой ознакомиться не имеешь права? Да, сына?

Он потрепал ребенка по макушке и направился в прихожую. Через минуту раздался его радостно возбужденный голос:

– Настя! Настенька! Иди сюда!

Настя вышла в прихожую и увидела, что у порога их квартиры стоит какой-то человек. Тонкое, с мутными глазами лицо незнакомца окаймлялось рамкой длинных прилизанных волос. Одет он был в полосатые расклешенные брюки и светлую тенниску. От плеч к поясу брюк спускались тоненькие щеголеватые подтяжки.

– Ах ты, бродяга! – хохотнул Петр, похлопывая незнакомца по тонкой шее. – Хор-рош гусь, нечего сказать!

Незнакомец робко переступил с ноги на ногу. Он озирался по сторонам с таким видом, как будто опасался, нет ли рядом злой собаки. Одна рука нежданного гостя была спрятана за спину, другой же он озабоченно скреб по стыдливо опущенной голове.

– Нет, вы только взгляните на этого карася! – радостно рассмеялся Петр. – Настя, знаешь, кто это? Это же Керя!

Жена, однако, не проявила бурной радости при этом известии. Петр церемонно отступил шаг назад:

– Честь имею представить: мой школьный товарищ, папа Шульц! Он же, Серега Кенарев, для друзей просто Керя. Ныне – дальневосточный волк, мужественный покоритель дикой тайги, можно даже сказать, Дерсу Узала нашего времени.

Осыпаемый столь лестными комплиментами, покоритель тайги сопел носом и глухо покашливал. Настя с вежливой улыбкой протянула гостю руку:

– Очень приятно.

«Покоритель тайги» несмело пожал ее узкую теплую ладонь.

– Моя многоуважаемая супруга! – воскликнул Петр, скрепляя их рукопожатие блистательной белозубой улыбкой. – Настасья Федоровна Воробьева, мать двоих детей, с-самая очаровательная женщина на свете!

– Ну, ты, подлиза,– приятно зардевшись, улыбнулась Настя.

– Нет, нет! – горячо запротестовал муж,– самая оч-ча-ровательная женщина на свете! Другой такой жены ни у кого нет! Это точно! А енто – волк. Не веришь? Можешь потрогать его за холку. Да не боись, не укусит, он смирный.

Петр с улыбкой взъерошил Кере прическу.

– Ну, проходи, проходи, старина. Чтой-то ты как не родной, все никак от двери оторваться не можешь? Знаешь, не люблю я этого… Ты к кому пришел, ек-керный бабай? К другу? Или к теще на именины?

Петр потянул приятеля за локоть, и увидел в его руке какой-то предмет цилиндрической формы, завернутый в газету.

– Ну-ка, ну-ка, что это у тебя там такое? – радостно заулыбался Петр.

Он взял у Кери сверток и развернул газету. В его руке блеснула бутылка «Столичной».

– О! Енто уже мужской разговор! – воскликнул Петр, ловко подбрасывая и ловя бутылку. – А то я уж было засомневался: ты это – или не ты?

На кухне Таежный Волк продолжал затравленно озираться. Впрочем, обстановка была обыденной: кухонный гарнитур местного производства; панели стен выкрашены в салатный цвет под срез мрамора; висит несколько картин в авангардном стиле и недорогая чеканка: Иван-дурак в сафьяновых сапогах и кафтане, подпоясанном кушаком, ловит за хвост жар-птицу.

– Пр-рисаживайтесь, молодой человек! – сказал, придвигая Кере стул, хозяин дома. – Прошу-с!

Понурив голову, Волк сел на предложенный ему стул и, первым долгом, ощупал свою грудь. Петр, с сияющей улыбкой на широком открытом лице, расположился напротив друга.

– Сколько ж это мы с тобой не виделись, а? Лет шесть, наверное? Ну да, не меньше. Настенька, золотце, мы с ним больше шести лет не виделись! Представляешь? – Петр похлопал приятеля по плечу. – Эх, Сереня! Вовремя ты зашел! А то, знаешь, я уж совсем закис в этой берлоге! Настенька, солнышко,– нежный супруг хитро прищурил глаз,– там у нас, кажется, где-то были соленые огурчики? Ну, да ты сама в курсе дела…

Хозяйка захлопотала у стола. Таежный Волк стал скатывать шарики из хлебного мякиша и выстраивать их дугой на краю стола.

– А вот и огурчики, и капустка, смотри-ка! – обрадовано воскликнул Петр, увидев тарелки со снедью в руках у жены.– О, и колбаска! Живем! Жена… быть может, ты тоже присядешь с нами? Не хочешь? Ну, смотри… Так что, старик, вздрогнем? Выпьем за встречу?

Увидев, что мужчины прекрасно обходятся без нее, Настя пошла к детям.

Глава вторая
Керина одиссея

Лет этак за шесть до описанной сценки, в одном из городских сквериков сидела на лавочке разбитная компашка. Было около десяти вечера, и на улицах уже горели фонари.

Кто именно привел тогда Ирку по прозвищу Коза, за древностью лет, уже припомнить невозможно. Быть может, это был Цирик, а может быть, и Витька-дылда или кто-то еще. Да это теперь уже и не суть важно.

Итак, Керя наяривал на гитаре « Цыганочку», а захмелевшая Коза, прильнув к его плечу, голосисто пела:

А  на горе стоит сосна, 
А под сосною вишня-я… 

Через некоторое время компашка разбилась на парочки и разбрелась по укромным уголкам. Ирка-коза повисла у Кери на шее. Она целовала его в сочные губы, а он с замиранием сердца прижимал к себе молодую женщину, в волнении тискал ее мягкую податливую грудь, и его бросало в жар от необычайных ощущений. Впрочем, далее пылких объятий в тот вечер дело так и не зашло: Керя был еще совсем «неопе­рившимся птенцом». Высокий, статный, с красивыми простодушными глазами, он походил скорее на взрослого ребенка, чем на быстро мужающего парня. Ирка была для него загадкой за семью печатя­ми… Впрочем, не она одна.

Вскоре Керя пошел на танцы и познакомился там с другой девчонкой. Имя ее уже выветрилось у него из головы, припоминалось только, что это была пышная блондинка, и что он был наповал сражен ее роскошными формами. После танцев Керя провел девушку домой, он постоял у ее калитки, робко держа нежную ладонь в своей руке, а когда пришла пора расставаться – чуток грубоватым тоном бывалого мужчины назначил ей свидание на завтрашний вечер.

В условленный час папа Шульц нервно расхаживал у «Тавричанки», поджидая подругу. Она пришла с небольшим опозданием, и они пошли по улице Суворова. Девушка держала Керю под локоть, а он напряженно обдумывал, с чего бы начать беседу… Так прошли они с полквартала. И тут путь им преградила девица в гоф­рированном мини-бикини и ярком платке, повязанном на пиратский манер.

– Стоять! – рявкнула Коза (ибо это была она). – Так вот я вас и накрыла! Попались, голубки!

Она уперла руки в бока, окидывая с ног до головы Керину девушку воинственным взглядом.

Керина спутница ошарашено посмотрела на незнакомку. Затем перевела недоуменный взгляд на своего парня, надеясь, что тот положит конец этой наглой выходке. Керя со скучающим видом отвел глаза, предоставляя событиям развиваться своим чередом.

– В чем дело? – пролепетала Керина девушка. – Кто вы такая? Я вас не знаю.

– Не знаешь, да? Ну, так сейчас узнаешь! Это мой парень, усекла? Давай, вали от него! И учти: еще раз засеку тебя с моим кавалером – ноги поотрываю!

Чистый, наивный взгляд девушки устремился на Керю. Папа Шульц слегка поклонился ей и… мило улыбнулся. Ирка Коза, выпятив грудь и вихляя бедрами, грозно двинулась на соперницу:

– Ну, чо ждешь? А ну, чеши отсюда, я кому сказала!

Закрыв ладошками пылающее от стыда лицо, девушка кинулась прочь. Какие-то юнцы заулюлюкали ей вслед. Коза горделиво просунула руку под локоть папы Шульца – с той стороны, где только что находилась ее соперница – и небрежно бросила:

– Пошли!

И снова был чудный вечер. И Коза млела в жарких объятиях Волка. А потом были и другие вечера, приводившие Керю в трепет. И робкому юноше было предоставлено немало верных шансов, лишиться своего целомудрия. И, однако же, он так и не воспользовася ни одним из них. И тогда в Иркиной голове созрел хитроумный план…

Как-то на закате дня она предложила ему побродить по Гидропарку. Молодые люди приехали на пляж и углубились в самую глухомань острова. Под сенью плакучих ив Керина подружка расстелила на траве одеяло, вынула из сумки две бутылки «Біле міцне», хлеб, кильку в томате и несколько плавленых сырков. И вот молодые люди лежат на пустынном бреге…

Тихо плещет волна. В темном небе крадется луна, серебрит дорожку в древних водах седовласого Борисфена…

Как, должно быть, чудесно, как романтично – плыть в такую ночь под луной, нагишом, в тихой величавой реке… Причем плыть нагишом не одной, но вместе с возлюбленным, предварительно разделив с ним скромную трапезу и выпив на равных по бутылке доброго, хмельного вина…

И вот на глазах изумленного юноши, Ирка-коза сбрасывает с себя легкий кружевной бюстгальтер. Вслед за ним на пустынный брег падают и ее тонкие трусики… Страстно целуя захмелевшего парня в шею, в грудь, Коза умело стягивает с возлюбленного брюки…

Дойти до воды в эту ночь им так и не довелось.

И Ирка преподает неопытному юноше первые уроки сладострастия, и седовласый Борисфен безмолвно катит свои воды к морю, и лунная дрожка скользит по его темной спине.

Единственное, что омрачало интимные восторги молодой пары – так это комары. Если бы не укусы этих кровожадных насекомых – тот вечер можно было бы смело назвать вершиной блаженства.

Глава третья
Змея папы Шульца

– Брр! Мерзавка! – сказал Петр, поднеся к носу кусочек хлебного мякиша и с наслаждением втянув в себя его дух. – Хорошо пошла… Да ты бери, бери, закусывай, старина. Что это ты, как как не родной? Вот огурчики, а вон – колбаска!

Керя накалол на вилку кружок колбасы и отправил его в рот. Он сидел за столом, склонив к груди патлатую голову и выгнув спину колесом – ни дать, ни взять оживший вопросительный знак.

– Ну, говори, рассказывай, старина,– заулыбался Петр. – Как там тайга?

– Стоит тайга.

– А девочки есть?

– Ну. В тигровых шкурах…

Пока в воздухе витала некоторая напряженность, и Петр попытался оживить беседу:

– Что ж ты там делал?

– Строил.

– И чо, если не секрет?

– А! Всякое! – лицо Кери как-то брезгливо перекосилось. – Дома… Бытовки для рабочих…

– Наверное, прилично заработал, а? – подмигнул приятелю Воробьев. – Я слыхал, там у вас деньгу лопатой гребут?

– Гребут… – хмыкнул Керя, похрустывая суставами длинных музыкальных пальцев. – Хорошо, хоть на обратный путь хватило.

– Ну, а как там, в смысле житухи?

– Паршиво…– пренебрежительный жест. – Зимой колотун, летом комары зажирают… Даже прилично побалдеть негде.

Петр откинулся на спинку стула, закинул нога на ногу, закурил.

– Где же ты сейчас обитаешь? У бабуленции?

– Ну.

– А что это ты говоришь так, как будто чем-то недоволен?

– А! Ну ее, ведьму старую… – Керя насупился. – И когда уже только ее черти в могилу унесут!

Он тоже закурил.

– Как же ты меня разыскал?

– Зашел к твоим предкам… Говорят, женился Петян, получил квартиру.

– Все верно,– Петр блаженно улыбнулся. – Кончилась моя холостяцкая жисть! Батяня, наверное, тебя и не узнал?

Папа Шульц сдвинул плечами.

– А маманя?

– Узнала.

Петр сбил пепел с кончика сигареты в пепельницу.

– Наших не видел?

– На днях Юрка-паровоза встретил,– сказал папа Шульц. – На машзаводе пашет. Говорит, женился.

– Да, знаю,– соболезнующим тоном произнес Петр.

– Стонет, бедняга,– сообщал Керя, потирая пальцем переносицу.– Говорит, такая выдра попалась!

– Пашка Дача тоже не в восторге,– небрежно обронил Петр,– Уже два раза расходился.

– Ну, а ты как?

Настя навострила уши – находясь в смежной комнате, она слышала весь разговор.

– Нормалеус. Да пойдем, старина, я тебе все покажу.

Друзья отправились осматривать Петькины «апартаменты». Таежный Волк с неподдельным интересом осмотрел комнаты, он вошел в туалет и дернул за шнур, прикрепленный к рычагу сливного бачка – вода с шумом вылилась в унитаз.

– Да-а… Жить можно! – изрек Таежный Волк.

– Район неплохой,– самодовольно улыбнулся Петр. – Кино, магазин, садик – все под боком.

– Это у тебя государственная?

– Нет. Кооператив.

– Где же ты раздобыл мани-мани? – Таежный Волк прищелкнул пальцами. – Наверное, предки подкинули?

– Ну. Мои старички на квартиру раскололись. Ее – на обстановку и прочую дребедень,– Петр хлопнул себя ладонями по груди. – В общем, теперь я в этой хате хозяин!

Друзья вошли в залу. Настя сидела в кресле и читала журнал. На ковре играли дети. Гриша, издавая тарахтящие звуки, катал игрушечный вездеход, а Катенька возилась с куклой. Керя недоуменно взглянул на малышей.

– А это что, твои?

– Ну,– Петр горделиво распрямил плечи. – Молодая поросль!

Друзья вернулись на кухню, снова уселись за стол.

– Выходит, у тебя все тип-топ?

– Да вроде того…

– И ты вполне доволен жизнью?

– Вполне довольны жизнью бывают только круглые идиоты,– нравоучительно заметил Петр. – Жизнь многолика, старина! Недаром же про нее кто-то сказал, что она – сложная штука. Сегодня она тебе улыбается, а завтра – показывает зад. Что делать, приходится мириться…

– Ага! Так она и тебе тоже показывает зад? – папа Шульц обрадовано потер руки.

– Бывает… Ты знаешь, старина, я бы сравнил ее с палитрой художника, на которой есть все: и светлые, звонкие краски… а есть и грустные, одинокие тона…

– Да? И каких же тонов у тебя больше?

– А хрен его бабу Феню знает. По-моему, в последнее время начинают преобладать какие-то мерзкие пятна.

– Жалеешь, что женился? – уточнил Керя.

– Да нет, дело не в том… Жениться все равно когда-нибудь надо. От этого, старина, никуда не уйти. Такова диалектика, развитие жизни, так сказать, по спирали…

Он прочертил дымящейся сигаретой диалектическую спираль. Керя как-то странно ухмыльнулся:

– Но все-таки лучше не спешить, га?

– Этт точно… Спешить с этим делом могут только ослы вроде меня… Кстати, ты знаешь, с чем можно сравнить жену?

– Нет.

– С чемоданом, – просветил приятеля Петр. – Который тяжело нести, а бросить – жаль.

– Выходит, тебе еще повезло…

– В чем?

– Что бросить жаль. Я б свой – так выбросил бы на первом же перекрестке!

Петр с удивлением воззрился на друга:

– Не понял… Что ты хочешь этим сказать, старина?

Папа Шульц с мрачным видом достал из кармана брюк носовой платок и осторожно промокнул им вспотевший лоб.

– Ты помнишь,– наконец произнес он, таинственно понижая голос,– когда я уезжал в тайгу – то обещал привезти с собой тигра?

– Ну, помню… – Петр все еще не мог уловить, куда гнет его приятель.

– А привез тигрицу.

– Как? – изумленно воскликнул Петр. – Неужто женился?

Керя со сдавленным вздохом раскинул руки по сторонам.

– Ай-яй! – воскликнул Петр, схватившись за голову. – Ай-яй! Что ж ты наделал, а?

На кухне воцарилось гробовое молчание. Лицо Кери было торжественным и скорбным одновременно.

– Вот те на… – задумчиво произнес Петр. – Такой орел! Такая, можно сказать, сизокрылая чайка… и влип?

– И влип,– как эхо, отозвался Волк.

Мужчины синхронно вздохнули.

– Ну, что ж… В таком случае позволь выразить тебе мои самые искренние соболезнования… – сказал Петр.

Друзья с мрачными лицами пожали друг другу руки. Петр налил водки в стаканы.

– Старая гвардия уходит… – глухим, проникновенным голосом заговорил Петр, подняв стакан на уровень груди и по-гусарски вздернув локоть. – Нет уже больше Пашки Дачи – мир праху его … Юрка Паровоз – тоже женился… Прекраснейший души был человек. Обо мне и толковать нечего. Я – человек конченный. Уже, считай, пятый год… и вот теперь – ты… Самый стойкий из нас! Последний из могикан!

Керя бледно улыбнулся. Петр перекрестил его свободной от стакана левой рукой:

– Вечная память тебе. Хороший был человек… Шебутной… Помнишь, как в шестом классе, кажется? Ну да, в шестом… Уже ж здоровенные лбы были! Помнишь, как мы с тобой заховались в раздевалке и, когда наши девки начали переодеваться на физкультуру – выскочили оттуда? Я – с куриным пером за ухом, в вывернутых наизнанку штанах. Ты – в длинных черных трусах, в резиновых сапогах, с перемазанной сажей рожей?

Таежный Волк грустно качнул головой:

– Да, здорово нас тогда девки поколотили…

– Э-хе-хе! Золотое времечко было! – вздохнул Петр.

Керя ковырнул пальцем в носу..

– И вот теперь ты тоже попался на эту удочку… – сказал Воробьев. – Как же это тебя угораздило, браток?

Приятель красноречиво постучал пальцем по своему виску. Затем – по столу.

– Н-да… Ты прав… Тысячу раз прав… – сказал Петр. – Все мы – даже самые премудрые из нас! – рано или поздно ловимся, по своей глупости, на эти их женские приманки. Но скажи хотя бы мне, как она?

– Стерва.

– Да? Эт-того и следовало ожидать… И чо, дети у тебя уже, наверное, есть?

– Если бы не было – черта б лысого я на ней женил­ся, – злобно проворчал Керя. – Женила, гадина.

– Понятно… И сколько ж их у тебя?

Таежный волк поднял пальцы рожками:

– Пока шо двое…

– Пока шо, говоришь ты?

– Ну. Третий на подходе.

– Вона как… – задумчиво молвил Петр. – Связала морс­ким узлом … Эт-та они умеют… сволочи.

Керя беззаботно отмахнулся:

– Ничего, нехай растут. Они ведь не мешают, верно?

– Абсолютно! Ведь дети… Как это там говорится? Наши цве­ты? Но только лучше их нюхать на чужих подоконниках, не так ли?

Петр подлил водочки в стаканы.

– Серенька, это дело надо спрыснуть. Ты готов?

Рука покорителя тайги взметнулась в пионерском салюте:

– Всегда готов!

Приятели выпили.

– К-хе… выходит, ты тоже повесил хомут на шею?

– Ну… хрум-хрум,– это Керя жует огурчик. – Такая кобра попалась! Хуже моей змеюки, наверное, уже ни у кого нету.

Петр метнул настороженный взгляд на дверь

– А у меня, по-твоему, не кобра?

– Ну, с твоей еще жить можно!

– Да ты-то откуда знаешь? – подивился приятель.

– Знаю, раз говорю. Уж ты, Петек, мне поверь. Твоя жена по сравнению с моей – настоящий ангел!

– Что? – Петр поперхнулся. – Ан-гел?

– Да, ангел! – алкоголь уже подействовал на Керю. – И ты со мной лучше не спорь! Твоя жена по сравнению с моей – это чистое золото!

– Ух ты! А не кажется ли тебе, старина, что тут ты хватил через край?

– Не-а. Не кажется, – Керя строго помахал пальцем перед своим носом. – У меня глаз – как алмаз. Я бы с твоей жинкой жил – и не тужил! Как вареник бы в сметане катался.

– Ну да! Прямо как вареник! – не поверил Петр. – А, может быть, как галушка?

– А может быть, и как галушка!

Губы хозяина дома искривились в иронической усмешке:

– Ну, хорошо. И чем же твоя кобра хуже моей?

– А тем и хуже! Вот ты пожил бы с моей змеей хотя бы с недельку – тогда бы узнал.

– И что б такого я узнал?

– А то бы и узнал! Вот тогда бы ты б волком и взвыл! Петлю бы себе на шею накинул – и готово!

– Ха-ха. Уж прямо так и петлю! – Петр потянулся через стол, похлопал приятеля по плечу. – А сам, небось, отхватил себе такую кралю – пальчики оближешь.

– Угу! Уж отхватил – так отхватил! – обиженно надулся Керя. – Кому бы только ее сплавить, ты не подскажешь?

– Ладно, старина, не горюй,– утешил Петр.– Не ты первый – не ты последний. Все мы ловимся на их приманки.

– Конечно! Тебе-то хорошо говорить,– завистливо произнес Керя. – У самого-то, небось, жинка – як лялечка. А у меня?

– Старик, я чой-то тебя никак не пойму. Ты к кому предъявляешь претензии?

Керя злобно насупился. Петр прижал ладонь к груди и, желая успокоить друга, проникновенно произнес:

– Я понимаю: тебе не легко… Но кому сейчас легко? А прикинь, каково приходится турецкому султану?

– Да пошел ты со своим султаном! – вспылил папа Шульц. – Тоже мне, падишах выискался!

– Не нервничай, Серый. Нервные клетки не восстанавливаются. А ведь тебе еще детей растить!

– Да ты пойми: знал бы я, что так дело обернется – ни за что на ней бы не женился, – раздраженно проворчал Таежный волк.– Она мне всю жизнь отравила!

– А кому не отравили? Всем, Сереня, отравили. Думаешь, мне отравили? Э-хе-хе! Еще как отравили!

– А я тебе говорю,– не унимался папа Шульц,– что хуже моей ведьмы уже ни у кого нету! Метлу ей дать — по воздуху полетит!

Глава четвертая
Керина одиссея

Томный летний вечер… Молодая парочка стоит в темном подъезде многоэтажного дома, и захмелевшая Коза страстно тонет в жарких объятиях Волка… А потом она поднимает на возлюбленного затуманенные алкоголем глаза, и стыдливо сознается ему, что у них будет ребенок. Ошарашенный новостью, папа Шульц подавленно молчит, а его подруга предается радужным мечтам об их грядущей супружеской жизни…

И наступил новый день. И в этот день папа Шульц не явился на свидание к своей суженой. Чудным звездным вечером он стоял на танцплощадке в компании своих вер­ных дружков – Бабаси, Цирика и Витьки-дылды, наслаждаясь пьянящим воздухом свободы.

Объявили белый танец.

Керя горделиво распрямил плечи, не сомневаясь в том, что будет приглашен. И он не ошибся. Из толпы юрко выскользнула Ирка-коза и, с радостной улыбкой на разма­леванном лице, протиснулась к своему жениху. Томно повиснув на его шее, она поплыла с ним в медленном танце под чарующие звуки лирической песенки:

Мне тебя сравнить бы надо 
С песней соловьиною 

С тех пор жизнь Таежного Волка стала смахивать на скверный водевиль.

Прогуливаясь по городу, он настороженно озирался: не следует ли за ним его «возлюбленная»? Выходя из профтехучилища – зорко всматривался в щель приоткрытой двери: свободен ли путь? Не поджидает ли его невеста у чугунных ворот?

Но и Коза была не лыком шита. Как-то раз, когда ее непутевый жених постигал в училище премудрости древнейшей профессии каменщика, в калитку его дома постучали. Вышла Керина мама. Она увидела перед собой миловидную женщину в смелом мини-бикини, с длинными накладными ресницами и распущенными, как у феи, волосами. Ноги визитерши не отличались строгим изяществом форм, в целом же незна­комка производила впечатление большой потрепанной куклы, побывавшей уже во многих руках. Поздоровавшись, Ирка осведомилась, дома ли Сергей и, убедившись в его отсутствии, попросила разрешения войти.

И вот Коза сидит в доме своего жениха и в доверительной беседе сообщает его матери о своей горячей любви к ее сыну. И, кстати, не упускает также упомянуть и о том, что в самом скором времени она намерена порадовать ее внуком и что, ввиду этого, безусловно, очень важного обстоятельства, тянуть со свадьбой уже нельзя.

Во время того достопамятного разговора присутствует и бабушка Кери. Она сидит за столом, жадно внимая каждому Иркиному слову…

Явившись домой, ничего не подозревавший Керя сел обедать. Мать стояла у стола – красивая, осанистая женщина с густыми, по пояс, волосами – и печальным взглядом смотрела на сына. Рядом, с деревянной ложкой в руке, застыла бабушка. Обе женщины знали, как неблагоразумно тревожить Сергея во время принятия пищи. И, тем не менее, мама не удержалась.

– Сережа,– тихо проговорила она,– а что это за… женщина сегодня к нам приходила?

Ее вопрос застал Керю врасплох.

– Какая женщина?

– Ирина. Она говорит, что у вас будет ребенок… и что вы думаете пожениться.

Керя нервно заерзал на стуле. Похоже, он не знал, как наилучшим образом ответить на этот вопрос. Склонившись над тарелкой, он сосредоточенно хлебал борщ. Возможно, все еще как-нибудь и утряслось бы, но тут вклинилась бабушка.

– Развратник! – сурово пискнула она. – Вот погоди, получишь дурную болезнь – будешь без носу ходить!

Керя посмотрел на бабушку наивными голубиными глазами:

– Какую болезнь?

– А вот такую! Нашел с кем цуцили-муцили водить! Мало тебе скромных, порядочных девочек?

Они частенько не ладили. Бабушка нередко впадала в менторский тон, порицая современную молодежь за распущенность нравов и благоговейно вспоминая старые добрые времена, а Керя грубил ей в ответ. Но сейчас он не решался идти на открытый конфликт. Долгим, испепеляющим взглядом смотрел внук на бабушку, давая ей понять, что есть грани, которые той не стоит переступать. Однако бабушку это ничуть не смутило.

– Ну, что вылупился? Бес-стыдник… Спутался с какой-то бик-сой! Тьфу!

Она смачно сплюнула.

Пожалуй, в ее голосе было чересчур много патетики. Керя резко отодвинул тарелку с борщом, вскочил и молча побежал к себе в комнату. Бабушка засеменила следом.

– Ку-да пошел? Не-го-дяй!

Она грозно затрясла ложкой. Внучок снизу, с бедра, показал ей дулю:

– На! Застрелись!

Он едва успел унести ноги, и удар ложкой пришелся уже по захлопнувшейся двери. В дверь забарабанили:

– Открой! Открой, развратник! Сейчас же открой, тебе говорят!

В пылу борьбы бабушка совершенно упустила из виду, что в комнату ведет еще один, никем не охраняемый, вход. Она толкнула дверь плечом разок-другой и, видя, что эта тактика не приносит успеха, стала таранить ее с разбега. Но силы были явно не равны. Ее великовозрастный внук стоял по ту сторону двери, подпирая ее спиной. Тем временем в другую дверь комнаты преспокойно вошла мама. Она посмотрела на сына грустными глазами и спросила:

– Сережа, что все это значит?

– Что? – раздраженно выкрикнул сын.

– Пусти, босяк! – кричала бабушка. – Пусти, тебе говорят! Спутался с какой-то лярвой! Ай-яй! Какой позор! Ай, боже мой!

– Эта женщина… Ирина… – сказала мама. – Она что, действительно беременна?

– И что с того? – рассерженно ответил сын. – Что она, не имеет права забеременеть?

– От тебя?

Керя затруднился с ответом. Он слегка помедлил и, не в силах вынести печального материнского взгляда, чистосердечно признался:

– Откуда мне знать?

Удары стихли. Теперь бабушка стояла, прильнув ухом к двери.

– Эй, простофиля! – крикнула она, каким-то чудом улавливая суть разговора. – Смотри, эт-та ш-шалава обкрутит тебя вокруг пальца!

Она вновь прильнула ухом к двери. И тут до нее дошло, что можно принять и очное участие в беседе. Рысью поскакала бабушка на кухню, из кухни – в Керину спальню, а оттуда – в комнату к внуку. Увидев перед собой неприятеля, Керя понял, что путь к отступлению открыт. Не тратя времени на пустые разговоры, он открыл дверь – и был таков.

– Куда? – зарычала бабушка, грозно потрясая ложкой. – Стой! Стой! Бо-сяк!

Она повернула к дочери возбужденное лицо:

– Держи! Уходит!

И точно: Керя выскочил в коридорчик, затем в сени, в три прыжка он покрыл расстояние до калитки и вольной пташкой выпорхнул со двора. Следом высыпали женщины. Мама выскочила на улицу, а бабушка подлетела к забору. В тапках на босую ногу, в голубой майке и пузырящихся на коленях трикотажных штанах, молодой человек улепетывал из дома.

– Сережа! – закричала мама. – Ты куда? Вернись!

Словно поплавок из воды, вынырнула над забором маленькая седовласая головка.

– Вернись! – пискнула бабушка, строго постукивая ложкой по кромке забора. – Сейчас же вернись, тебе говорят!

В тот вечер Керя порвал с Козой все отношения. Но дело уже зашло слишком далеко. Теперь в его доме постоянно судачили об Ирке и ее беременности, причем всплывали все новые и новые имена потенциальных отцов будущего ребенка, в число которых, разумеется, вошли и все закадычные Керины дружки (Бабася, Цирик, Витька-дылда и многие другие). Ирка передавала через подруг, что намерена утопиться, если Керя не женится на ней. Затем стала угрожать ему судом, элементами, какими-то крутыми парнями, которые, в случае его «нечистой игры», сделают из него «отбивную котле­ту». Положение Кери становилось все драматичнее. Что делать? Что делать?

Умные головы посоветовали: «Тикай!»

И тогда папа Шульц сделал ответный ход – он завербовался на одну из комсомольских новостроек.

Продолжение 2

Грановский шел по разбитому шляху в пустой неприветливой степи. Осеннее солнце уже начинало заваливаться за край земли – туда, куда неизменно уходило оно каждый вечер, затем, чтобы утром снова взойти над миром и осенить его своим теплом и божественной любовью.

А ночью в небе зажигались звезды – эти далекие, удивительные лампады, сотворенные Господом Вседержителем для освещения лика земли. И бледнолицая луна блистала среди звезд, изливая на землю свой томный желтый свет, сладострастная и неверная – царица ночи.

Сколько же дорог было исхожено им по этой прекрасной Земле, сколько истоптано башмаков… и не всегда-то ведь его пути бывали прямыми…  

Что ж, несть человек, яко жив будет, и не согрешит. И он – не исключение. Бывало все: и супружеские измены, и выпивоны… и еще кое-что такое, о чем даже совестно теперь и вспоминать.

И все-таки он был убежден в том, что не хуже всех прочих людей на этой планете. И если сравнить себя с некоторыми из них – то, пожалуй, даже и много лучше.

Откуда была в нем эта уверенность? С каких таких далеких галактик залетела в его сердце эта сладкая мыслишка о том, что он – особенный, не такой, как все прочие человецы?

Степь расстилалась перед ним – однообразная, унылая и, казалось, ей не будет края и конца. Как же он попал сюда? Каким ветром его занесло в эти края?

Дни становились короче, а темные ночи – длиннее, и мутное солнышко все реже и реже проглядывало сквозь слезливые серые тучи… И шагать становилось всё тяжелей…   

Скоро ль конец пути? Этого длинного пути, в конце которого настанет, наконец-то, долгожданный отдых?

Уже в сумерках он увидал на пригорке одинокую хату. Усталый, голодный, едва волоча ноги, он добрел до нее и постучался в маленькое подслеповатое окошко.

Никто не откликнулся на его стук. Грановский подошел к двери и толкнул ее. Она открылась, и он попал в темные сени, а из них – в чистую опрятную комнату.

В комнате было светло и уютно.

У стола, покрытого белой скатертью, сидела женщина средних лет, осанистая, пригожая, с добрым лицом и карими ласковыми глазами, а  рядом стоял Серега Бубенчик. 

Грановский не удивился, увидев Бубенчика, хотя и знал, что тот умер уже много лет тому назад.  

Он смотрел на своего старого школьного приятеля и снисходительно улыбался. Все такой же красавчик – наивный и бестолковый – каким он ушел из жизни в свои неполные двадцать пять лет!

И воспоминания детства вдруг нахлынули на него.

Как-то разом вспомнилось все: и их далекие детские игры, и приключения юности…  

Ах, как сражались они на деревянных мечах, героически отражая удары крышками от кастрюль – настоящие рыцари из романов Вальтера Скотта! И как бегали ловить рыбу на реку Кошевую, и купались, словно селезни, в Ковше за мостом, и гоняли в футбол…

А игра в прятки?

Сердце защемило, и что-то светлое, солнечное поднялось из самых сокровенных глубин его души.

Играли они у Сереги дома, в длинном темном коридоре без единого окна, и в их игре принимало участие три человека: он, Сергей и его двоюродная сестра Люда.

Двое прятались, а третий водил. И, найдя кого-либо, он должен был определить, кто есмь сей человек и громогласно объявить его имя.

Больше всего ему нравилось искать.

Он двигался по коридору, в кромешной темноте, ощупывая стены. И вдруг его руки натыкались на чье-то тело… некто неведомый, таинственный, прятался под ворохом одежды, висящей на вешалке, прикреплённой к стене.

Он раздвигал одежду и начинал исследовать тело.

Кто бы это мог быть?

А она стояла, опустив руки по швам – горячая, нежная и покорная. И он чувствовал на себе её жаркое дыхание, и жадно ощупывал её, и тискал её упругую девичью грудь, и всё делал вид, что никак не может разобраться, кто же это – Люда, или Сережа? 

И голова его пылала, и уплывала куда-то набекрень, и сердце билось учащенно и восторженно… И он все тискал, тискал ее и… всё гадал:

– Не пойму никак… Кто это? Ты, Серега?

Он знал, что Людка была влюблена в него и безмолвно страдала. Повзрослев, она стала красивой, фигуристой девушкой, и наверняка стала бы ему доброй женой.  Однако их жизненные пути-дороженьки разошлись. Она вышла замуж за зубного техника, а он…

Но почему, скажите на милость, парни вроде него всегда ищут – и находят же ведь, непременно находят себе в жены именно таких девчонок, от которых потом – хоть в петлю лезь?

Бубенчик же женился на милой и тихой таджичке с певучим именем Гулянда, смастерил ей сына и привез её в родной Херсон из Нурека, куда его занесло ветром то ли романтики, то ли погони за длинным рублем, ибо в те годы там шла всесоюзная ударная стройка нурекской ГЭС.  

Он же в это время проходил срочную службу в Йошкар-Оле и, когда явился после дембеля в Херсон, Серега уже выпивал изрядно.

Они частенько вели задушевные беседы.

Семейная жизнь Бубенчика летела козе под хвост, и Гулянда поставила ему ультиматум: или водка, или я. Серега колебался в выборе, но верх всё-таки одерживала водка, и, наконец, жена объявила ему, чтобы он спал со своей бутылкой, коль она ему столь мила.

Бубенчик был возмущен этим до глубины души, винил во всех своих бедах супругу и считал, что это именно из-за неё он и вынужден пить окаянную.    

Грановский подвергал резкой критике сию точку зрения и наставлял Бубенчика на путь истины и добра. А в качестве примера для подражания приводил свою скромную особу.

Разве он, как и Сергей, не водил козу, когда накатывало? Но ведь он же головы не терял! Учился в институте на вечернем отделении, работал инженером – торил себе дорогу в жизни, так сказать, «собственными руками!»

А его жена, Екатерина – она что же, святая? Отнюдь. У них тоже случаются ссоры. Да такие – что Бубенчику и не снилось даже!  Но он же держится, как на Курской Дуге!

Вот и Бубенчику следует проявить свой мужской характер и бросить пить – категорически и бесповоротно!

И чего тебе, собака, не хватает, витийствовал Грановский.  Жена добрая, умная, красивая, растет чудесный сынишка, крыша над головой не каплет, токарничаешь на заводе и зарабатываешь так, что дай бог каждому.

Ты что же это, сукин кот, хочешь погубить и себя, и свою семью? А о сердце своем ты подумал? От службы ты, значит, откосил, медкомиссию не прошёл, а пить как коняге – здоровья хватает? Загнешься к лысой бабушке – и никто тебе не будет виноват.

Задушевные беседы эти протекали, естественно, в соответствующей обстановке – в какой-нибудь забегаловке или же поблизости от гастронома, где можно было купить без лишних хлопот выпивон. Бубенчик, под напором его аргументов, сдавался, начинал согласно кивать головой, прикладывать руку к сердцу, и торжественно объявлять, что сегодня он пьет уже в самый наипоследний раз.

Гулянда бросила его. Возможно, дело можно было бы ещё и поправить, но Бубенчик с горя запил уже по-чёрному и однажды, упав под забором, перешел в мир иной.

И вот теперь они повстречались в этой комнате.

– Ну, вот видишь, – снисходительно улыбаясь, уколол Сергея Грановский. – Я же говорил тебе: не пей!  А ты?

Лицо женщины почему-то омрачилось – словно на него набежала тень.

– Обожди… – сказал Сергей, поднимая палец и глядя на Грановского очень серьезными глазами. – Еще увидишь!

Было в этих словах что-то недосказанное, сокровенное…

Женщина поднялась из-за стола, подошла к двери в глубине комнаты и поманила Грановского к себе. Он подошел к ней. Она отодвинула засов, открыла дверь и сказала ему:

– Ступай.

Грановский перешагнул порог дома, и его поглотила ночная тьма.

Засов задвинулся за ним, и он услышал его скрежет.

По его телу пробежала зыбкая дрожь.

Его окружал лес, и в его чащобах рыскали голодные волки. В любую секунду они могли наброситься на него и растерзать. Он, впрочем, не видел ни леса, ни волков, ибо его обступала кромешная тьма, но каждой клеточкой своей кожи чувствовал и лес, и присутствие в нём кровожадных зверей.

А в комнате было так уютно, так светло и так хорошо!

Грановский забарабанил кулаками в дверь.

– Пустите! Пустите!

Грудь его разрывалась от ужаса и отчаяния.

Как же так?

Он, такой интеллигентный, такой добрый и такой хороший – и вдруг оказался в этой кромешной тьме?

Но он не хочет, он не хочет!

Друзья, я не хочу тут никого пугать, но это действительно очень страшно.