На широком ложе дремлет Людмила, и её руки лежат поверх парчового одеяла, а голова покоится на белоснежной подушке. Сквозь раздвинутые занавеси сочатся предвечерние лучи – серые и унылые.

Даже в полусне дочь воеводы чувствует на сердце гнетущую тяжесть – словно огромная лягушка уселась ей на грудь и сдавила лапами горло.

Ах, как тяжело дышать!

С мучительным вздохом она разлепляет очи.

Какой-то человек, холодный, как статуя, стоит подле кровати и неотрывно смотрит на нее.

Он молод, и даже красив, но красота его какая-то неживая, деланная, ложная. И какой у него жуткий, омерзительный взгляд!

– Не бойся, о, Людмила… – шипит он.

Её губы шевельнулись:

– Кто ты?

Но она уже узнала его! О, она уже и раньше видела эти страшные глаза, горящие чадящим огнем вожделения.

– Я – твой слуга, твой преданный раб…

С его губ стекает ложь – густая и черная, как деготь.

Она прикрывает веки, не желая не видеть его, но его голос долетает до её слуха:

– Не бойся меня, моя горлица, я не причиню тебе вреда, ибо я люблю тебя больше всех сокровищ мира!

Вот, он уже приступил, он уже начинает обольщать ее. Святая Лада! Помоги!

– Ты – моя сладкая королева, моя любовь! – шипит демон. – Я приплыл к тебе из далекой заморской страны, дабы увидеть тебя и наслаждаться твоим божественным телом. Стань же моей женой, и ты будешь царить над миром! Я вознесу тебя на недосягаемую высоту!

– Но я не люблю тебя, – беззвучно шепчут её уста. – Мое сердце отдано другому…

– Знаю, знаю!

Он простирает над ней руки:

– Забудь его! Забудь, как детский сон.

Злодей вглядывается в лицо Людмилы.

– Слушай же! Слушай! Ничего не отвечай, только внимай моим речам!

Слышишь ли ты, как бродят в ночи духи сладострастий?

Жгучий огонь вожделения полыхает в моей груди, он язвит мне душу, терзает сердце. Ибо нет в мире ничего прекрасней твоей девственной чистоты. И нет у меня желания большего, чем сорвать с тебя покровы твоей невинности и упиться твоей наготой. Стыдливая и желанная! Дай мне припасть к твоим стопам и стать твоим рабом!

Она хочет отвергнуть его притязания, но он выставляет сухую желтую ладонь, запечатывая ей уста:

–  Нет, нет! Молчи! Только внимай! И пусть мои речи вползают в твоё сердце, подобно змеям. Пусть околдовывают, очаровывают и совращают тебя с путей истины и добра.

Комната наполняется шипящим свистом. И в этом свисте слышатся демонические слова:

–  О, силы зла! Явитесь мне на помощь!

О, бесы западных ветров! Наполняйте душу этой девы смрадом! Духи лжи и разврата, вливайтесь в это чистое сердце грязными потоками лжи и разнузданных страстей!

Не перечь! Покорись! Ты видишь, глубина преисподней затягивает тебя, она влечет к себе твою душу, и ты не можешь противиться ей.

Это – судьба!

Непорочная – стань бесстыдной и распутной! Отдай мне свое белое тело в усладу. Забудь жениха, отца и мать, забудь свой народ, отрекись от своих предков…

В темных углах комнаты слышится наглый, визгливый смех демонов мрака. Голос Гарольда Ланцепупа заскрипел, заскрежетал, наполняясь всё большим самомнением и коварством.

– Тебе ли устоять против моей воли?!

Фигура чародея колеблется, и вот на его плечах уже стоят две ужасные змеи, а на зеленом лбу расплывается чёрная клякса, и желтые зрачки впиваются в прекрасный лик беззащитной девы, как горящие во мраке головешки ада.

– Слушай же, о, Людмила! Слушай! Я поведаю тебе о моем самом заповедном желании! Я – сын свиньи и козлоного сатира – и я хочу, чтоб ты горела в сладострастном огне моих желаний! Я желаю, чтобы ты стонала от боли, и корчилась в моих объятиях, удовлетворяя все мои похоти – и именно так, как я тебе повелю!

Я разрушу твою чистоту. И да будет на то воля моя!

Я втопчу тебя в грязь – и да будет на то воля моя, и моего прекрасного папочки – человекоубийцы!

Знаешь ли ты, что это за безумное наслаждение – взять в руки прекрасный цветок, любоваться каждым его лепестком, вдыхать его чудный аромат, а потом смять, сломать и швырнуть в сточную канаву?

Да, ты упадешь в грязь, ибо я так хочу!

Ты станешь гореть в огне самых разнузданных страстей, ибо я заброшу тебя на самое дно преисподней, и там, в зловонии, среди самых мерзких нечистот, я упьюсь твоим нагим телом – и да будет на то воля моя!

Смотри: я уже унижаю тебя! И ты ничего не можешь с этим поделать!

Я вливаю в твое сердце мерзкий яд похотения, и ты бессильна воспротивится мне.

Белая голубка, ты в когтях черного грифа!

Не надейся же вырваться из моих острых когтей! Смирись! Покорись! И ты станешь царицей этого мира!

Заклинаю тебя всеми силами тьмы: жгучие демоны блуда и всяческого разврата, облепляйте сердце этой прекрасной девы грязью и смрадом, разжигайте в ней пламя плотских влечений, дабы в него ни проник один лучик горнего света! Прекрасное творение Бога, извратись, ибо я так хочу!

Открой глаза и смотри! Смердящие ветра моей родины отрывают тебя от родных корней и влекут на край бездны. Пропасть манит, она притягивает к себе, и тебе уже хочется прыгнуть в неё, позабыв обо всем на свете.

Мы возьмемся за руки и прыгнем вместе – ты и я! И в этом падении – свобода, восторг и блаженство! Там, на дне преисподней, бушуют волны тьмы и кипит море самых гнусных похотений. Во мраке ада рыщут горбатые слуги сатаны, мучители и растлители злосчастных душ. Но в этом ужасе, в этом уродстве, в этом бесстыдном бурлении зла и лжи есть и своя прелесть.

Слушай же, о, Людмила! Слушай меня!

Мы прыгнем в ад, и ты изведаешь ни с чем не сравнимую радость полета – и что тебе до того, что станет с тобою потом?

Ведь главное – это прыжок, свобода!

Слушай же меня, о, моя белая голубка! Я – твой повелитель, а ты – моя рабыня. Никто не явится к тебе на помощь, Бог далече, Он на небеси, а я – здесь, с тобой! И я буду терзать тебя, и грызть зубами твою плоть и наслаждаться твоим нежным белым телом, ибо моя любовь к тебе безгранична.

Ах, моя белая госпожа! Хочешь ли, я встану перед тобой на колени и буду целовать следы от твоих ног?

Ибо я – твой смиренный раб, а ты – моя царица. Вручи же мне ключи от своего сердца! Дай мне насытиться твоей плотью! И именно в грязи, именно среди хрюкающих свиней и блеющих козлов!

Молю тебя: стань развратной и покорной, исполняй все мои похотения, все мои самые гнусные капризы. И да будет на то воля моя!

О, госпожа! Не противься мне, и я сделаю тебя богиней! Ты будешь купаться в неге и роскоши! Ты станешь править всей вселенной, а темными ночами извиваться в моих царских объятиях и стонать от счастья…

Слова шелестят, гипнотизируют её, как змеи. Они заползают ей в душу. И её тело уже оцепенело, и стало недвижимым, словно холодный камень. Она хочет закричать, позвать на помощь – но не может и пальцем шелохнуть.

В её ушах засвистел ветер, и он выносит её из застывшего тела и, несёт в неведомую даль. И она видит себя у ворот отчего дома, и вокруг стоит могильная полутьма. И начинает дуть тошнотворный заходняк, и он подхватывает ее, словно былинку и несет в непроглядную темень ночи. И ее душу разрывает беспредельный ужас! И Людмила хватается за дерево, за старый дуб, что испокон веков растёт у ее дома, и она вопиет в кромешной темноте:

– О, Лада, святая и непорочная! Не оставь меня в этой лютой ночи!

Продолжение 24. Охотники за черепами

У ночного костра

Утро выдалось туманное. Солнечные лучи с трудом пробивались сквозь плотную пелену воздуха, насыщенного испарениями. Ближе к полудню туман рассеялся, блеснуло солнышко, озаряя ласковым светом луга и перелески, между которыми весело бежали прозрачные речушки и ручейки, отражая синеву небес.

Высоко в небе тянулись на юг перелетные птицы. По невысокому косогору двигались две необычные фигуры: рыцарь и грациозная лошадка с прелестной женской головой. Рыцарь был не кем иным, как легендарным комиссаром Конфеткиным, а девушка-лошадка – его провожатой, Лолитой, с которой он, как мы помним, впервые встретился на околице села Благословенное, когда шел к дому мастера Тэна.

Странная эта пара двигалась на север. Ими уже был пройден немалый путь, и теперь до долины видений оставался один дневной переход.

Спустившись с холма, бесстрашный рыцарь и его милая спутница углубились в лесок, который выглядел так, словно они попали в волшебную сказку. Листва на деревьях пылала тут золотом, пурпуром и багрянцем. На ветвях здесь и там горели кисти калины и каких-то диковинных ягод. Сквозь поредевшие кроны с ясного неба лились теплые ласковые лучи, и в их мягком освещении деревья казались красавицами, нарядившимися в свои роскошные осенние наряды.

Путники шагали по шуршащей листве, расстилавшейся под их ногами богатым разноцветным ковром. Лолита шла, понурив голову, а светлый рыцарь шествовал сбоку от неё, погруженный в свои думы. За последние час или два они не вымолвили ни слова. Да и что могли значить слова? Сейчас их молчание было красноречивее всех слов на свете – и рыцарь, и его очаровательная спутница были опечалены скорой разлукой.

В осеннюю пору день в этих краях короткий, темнеет рано, и следовало заблаговременно позаботится о ночлеге. Вот потому-то ещё до сумерек друзья выбрали подходящую полянку, Конфеткин собрал валежник под близлежащими деревьями, развел на опушке огонь, достал из котомки хлеб, молоко, и другие продукты, которыми их щедро снабжали жители окрестных деревень, и они с Лолитой поужинали.

Весело потрескивал костер в темноте осеннего вечера. Прекрасная девушка-лошадка лежала на животе, подобрав под себя стройные ноги, и большими мечтательными глазами зачаровано смотрела на языки пламени. Конфеткин сидел рядом с этой необычайной красавицей, подбрасывал в костер хворост, да изредка помешивал его сучковатой палкой.

– Вот и подходит к концу наше путешествие, – нарушая молчание леса, проронил он.

– Да, – печально вздохнула Лолита. – Если бы я могла – то последовала бы за тобой. Но я не могу существовать в краях мрака и лжи. Ведь Творец создал меня для светлых миров.

– А кто твой творец? Ты знаешь его?

– Конечно, знаю. Это художник. Он нарисовал меня на холсте и вдохнул в меня свою душу.

– Вот как! – удивился Конфеткин. – А я-то думал, что ты пришла из-за реки по золотой тропе, и все гадал, каким же был твой облик раньше.

– Нет, – качнула головой Лолита. – Я сошла с полотна своего Творца.

– А зайцы, слушавшие игру музыканта у дуба? Их что, тоже нарисовал художник?

– Ну, да. И их тоже. И еще разных птичек, цветы и многое другое. Даже некоторые дома, в которых живут поселяне, сотворены им. У нашего художника необыкновенный дар – все, что он рисует, оживает под его кистью.

Конфеткин посмотрел на Лолиту задумчивыми глазами.

– Для чего же он создал тебя?

– Для того чтобы я могла резвиться на сочных лугах со своими подругами. И, когда надо, помогать вам, добрым людям.

– А где живет этот художник?

– В небесной стране Говинде. Когда-нибудь ты встретишься с ним.

– Почему ты так думаешь?

– Ну, как же! – лицо девушки-лошадки озарила мягкая улыбка. – Ведь я связана с моим творцом незримыми узами. И ты, подружившись со мной, вошел в сферу его любви.

– Выходит, в вашем мире все взаимосвязано?

– Не сомневайся в этом, – сказала Лолита. – Художник в ответе за все, что он нарисовал. И даже сейчас, когда мы живем своей собственной жизнью, он незримо находится среди нас. А если мы начинаем ощущать печаль или тревогу – он тут же приходит к нам на помощь.

– А как он делает это?

– Кто знает? Но стоит лишь нам обратиться к нему в своём сердце – и на нас тут же накатывают мощные волны его безграничной любви. Они просветляют и вразумляют нас. Творец вливает в нас свои силы, и мы вновь становимся бодрыми, резвыми и безмятежными. Если бы связующие нас нити вдруг порвались – мы в тот же миг прекратили бы свое существование.

Конфеткин задумался над словами Лолиты. Они были созвучны тем речам, что говорил ему мастер Тэн.

– Ладно, – сказал он. – Вас создал великий Творец – это понятно. Но кто же создал самого Творца?

– Нам не дано этого знать, – сказала Лолита. – Тут – тайна.

– А каков он, ваш Творец? Расскажи мне о нем.

– Он человек очень добрый и совестливый. Его дух живет в его произведениях. И он ревностно следит за нашими судьбами.

Ясный взор светлого рыцаря задержался на пляшущих языках костра. В свое время он тоже увлекался рисованием. Многие прочили ему великое будущее.

– А вот этот художник, что нарисовал тебя… – стал допытываться комиссар. – Он что, и всегда жил в Говинде?

– Нет. В табуне поговаривают, что прежде он находился в каком-то угрюмом испорченном мире, где живые существа поедают друг друга и умирают, а затем возрождаются уже в других местах. До того, как стать художником, ему довелось испытать немало страданий, но, несмотря на это, он сумел остаться Человеком.

– Что ж, – сказал рыцарь. – Наверное, для того, чтобы быть настоящим художником, необходимо иметь светлое и отважное сердце. Иначе твоя кисть омертвеет.

Он подбросил хворост в костер.

Тонкие веточки объяло пламя, они загорелись и весело затрещали. Красные отблески огня падали на прекрасные лица светлого воина и его милой спутницы.

– Расскажи мне что-нибудь о себе, и о том мире, из которого ты пришел, – попросила Лолита. – Ведь скоро наступит час нашей разлуки, и кто знает, увидимся ли мы вновь?

Комиссар поворошил палкой горящий хворост. Что же сказать этой милой страннице о своей голубой планете?

– Мир наш прекрасен, – начал он. – Но многие люди на нашей Земле изо всех сил стараются его испоганить.

Лолита с изумлением распахнула изумрудные глаза:

– Зачем? Ведь они же живут в нем?          

– Они одичали, – с печальным вздохом пояснил Конфеткин. – Раньше, когда люди верили в сказки, все было иначе.

– А потом?

– Потом люди стали утрачивать веру в прекрасное, и их сердца очерствели.

– Потому что они перестали верить в сказки?

– В общем-то, да.

– А разве ваш мир не волшебный?

– Еще какой волшебный! И сама наша планета – это неповторимое чудо Творца. Но люди так огрубели, что перестали верить в чудеса. Не все, понятно, но очень многие.

– И каковы же они, эти люди, утратившие веру в чудеса?

– О! Это очень унылые и мрачные субъекты, – сказал Конфеткин, невольно воскрешая в своей памяти образы Дуремара, Карабаса Барабаса и других подобных им типов. – Одним своим видом они навевают на всех смертельную тоску и уныние. Их сердца поросли мхом, а умы стали плоскими, как подошва на ботинке. Если бы я рассказал им о тебе – они приняли бы меня за сумасшедшего.

– Но я-то существую!

– Понятно. Но, поди, растолкуй это нашим дикарям! Многие люди на нашей Земле верят лишь в то, что могут потрогать руками.

– И таковы все?

– К счастью, нет.

– Слава творцу всевышнему! Расскажи мне поскорее о тех, кто не потерял веры в прекрасное.

– Это дети и все те, кого у нас принято называть чудаками.

– Чудаками? Это потому, что они верят в чудеса?

– И еще потому, что это отличает их от серого и унылого большинства. Они – словно малые дети с доверчивыми и простодушными сердцами. Чудаки искренне верят в то, что за каждой сказкой скрывается истина.

– Ты расскажешь им обо мне?

– Конечно.

– И они поверят тебе?

– Непременно. Ведь чудаки сердцем чувствуют, где правда – а где ложь.

– Значит, они – самые мудрые создания на вашей планете?

– Несомненно. Их мудрость превыше той, что блестит в грязи под ногами у хитрецов.

Лолита задумалась.

– А остальные? Перед тем, как одичать, они тоже были чудаками?

– Когда-то были… Давным-давно все люди на нашей Земле имели золотые сердца. Но потом человеческий род начал тупеть и утрачивать свою первозданную чистоту. И волшебные миры стали закрываться от людей.

– Но почему так случилось, скажи? – выспрашивала лошадка. – Отчего люди отупели?

– Ах, Лолита, Лолита! – с мягкой укоризной на устах вымолвил Конфеткин. – Ты задаешь мне такие вопросы, на которые не в силах ответить и тысячи мудрецов. Я же – всего лишь простой школьник.

– О, нет! – возразила ему на это девушка-лошадка. Ты – светлый рыцарь! Или мои глаза обманывают меня?

– И что с того? – пожал плечами ее собеседник.

– А то, что рыцарь не способен произнести ни одного слова неправды. Ибо истина снисходит на него с небес. Говори же, о, посланник неба!

– Что же мне сказать тебе, моя милая подружка? Помнишь ли ты, как мы впервые встретились с тобой? Я шел к мастеру Тэну, а ты резвилась на зеленом холме, и вдруг примчалась ко мне, подобно весеннему ветру? Почему ты сделала это?

Щечки Лолиты окрасились нежным румянцем.

– Ты и сам отлично знаешь ответ на этот вопрос. От тебя исходили такие вибрации духа, по которым я сразу же узнала, что ты – свой. И мне захотелось приблизиться к тебе.

– Вот видишь! – Конфеткин старался не смотреть на свою прекрасную спутницу. – Мы сотворены по-разному и, тем не менее, испытываем влечение друг к другу, ибо излучаем волны одинаковой любви. А теперь вообрази себе существ, сердца которых прикованы к мертвым вещам.

– К мертвым вещам? – изумленно переспросила Лолита. – Но возможно ли это? Как может живое сердце быть приковано к чему-либо мертвому?

– В твоем мире, за Великой рекой, в это трудно поверить. Ведь у вас живут только добрые существа. Но на нашей Планете все по-другому. У нас вместе с добрыми людьми посеяны и злые. Они-то, то есть злые, и поганят нашу Землю.

– Но как они делают это?

– По-всякому. Вот, например, они изобрели машины, которые носятся по закованным в безжизненные покровы дорогам, отравляя воздух мертвящими газами. А то еще выдумали специальные бумажные трубки; их они начиняют дурманящей травой особых сортов. Эти трубки сильно дымят и воняют, если их поджечь с одного конца, и наши дикари вдыхают эту ядовитую вонь, от которой потом болеют. Ещё они изготавливают разные напитки, выпив которые теряют рассудок, скандалят и дерутся; а то еще делают металлические сосуды, начиняют их смертоносными составами и сбрасывают с летательных аппаратов на головы других людей. Сосуды эти взрываются с ужасным громом, изрыгая пламя, сея смерть и разрушения.

– Безумцы! – воскликнула Лолита. – Какую страшную сказку ты мне рассказываешь, о, светлый рыцарь!

– Также есть у нас такие ящики со специальными стеклами на одной стороне, – продолжал Конфеткин, – в которых можно увидеть разные изображения и услышать всякие звуки. И вот, люди усаживаются за эти чудо-ящики, и наблюдают за тем, как их собратья там ссорятся, делают друг другу всякие пакости, мучают и убивают себе подобных. Истории эти то и дело прерываются назойливыми картинками с восхвалением хмельных напитков, всевозможной еды из трупов убитых животных и различных вещей…

– Но зачем они делают это?

– Чтобы получать бумажные фантики.

– Они что, сумасшедшие?

– Да. Но они не осознают этого, – сказал Конфеткин с грустной полуулыбкой.

– Но зачем же им эти фантики? – спросила Лолита.

– О, эти бумажки играют на нашей Земле огромную роль! В обмен на них можно получать еду и всевозможные предметы – как нужные, так и нет, вроде дурного зелья и вонючих трубок. И потому тот дикарь, у которого больше фантиков, пользуется в нашем мире и наибольшим влиянием. За эти-то фантики люди идут на всякие подлости, обманы и убийства.

– Невероятно! – прошептала Лолита.

– Вот такие у нас невеселые чудеса… – удрученно промолвил Конфеткин.

– Да, не хотела бы я жить в такой ужасной сказке. Даже не верится, что может быть такой мрачный мир.

– И, тем не менее, он существует.

Лолита покачала головой:

– Ах, бедные, бедные люди! Как жаль мне этих несчастных, этих глупых двуногих дикарей! Почему же творец не вразумит их?

– Он пытается сделать это. Но они не хотят его слушать. Их сердца привязаны к фантикам, вонючим трубкам, хмельным напиткам, и другим мертвым вещам.

– Но есть и другие?

– Конечно! Это люди, которые верят в прекрасные сказки! На них-то и держится наш мир.

Лолита посмотрела на прекрасного рыцаря ласковым взором:

– И ты – один из них, не так ли?

Конфеткин насупился.

– Ладно, Лола, – проворчал он. – Давай уже спать, а то что-то слишком уж мы с тобой заболтались. Завтра нам предстоит нелегкий путь…

Губы Лолиты дрогнули в милой, все понимающей улыбке. Она улеглась на бок. Рыцарь привалился щекой к ее теплому животу и смежил веки.

Этой ночью им снились нежные, красочные сны.

Продолжение 19 Долина видений

Эта история вымышлена мною. Все совпадения с реальными людьми считать случайными.

Господи, отверзи уши и очи сердца моего
Преподобный Ефрем Сирин

1 Прерванный отдых

Она шла по аллее. За ее спиной, в конце дорожки, виднелась распахнутая калитка в решетчатом заборе, а за ней синело море. Вдоль аллеи росли деревья, и лучи утреннего солнца, пробиваясь сквозь листву, расцвечивали тротуарную плитку веселыми зайчиками. С правой руки, за высокими тополями, тянулись двухэтажные коттеджи пансионата, облицованные золотистой плиткой – все словно братья близнецы.

Женщине было, пожалуй, под тридцать – среднего роста, с ладной фигурой и довольно приятным лицом. Солнце светило ей в затылок, и тень от широкополой соломенной шляпы с красной лентой затушевывала её лицо до самых губ – немного припухших и весьма красивых. В правой руке она несла сумку. Стройные, чуть полноватые ножки были экипированы в пляжные тапочки, и легкий купальник под распахнутой полупрозрачной туникой обнимал лишь самые сокровенные участки её тела – да и то по самому минимуму.

Итак, она шла по аллее, лениво покачивая бедрами и как бы даже не догадываясь о том, что в таком виде испытывает на прочность и выдержку нервы не одного проходящего мимо мужчины. Дойдя до одного из коттеджей, она взошла на крыльцо, перешагнула порог узкого коридора, проследовала по нему до номера № 4, открыла дверь своим ключом, вошла комнату, поставила пакет с пляжными принадлежностями на пол около спинки кровати и направилась в душ.

Когда она вышла из него, на ней были черные кружевные трусики и белый лифчик, и в таком снаряжении она выглядела просто убойно.

До обеда оставалось около часа, и это время следовало как-то скоротать. Она взяла со столика книжку со стихами Марины Цветаевой и направилась к кровати, намереваясь прилечь – но тут в дверь постучали условным сигналом: два стука с длинными интервалами, и три – с короткими.

Женщина отложила книжку на кровать, подошла к двери и открыла ее. На пороге стоял Стас. Это был гибкий черноволосый мужчина с широкой грудью пловца и жгучими серыми глазами. На нем были красные пляжные трусы и шлепанцы. В руке он держал черный блестящий пакет.

Стас улыбнулся и вкрадчиво произнёс:

– Разрешите потревожить ваше уединение, принцесса?

Она посторонилась, впуская его в номер, и как бы нехотя произнесла:

– Заходи уж, коли пришел. Куда же от тебя денешься… хулигана такого.

Она продефилировала вглубь номера, покачивая бедрами, потом не спеша повернулась к нему лицом. Она знала, что делала. Станислав не сводил с неё блестящих серых очей.

– Прекрасно выглядишь, – заметил он, глядя на неё с восхищенной улыбкой. – Ты – словно сама богиня Афродита, вышедшая на сушу к простым смертным из морской пены. Как, плавала сегодня?

Ее губы изогнулись в довольной улыбке.

– Да… Побултыхалась немного. А ты?

– И я.

– Наверное, опять заплывал за буйки?

– Ага, – бесшабашно ответил он.

– Эх, Стасик, Стасик! – сказала она с ласковой усмешкой. – И вечно ты норовишь заплыть за буйки! Смотри, как бы не вышло чего!

Сказано это было с явным подтекстом и он, поняв скрытый смысл её слов, ответил.

– А разве ты сама не заплываешь за буйки?

Она скромно потупила очи.

– Нет. Я плаваю только в отведенных для этого местах – у самого берега.

Он усмехнулся:

– Ой ли?

– Да ну тебя…

– Ну, признавайся, – стал подразнивать он её. – Ты ведь тоже любишь заплывать за буйки, а? Когда надоедает плавать на мелководье?

– Смотри, доиграешься…

– А что я такого сказал?

– Ладно, Стасик, кончай свои намёки… – сказала она. – Как там твои переводы?

– Движутся помаленьку…

– Почитай что-нибудь.

Он почесал за ухом. Потом подошёл к двери, закрыл её на задвижку, повернулся к ней лицом и посмотрел на неё, как кошка на мышку. Она сглотнула слюну, и глаза её насторожились, но она ничего не сказала. Некоторое время они смотрели друг на друга, как два заговорщика. Потом он приблизился к столику возле окна и сказал:

– Вот, послушай. Это новое. – И стал декламировать:

В чашку кофе себе налил 1 
 И добавил чуть молока.
 Кофе очень горячим был,
 Он его остудил слегка.
 Бросил сахар и размешал,
 Выпил кофе без лишних слов,
 Сигареты из брюк достал,
 Закурил в своем мире снов.
 Кольца дыма поплыли вверх,
 Пепел медленно падал вниз…
 Он страдал – беспокойный стерх,
 Сны которого не сбылись,
 В мою сторону не смотрел,
 Ему было не до меня,
 Только шляпу и плащ одел –
 Капли с неба в начале дня.
 Он ушел один, не со мной,
 Еле слышно скрипнула дверь.
 Кто он, грешник или святой?
 Для меня все равно теперь…
 Знаю я, что он – человек,
 Так легко его потерять,
 А рукой дрожание век
 И слезу нельзя удержать.

– Прекрасно! – воскликнула она. – А кто автор?

– Превер.

– Чудесно. А свое ты можешь почитать?

– Могу, – сказал он. – Но не сейчас.

– Почему?

Он посмотрел ей в глаза.

– Потому что сейчас ты попалась в мои сети. И я тебя съем, поняла? Я рыбак, а ты – моя золотая рыбка, и я не могу думать ни о чем другом, кроме тебя.

Он двинулся к ней. Она неуверенно толкнула его ладонью в грудь.

– Да ну тебя…

– Сейчас ты исполнишь три мои желания, – заявил он, глядя на неё блестящими глазами. – Ведь ты попалась, не так ли? И теперь тебе не отвертеться.

– И не подумаю даже, – сказала она.

Он усмехнулся:

– Ладно. Тогда начнём действовать по старой проверенной методе. Сейчас я тебя подпою, а потом начну обольщать.

Он вынул из черного пакета бутылку Рислинга, плитку шоколада, и украсил ими столик у окна.

– Так где там у тебя стаканы, золотая рыбка?

Она сдвинула плечами, подошла к тумбочке, склонилась над дверцей, открыла её и принялась шарить на полке – подозрительно долго, как подумалось ему. Её зад, обтянутый черными тонкими трусиками, притягивал его взгляд, словно магнитом. Это испытание оказалось для него невыносимым, и он уже намеревался было шагнуть к сладкой приманке, но в этот момент она вынула стаканы из тумбочки, разогнулась и повернулась к нему, держа их у груди.

– Что это с тобой? – спросила она с невинным видом. ­– Ты выглядишь так, словно тебя сняли с крючка и выбросили на берег.

– А ты не понимаешь, а? Иезуитка!

Она поставила стаканы на стол.

– Ну, вот, – сказала она, – первое твое желание я исполнила, старче. Ведь ты же хотел меня подпоить?

Он кивнул, откупорил бутылку и наполнил стаканы вином.

– Да, – сказал он. – Подпоить и уплыть с тобой далеко-далеко, за буйки, в нашу волшебную сказку. За удачу, моя дорогая.

Стаканы приглушенно звякнули, они выпили – он до дна, а она только наполовину. Вино было кисловатое, и она прищурила око. Он развернул фольгу на плитке шоколада и придвинул его ей:

– На, моя сладенькая…

Она отломила кусочек нежными пальчиками с розовым маникюром и отправила шоколад в рот.

– А теперь моё второе желание! – сказал он, глядя на неё блестящими серыми глазами.

– Какое? – она отступила от него, удивлённо округляя глаза.

– А ты не понимаешь?

Её глаза раскрылись еще шире:

– Нет.

Он шагнул к ней, сжал в своих объятиях и поцеловал её в губы. Потом в шею. Потом в грудь.

– Пусти, Стас, – она попыталась его оттолкнуть – но как-то слишком уж неуверенно. – Ну, пусти же…

Он продолжал осыпать поцелуями её плоть, ломая слабое женское сопротивление.

– Не сейчас, Стасик! Не сейчас! Ну, пусти же, негодяй! Вечером! Потом! Вечером! – она завертелась в его объятиях.

– Что вечером?

– Вечером… Придешь вечером, и мы поплывем с тобой за буйки…

– Нет, – возразил он, задыхаясь. – Нет! Поплывем сейчас! Сию же секунду! До вечера я не доживу! умру!

– Не умрешь, мой милый… Потерпи, от этого не умирают… Ну, что же ты… что же ты это делаешь? – воскликнула она. – И чего ты такой неугомонный?

Она, конечно, не хотела ему уступать, однако же он не унимался, и тогда она обвила его шею руками. Он мгновенно воспользовался этим обстоятельством: запустил ей пальцы за спину, расстегнул пряжку лифчика, стянул его и стал целовать её в нежную белую грудь.

– Ах, Стасик, Стасик! – протестовала она. – Ну что же ты делаешь со мной, разбойник? Где же твоя выдержка? Неужели так тяжело потерпеть до темноты?

– Нет! Не могу я! Понимаешь? Не могу-у! – убеждал он, страстно лобызая её роскошное тело.

– Погоди, – прерывисто сказала она и легонько оттолкнула его. – Постой.

Она подошла к окну и задернула гардины. В комнате помрачнело. Затем она опять подошла к нему, в одних только чёрных кружевных трусиках и покорно опустила руки вдоль тела. В этот момент надо было брать её на руки, нести на кровать, и уже там… Но вместо этого он снова начал целовать её грудь, живот, опускаясь сухими губами все ниже и ниже. Она опустила голову, наблюдая за тем, что он делает, и густые пряди её волос рассыпались по алебастровым плечам.

Тогда Стас упал перед ней на колени и, целуя её ноги и живот, стал стягивать трусики с её бедер, вдыхая дурманящий аромат её тела. Она опустила руки ему на голову и стиснула её, бурно вздымая грудь.

– Ах, Стасик… Стасик… Негодяй… – голос у неё был сдавленный, прерывистый. – Ну, что же ты делаешь? Что ты делаешь?

Он уже почти стянул её трусы, и она удерживала последний рубеж цитадели, цепляясь пальцами за резинку трусов у лобка, когда в комнате зазвонил телефон.

Она хлопнула ладошкой по его руке.

– Обожди, Стас!

Она подтянула трусики и взяла со стола мобильный телефон, а Стас так и остался стоять на коленях с драматически простертыми к ней руками.

– Да, – сказала она, поднеся трубку к уху.

– Вертемеева, Анна Юрьевна? – спросил её неизвестный мужской голос.

– Да, это я.

– Капитан Оводовский… – говоривший запнулся, и она сразу поняла, что он готовится сообщить ей нечто неприятное. – Я уже звонил вам сегодня, но вы не брали трубку…

– Я была на пляже, – пояснила она, – и только что пришла. А телефон с собой не взяла. А в чем дело?

– Ваш муж… – сказал капитан Оводовский и снова замялся.

– Что с ним?

В трубке раздалось глухое покашливание.

– Он ранен… Ему сделали операцию, пулю извлекли… – капитан, казалось, с трудом выталкивал слова. – Он жив, но в сознание пока не приходил.

– Как это случилось?

– Ваш муж участвовал в задержании опасных преступников, один из них выстрелил в него из пистолета и ранил его.

– Где он сейчас?

– В областной больнице… В реанимационном отделении…

Она выключила телефон.

Стас поднялся с колен и обиженно взглянул на неё.

– В чем дело, Аня?

– Мужа ранили. Он сейчас в коме… А мы…

Она подняла с пола лифчик и прижала его к груди. В её глазах стояли слезы.

– Уходи, – сказала она, указывая ему пальцем на дверь: – Сейчас же!

Она топнула ногой.

Он понял, что она вот-вот сорвется и закатит истерику. Это было ему ни к чему.

– Как скажешь, малыш, – сказал он, сдвигая плечами. – Пока.

Мачо забрал свой пакет, лениво проследовал к двери, открыл ее и вышел из ее номера – живой и невредимый. Она надела лифчик. Сердце её билось сильными толчками.

Закусив губу, она взглянула на циферблат будильника, что стоял на тумбочке, и слезы выкатились из ее глаз. Без пяти двенадцать… Одиннадцатичасовый автобус она уже пропустила. Значит, придется ехать пятичасовым…

Она стала укладывать вещи в баулы, но вскоре прервала это занятие, схватила мобильный телефон и позвонила сестре мужа. Та ответила ей бодрым голоском:

– А, Анечка! Пропажа ты наша! Что, все на море нежишься? Ну, и как там водичка?

– Так ты ничего не знаешь? – спросила она. 

– Чего не знаю? – удивилась золовка.

– Гена ранен. Только что мне позвонили из милиции. Говорят, он лежит в областной. В реанимации…

– Да ты шо! Я ж его только вчера видела! Он говорил, что уходит в отпуск и собирался к тебе вместе с детьми…

– Да я сама об этом только лишь минуту как узнала.

– И как он сейчас?

– Говорят, что ему сделали операцию, пулю вынули, но в сознание он не приходил. Я приеду вечером, раньше никак не могу вырваться. А ты зайди к нам, за детьми присмотри. Ну, и маме сообщи…

Окончив разговор, она вновь принялась укладывать вещи. Потом сходила в столовую, пообедала, нашла коменданта, сдала ключи от номера и к пяти часам уже сидела в автобусе, отправлявшимся в Херсон, а еще через два часа была в городе. Взяв такси, Вертемеева подъехала к зданию областной больницы. Было начало восьмого – вряд ли она уже застанет врача. Так оно и вышло. Врач ушел домой, а тот, что находился на дежурстве, был занят срочной операцией. К мужу ее тоже не допустили – дежурная медсестра заявила, что в реанимационное отделение не дозволено входить никому, кроме медицинского персонала. Да и все равно, присовокупила она, он в коме, и никакого толку от неё ему не будет.

– Но он выживет? Как вы считаете? – Вертемеева посмотрела на медсестру такими глазами, словно от нее зависела его жизнь.

Та опустила глаза.

– Не знаю. Будем надеяться… Пуля прошла под сердцем, и он потерял много крови. Завтра будет его врач, приходите к нему.

Выйдя из больницы, Анна Юрьевна села в ожидавшее ее такси и поехала на улицу Кирова. Сказав водителю, где следует остановиться, она вышла из такси, взяла свои баулы, дотянулась с ними до подъезда своего дома, поднялась на лифте на третий этаж, открыла дверь своим ключом, вошла в прихожую, включила свет и поставила сумки на пол. Навстречу ей с радостным визгом выскочили дети: «Мамочка! Мама!» Младшая, Ирочка, обхватила ее за бедра и прильнула к ним лицом, а старшая, Оленька, уткнулась головой в живот.

Анна Юрьевна погладила детей по головам. Ира оторвала лицо от ее бедра, подняла голову и звонко сообщила:

– Мама! Мама! А к нам сегодня приходила тетя Люда и говорила, что папа в больнице лежит! Но что с ним – ничего страшного не случилось, и что он скоро выздоровеет и будет дома. И что ты сегодня приедешь! И мы тебя так ждали! Так ждали!

На её глазах выступили слёзы:

– Милые мои… Родные мои…

В прихожую, подняв хвост трубой, вошел дымчатый, с белыми пятнами, кот Васька – посмотреть, что тут за шум такой. Увидев хозяйку, он важно приблизился к ней и потерся о ее ногу, свидетельствуя свое почтение.

Обняв девочек за плечи, Анна Юрьевна вошла с ними в комнату, присела перед детьми на колени, и какое-то время они обнимались и целовались, как оно и пристало женскому племени, а кот Васька ходил вокруг них кругами, нервически размахивая хвостом.

– Ну, и как вы тут без меня? – спрашивала Анна Юрьевна, прижимая детей к груди.

– Нормально, – отвечала Оленька.

– Папу слушались?

– Да, – Ира ковырнулась пальцем в носу.

– И не шкодили?

– Не-а…

– Точно? – Анна Юрьевна пригрозила детям пальцем с нежной улыбкой. – Ну-ка, признавайтесь, партизанки!

Девочки потупились.

– Ну, – уклончиво протянула Ира. – Только немножечко, может быть… Совсем самую чуточку…

– Так я и знала! – воскликнула мама. – Наверное, безобразничали тут без меня напропалую!

В домашней обстановке она немного оттаяла душой, но боль не ушла, а лишь затаилась где-то в глубине ее сердца.

Потом она разбирала баулы, мылась в душе, хлопотала на кухне, ужинала с детьми и, когда те улеглись спать, пошла в свою спальню. Разобрав постель, она легла на кровать. Что-то гнетущее, унылое и непроглядно темное обступило ее душу. Она вздыхала, ворочалась… Потом обхватила руками подушку, уткнулась в нее лицом, и залилась горькими слезами: «Боже, Боже! И какая же я, все-таки, дрянь!»

1. Перевод с французского Юрия Несина.

Продолжение 2

Манечка вышла замуж в 19 лет и сразу же начала интенсивно хворать.

Недуги у нее были самые разнообразные, но пальму первенства, безусловно, следовало отдать чисто женской болезни – мигрени. Которой, кстати заметим, обыкновенно страдают лишь сливки общества…

С первых же дней замужества маленький домик Гапоновых наполнили страдальческие стоны всевозможных тонов и оттенков. Протяжные охи и ахи бедной Манечки иной раз достигали таких высот, что казалось, будто ее пытают каленым железом.

Домашняя аптечка непрерывно пополнялась лекарствами, существенно подрывая семейный бюджет. Разнообразные отвары и настойки разливались по баночкам, скляночкам, пузырькам и принимались строго по часам.

Давление и пульс больная проверяла ежедневно и многократно. За своей мочой следила весьма скрупулезно, разливая ее в баночки из-под майонеза, тщательно взбалтывая и затем рассматривая на свету.

На супружеском ложе эта страдалица, как правило, возлежала с тряпкой на лбу, обильно смоченной уксусом. Безвольно раскинув руки по бокам, она глядела в потолок потухшими глазами великомученицы, издавая такие стенания, что и бездушный камень, наверное, мог бы исторгнуть слезы от жалости к ней.

Любящий муж в такие минуты порхал вокруг своей бедной женушки на цыпочках, как будто в доме лежал покойник. Он постоянно следил за тем, чтобы дверь в опочивальню супруги была прикрыта, а шторы на окнах – плотно задернуты. Никакие посторонние звуки или лучи солнца не должны были вторгаться в покои больной.

Телевизор в такие часы в доме не включался. А если и включался, то лишь на самую малую громкость. И, тем не менее, его звуки все-таки достигли чуткого слуха жены. И тогда Манечка восставала с супружеского ложа и появлялась перед своим супругом в дверном проеме, подобно мертвецу, поднявшемуся из гроба. В белой ночной сорочке, держась за бок – одной рукой, и за лоб, повязанный платком, пропитанным уксусом, – другой, она смотрела на Григория Семеновича такими глазами, что тот сразу же начинал чувствовать себя преступником.

– И не стыдно тебе, а? – умирающим голосом укоряла жена.

– Да я же сделал совсем тихо! – в тщетной пытке оправдаться, восклицал муж.

– Ага! Конечно! – саркастически парировала Манечка. – Так тихо, что я аж там подпрыгиваю на кровати!

Супруг уменьшал громкость, доводя ее почти до минимума, но было уже поздно.

– Ни минуты покоя! Ну, ни минуты покоя! – с тяжкими вздохами скрипела жена. — О, Боже! Боже ж ты мой! И это ж надо, а? Ох-ох! Только начала засыпать – так он врубил телевизор – аж стены трясутся! О-ох! А-ах! Ну, никакой совести у человека нет! А-аа! Совсем уже всякую совесть потеря-ал… Думает лишь только о себе одно-ом! а-ай, я-ай! Лишь только о себе одном, любимом! Ой-ей-ей! А на больную жену – о-ох! о-ох! – ему начхать!

Держась за бок – одной рукой, и за лоб, повязанной тряпкой, пропитанной уксусом – другой, жена скорбно удалялась в спальню. Там, на ночном столике, на стуле, на этажерке, на подоконнике, на крышке буфета и в других укромных местах лежали тюбики с мазями, пузырьки с каплями, коробочки с таблетками и порошками. Приняв лекарства – обезболивающие, успокаивающие, укрепляющие нервную систему – Манечка вновь валилась на постель и начинала разгадывать какой-нибудь журнальный кроссворд, ибо сон уже был перебит окончательно.

Да, перебит этим бездушным существом – ее мужем! И причем, самым безответственным образом! Ведь он прекрасно знал, как она нуждается в покое и тишине. И, тем не менее, превысил допустимый порог громкости телевизора, доведя его до критической отметки в двадцать процентов, вместо установленных ею двенадцати! И, безусловно, Манечка была абсолютно права (а права она была всегда, во всех случаях жизни) делая выговор мужу.

Ведь не секрет же, что ее супруг, Григорий Семенович, был туговат на ухо. И кто же был повинен в этом, скажите на милость? Понятно, он сам!

Никто ведь не заставлял его работать «глухарем!» Мог бы избрать себе и какую-нибудь иную, более пристойную, профессию. Так нет же, погнался за длинным рублем!

А ведь сколько раз говорила она, что работа с этим пневматическим зубилом, которым он там орудовал на своем судостроительном заводе, обрубая сварку на секциях, не пройдет для него бесследно?

Сколько раз твердила ему: «Гриша, бросай ты это дело, пока совсем не оглох». Но разве он послушал ее? Разве слово жены имело для него хоть какой-нибудь вес? Нет, жена всегда была для него на самом последнем плане!

Эта тема (тема мудрой, дальновидной жены, которая – увы! – всегда была на самом последнем плане и ее недалекого мужа) являлась в доме Гапоновых одной из центральных тем и варьировалась Манечкой на все лады каждый божий день. Однако, несмотря на все обилие вариаций, алгоритм у нее оставался всегда один и тот же. Манечка говорила мужу что-нибудь чрезвычайно умное. Муж легкомысленно отмахивался от ее умных слов и делал все по-своему. В итоге выходило очень глупо.

И тогда наступал момент ее торжества.

– Ну, вот видишь, Гриша! – восклицала Манечка, помахивая пальцем у его носа. – А я ж тебе говорила…

Годы текли, унося с собой квелую молодость Манечки, и здоровье ее таяло, как осенний дым. Медицинская карточка гражданки Гапоновой пополнялась все новыми и новыми записями, свидетельствующими об ее многочисленных болезнях. Страницы, предусмотренные для простых смертных граждан, в ней очень быстро закончились, и врачам приходилась вклеивать в нее дополнительные листки. Постепенно медицинская карточка Манечки распухала, как «Сага о Форсайтах».

К шестидесяти годам эта женщина уже превратилась в худенькую старушку с редкими седыми волосами, дни которой, казалось, были сочтены. Теперь она почти не показывалась в переулке и даже летом ходила в меховых ботах и толстых шерстяных чулках – старческая кровь ее почти не грела. Лицо Манечки потемнело, и голос ослаб, а спину совсем приплюснуло к земле. За все эти годы, пожалуй, не было ни одного дня, в течение которого она не принимала бы какие-либо порошки, микстуры и пилюли. Да это было и не мудрено! Грудная жаба, гипертония, стенокардия, остеохондроз, ревматизм, сахарный диабет – вот лишь малая толика болезней, с которыми приходилось бороться бедной женщине.

После шестидесяти лет, скорая помощь уже наезжала к ней едва ли не ежедневно, и санитары все чаще и чаще выносили ее на носилках из хаты. В такие минуты соседи скапливались у калитки больной, и с постными минами наблюдали за тем, как ее транспортируют в карету скорой помощи. Вернется ли Манечка назад, гадали они? Или они видят ее живой уже в последний раз?

Между тем ее муж был по-прежнему крепок, как дуб. После выхода на пенсию он устроился работать сварщиком в какой-то частной фирме, несмотря на то, что пенсия у него была немалая: ведь он проработал по вредной сетке почти сорок лет!

Одна беда: на прежней своей работе, как и предрекала ему его премудрая Манечка, он совершенно потерял слух, и теперь, чтобы посмотреть телевизор, не нарушая покоя своей дражайшей женушки, ему приходилось надевать наушники.

Если бы кто-нибудь заглянул в это время в окно к Григорию Семеновичу – он увидел бы весьма любопытную картину.

Коротко стриженный, кряжистый, с литыми, как у борца, плечами, Григорий Семенович сидел за столом, сложив на столешнице крупные мускулистые руки, и напряженным взглядом всматривался в экран телевизора. На голове у него сидели массивные черные наушники, и в них он смахивал на агента иностранной разведки, который принимал секретную радиограмму из центра.

Никто не слышал, чтобы этот человек жаловался на здоровье. Но как-то раз он устанавливал заказчику ворота и отлучился с объекта, чтобы докупить электроды и петли, а на обратном пути упал на улице и умер от сердечного приступа.

Все были этим очень удивлены. И кто бы мог подумать! Ведь всегда такой бодрый был, такой веселый и – нате вам, здрасьте! Вот уж воистину говорят: «пути господни неисповедимы!»

После неожиданной кончины мужа, Манечка стала совсем плоха.

Водители карет скорой помощи уже наизусть выучили ее адрес: «Переулок Овражный, дом №13». Они лихо сдавали задом к калитке Гапоновой, виртуозно объезжая телефонные колодцы с украденными крышками и торчащую из земли рельсу, так основательно забетонированную неподалеку от ее хаты, что ее не сумел бы смять и танк.

И врачи выскакивали из карет со своими чемоданчиками и привычно трусили к пациентке. И они замеряли ей давление и пульс, прощупывали живот и спину, делали уколы, выписывали рецепты и… уезжали – до следующего вызова.

А следующий вызов не заставлял себя долго ждать. И водители опять сдавали назад, к калитке Манечки, объезжая ловушки в виде зияющих ям и противотанковой рельсы. И врачи выпрыгивали из своих карет, и замеряли больной пульс и давление, и делали ей уколы, и… словом, все катилось по накатанному кругу. И Манечке с каждым днем становилось все хуже и хуже. И всем уже было абсолютно ясно: Манечка «не жилец», она «на ладан дышит», и «стоит одной ногой в могиле».

Но хотя Манечка и стояла одной ногой в могиле, другой ногой она все-таки еще продолжала стоять на этой земле!

Трудно, ох как трудно жилось на белом свете несчастной вдове!

Пенсия у нее была мизерная, ибо она нигде не проработала ни одного дня, и накопления, собранные ее «глухарем», стремительно таяли. И хата, без твердой мужской руки, приходила в упадок. И не перед кем было уже ей вздымать свой пророческий палец: «Вот видишь, Гриша! А я ж тебе говорила…»

Детей Бог ей тоже не дал, и присмотреть за ней было некому. Одинокая, беспомощная, никому не нужная, она уныло влачила дни своей безрадостной старости… И вдруг по переулку, как гром среди ясного неба, прокатился слух: Манечка ищет кого-нибудь, кто бы стал за ней ухаживать, а взамен завещает свою хату!

Предложение было, конечно, заманчивым. Ведь ясно же было, что с таким ворохом болезней Манечка долго не протянет. И, следственно, хата сама плыла в руки тому, кто возьмет на себя труд за ней присмотреть.

И хотя хата эта и была не бог весть, какой – кособокая мазанка с камышовыми стенами, зажатая с четырех сторон высокими деревянными заборами на трех сотках тощей земли – а все-таки эта была хата, которую потом можно будет продать. Или впустить в нее квартирантов и получать арендную плату.

И тут в наиболее выигрышном положении оказывались соседи Манечки: им-то не надо будет далеко ходить, чтобы покормить старушку, простирнуть ей немудрящее ее белье или сделать уборку. А самый большой интерес к этой теме был проявлен у семейства Булановых: ведь если разобрать забор, участок Манечки чудесно вписывался в их владения, раздвигая границы тесного дворика. В дальнейшем же эту развалюху можно будет даже снести и разбить на ее месте небольшой огород или посадить садик.

Вот потому-то Дмитрий Никонорович, и его жена, Наташка, частенько справлялись у Манечки о ее здоровье, оказывали ей всяческие мелкие услуги и, как бы невзначай, закидывали удочки: а есть ли, мол, у нее какие-нибудь родственники, которые могли бы за ней присмотреть? (Ай-яй! Ай-яй!) А кому отойдет хата после ее кончины? (Не приведи господь, конечно, и дай Бог Манечке долгих лет жизни и всяческих благ, но все мы не вечные, все там будем). И вот сейчас все козыри оказались у них на руках.

И теперь надо было лишь только грамотно распорядиться этими козырями, не остаться с носом. Действовать следовало быстро, решительно, «сыграть на опережение» – не дай Бог обойдут конкуренты, падкие до чужого добра! И тогда хата Манечки, на которую они уже давно положили глаз, уплывет из-под самого их носа. И, поди, знай к тому же, кому она потом достанется! А ну, как поселятся какие-нибудь наркоманы! (Даже наверняка и поселятся, приличный человек эту хибару покупать не станет). Устроят шалман прямо у них за забором и – что тогда?

Взвесив все эти соображения, на семейном совете Булановых было принято единственно верное решение: лететь, на всех парусах, к Манечке и «брать быка за рога!»

И вот, 21 декабря 199…г, в половине одиннадцатого утра, Дмитрий Никонорович уже стучался в калитку Манечки. Рядом с ним нервно переминалась на толстых отекших ногах его жена, Наташка – пузатая, круглолицая баба невысокого роста. В глубине двора лениво затявкала облезлая дворняга. По небу ползли рыхлые темные облака, день выдался серый, промозглый; начинал накрапывать дождь.

Наконец, согнувшись в три погибели, из хаты выползла Манечка, укутанная в какое-то тряпье. Охая и ахая на все лады, она поплелась к калитке, опираясь на клюку и держась за бок.

Расстояние в пятнадцать метров она преодолела с крейсерской скоростью – за каких-то десять минут. И вот уже наша бабуля отворяет калитку.

– Здравствуйте, тетя Маня! Здравствуйте, золотая вы наша! Ну, как ваше здоровьишко? Как ваше драгоценное житиё-бытиё? – расплываясь в радостной улыбке, бодро приветствовал соседку Дмитрий Никонорович. – А мы вот решили навестить вас… гмм, гмм… и, заодно… гмм, гмм… переговорить об одном дельце, представляющем, так сказать, взаимный интерес…

Дмитрий Никанорович был человеком весьма солидным, и очень рассудительным, с округлым животиком и многозначительным мясистым лицом, носившим неизгладимые следы былых возлияний. Под широким плешивым лбом на нем краснел нос картофелиной, на которой он цеплял, для пущей важности, широкие очки. До выхода на пенсию Буланов работал плотником, и возможно поэтому, у него в доме всегда лежал под рукой остро наточенный топор. С этим топором, в дни хмельной и разгульной своей молодости, он любил гоняться за женой по двору, словно петух за курицей, уча ее, таким образом, уму разуму. До смертоубийства, впрочем, дело так и не дошло, но лет до сорока пяти его Наташка постоянно ходила с синяками. А затем из города Орла вдруг приехали два ее братца, два крепких орешка, и поколотили самого Дмитрия Никаноровича – да так основательно, что тот две недели провалялся в больнице. А перед отъездом пригрозили: еще раз тронет сестру хоть пальцем – вернутся, и убьют.

И с той поры – как бабка пошептала. Дмитрий Никанорович взялся за ум, его все чаще стали посещать благие мысли о бренности сего мира и смысле бытия. Пить горькую он бросил, зачастил в церковь по воскресным дням и начал заниматься богомыслием.

Топор был заброшен им куда-то очень далеко, и отныне, поучая жену уму-разуму, набожный муж стал вести с ней благочестивые беседы на божественные темы.

Очень скоро словарный запас Дмитрия Никаноровича обогатился различными изречениями из святого писания и поучений отцов церкви, а в его облике начало проступать нечто пасторское, благообразное. Злые языки утверждали даже, что как-то темным вечером они наблюдали светящийся нимб над его головой, и с некоторых пор за ним закрепилось прозвище: Святоша.

И вот сейчас этот Святоша стоял перед Манечкой, источая ангельскую кротость и дружелюбие.

– Ну, так что, тетя Маня, так и будем стоять у калитки? – с какими-то даже игривыми нотками в голосе произнес Святоша. – Или, может быть, пройдем в хату и там переговорим о наших делах?

Кряхтя и постанывая, несчастная вдова пустилась в обратный путь – к своей хате. За ней, со скоростью сонных улиток, почтительно двигалась чета Булановых.

В полутемной коморке, заставленной старой громоздкой мебелью, стоял острый запах мочи и пота. На массивном буфете, на древней тумбочке, на раздвижном столе «времен Очаковских и покорений Крыма» – повсюду виднелись пузырьки, таблетки, тюбики, а облупленный подоконник украшала нехитрая композиция из трех баночек из-под майонеза, наполненных до половины вонючей мочой. Полы были застелены жалкой какой-то дерюгой и, очевидно, не мылись уже тысячу лет.

С тяжелым вздохом, вдова присела на тахту, а Святоша укоренил свой толстый благочестивый зад на одном из кособоких стульев. Наташка осталась стоять сбоку от него, почему-то не решаясь сесть.

Прикрыв колено фетровой шляпой, Святоша приступил к делу:

– Тетя Маня! Мы с вами живем, душа в душу вот уже больше пятидесяти лет! И всегда уважали и понимали друг друга. Верно? И вы знаете,– тут Святоша приложил руку к сердцу, и его голос задрожал от переизбытка чувств,– вы знаете, как я всегда уважал вашего покойного мужа, Григория Семеновича, царство ему небесное и вечный покой! (Святоша набожно перекрестился) Да что там толковать! Вы знаете нашу семью, тетя Маня, а мы знаем вас! И я, и Наташа – мы всегда готовы придти к вам на помощь! Последнее с себя снять – и Вам, тетя Маня, отдать! Потому что материальное для нас с Наташей – это не самое главное! Деньги, мирская слава – это все тлен, это все прах в глазах божьих, не так ли? А для нас самое главное – это Человек! Понимаете, тетя Маня? Че-ло-век!

Палец святоши взмыл вверх, на уровень мутного глаза, хитро поблескивающего за линзой очков.

– Ой-ёй! – откликнулась старушка. – Ой-ёй! Тут колет! Здесь болит! Моча – ох-ох! – уже совсем синяя стала! Видно, приходит мой конец…

– Так вот,– пел свою песенку Святоша. – Иисус Христос служил людям – и нам завещал. Вспомните, тетя Маня, как он мыл ноги своим ученикам… А что говорил о любви святой апостол Павел? Вы помните его слова, тетя Маня?

– Батюшки-светы! И за что же это мне наказание такое? Это ж никто на свете даже и не знает, и понятия такого не имеет, как я, бедная, мучаюсь… Вот так вот доживать до старости лет! ох-ох! ах-ах! Каждый день Бога молю, чтобы он меня к себе поскорее прибрал…

– «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею…» – внушительно изрек Дмитрий Никонорович…

– Хата не топлена, белье не стирано… – слезливо захныкала вдова. – Уже сама себе противной стала: вся провонялась, вся грязью заросла, забыла, когда в последний раз и в ванной мылась; а спина ж так болит, так болит, что и повернуться уже не могу, как будто кол в нее забили! А ноги! ах-ах! Бедные вы мои ноженьки! Кажется, на каждую ступню по пудовой гире повесили! Ну, точно свинцом налиты, уже совсем не носят.

Святоша торжественно заключил, держа указательный палец на уровне левого глаза:

– «… то я — медь звенящая или кимвал звучащий.» Ибо самая главная ценность в этом мире — это любовь!

– Ой-ёй, какая там любовь, оссподи! — простонала вдова. — В магазин за продуктами и то сходить не могу-у! В доме шаром покати-и! есть нечего, тарелку супа – и ту сварить некому-у! Так и умру, как собака, в холоде и голоде…

– Вот потому-то мы с Наташей и решили вам помочь…

– Это ж я только одна знаю, как я мучаюсь! То в жар бросает всю, то в холод; а голова ж так крутится, так крутится – прямо все перед глазами плывет, ой-ёй! И сердце так колотится, ну, так колотится! Вот сейчас прямо из груди выпрыгнет, как лягушка! И никто ж меня, бедную, не пожалеет; и никому же я, несчастная, не нужная-а; и никто же мине, убогой, не посочувствует на старости ле-ет, ах-ах! Вот так вот доживать – одинокой и никому не нужной, ой-ёй-ёй, не приведи господь, и врагу своему такого не пожела-аешь; и за что же это мне наказание тако-ое, ах-ах, да за какие грехи мои тяжкие, ох-ох; и чем же это я так господа Бога прогневила, ой-ёй-ёй!

– Ничего, тетя Маня, поможем! И печку натопим, и накормим, и обмоем: будете у нас еще на танцульки бегать!

– Ой-ёй! Ой-ёй! Это ж кому рассказать – и не поверят! Вот уже третью ночь подряд ко мне мой Гришенька приходит… Слышу во сне, как меня трясут за плечо. Открываю глаза – а передо мной мой ненаглядный Гришуля стоит. Красивый такой, молодой, в белой рубашке, и зовет меня за собой. А я, значит, поднимаюсь с кровати и иду за ним. И вдруг вижу перед собой пропасть, глубокую такую, а в ней змеи кишат. А Гриша-то мой уже на другом краю стоит. Не к добру все это, ох-ох, не к добру! Видно, настал мой конец. Если даст Бог прожить еще хотя бы неделю…

– В общем, так, тетя Маня! – бодро сказал Святоша. – Отставить все эти похоронные настроения! За дело беремся МЫ! И все! Ничего не хотим больше знать! И хватит тут нюни распускать! Будете жить у нас – как у Бога за пазухой: и накормленные, и напоенные. И в хате порядок наведем, и что там надо – подремонтируем, и еще жениха вам найдем, молодого, красивого, чтоб не скучали, бляха-муха!

– Господь с тобой, какой жених? На том свете все мои женихи остались, одна я тут, горемычная, маюсь…

– …Но только… только сами понимаете, тетя Маня: жизнь есть жизнь, в ней всякое бывает,– посуровел Святоша. – Так что наше соглашение насчет вашей хаты надо бы оформить официально, через нотариуса. А то объявятся потом какие-нибудь шаромыжники, ваши далекие родственнички, которые вас сейчас и знать не хотят, и начнут предъявлять свои претензии…

– Да делайте, делайте что хотите! – замахала руками вдова. – Вызывайте нотариуса, пишите какие там надо бумаги, я все, все подпишу! Только досмотрите меня, Христа ради, не дайте, бедной, умереть в этой конуре, как собаке. А хата? Зачем мне эта хата? Что я, в могилу ее с собой унесу? И сколько ж мне там уже жить осталось, ой-ёй-ёй? Неделю? Месяц, ой-ёй-ёй? Хорошо, если дотяну до весны, ох-ох, – и пойду, пойду к своему ненаглядному Гришеньке…

* * *

Выписываясь из больницы после избиения орловскими шуринами, Дмитрий Никонорович решил посоветоваться с лечащим врачом на одну весьма деликатную тему.

– Скажите, доктор… – спросил он, несколько смущаясь вопросом. – А выпивать мне как, можно будет?

Врач очень серьезно посмотрел на своего пациента и обнадежил его:

– Можно. И даже нужно! Если вы, конечно, хотите прямиком из больницы отправиться на тот свет. Так что, как только выпишитесь, сразу же идите в магазин, берите там бутылку водки – и вперед! С вашими почками и печенью вы, после этого, сможете прожить еще дня три. А то и все четыре! А на большее я вам гарантий дать не могу.

– Как? Неужели… неужели, – затравленно глядя на врача, спросил Буланов с упавшим сердцем, – мне нельзя больше пить? И даже – по праздникам?

Приговор был жестоким:

– Если хотите задержаться на этом свете – об алкоголе забудьте. Ни пива, ни водки, ни вина вам нельзя пить ни в коем случае. Ни, тем более, самогона! Ну, а если хотите сыграть в ящик по быстрому… что ж, воля ваша, пейте.

– И… и что же мне теперь делать? – совсем расстроился Святоша. – Как же теперь жить!

– Строгая диета, здоровый образ жизни и выполнение всех моих рекомендаций.

Такая вот невеселая вырисовывалась картина…

И с этой поры, кроме прочих чисто женских дел (таких, как готовка обедов, завтраков и ужинов, хождений по магазинам с пудовыми сумками, мытья посуды, уборки в доме, стирки, глажки, и иных хлопот) на плечи Наташки легла еще и новая забота: приготовление отваров и отдельных диетических блюд для своего супруга.

Да хорошо еще, если б речь шла только лишь о супруге, но ведь были еще и две дочери! Старшая, Нилочка, правда, недавно отделилась (слава тебе, господи!) и жила теперь своей семьей отдельно, но младшенькая, Ноночка и ее муж Толик прочно укоренились в их доме.

Ноночка! Ах, бедная, бедная Ноночка! Она же так уставала, так уставала, бедняжечка, в своем фонде Социального Страхования! Уж и штат у них там расширили, и теперь на месте четырех инспекторов сидело сорок клуш – а все равно работы было невпроворот!

И потому Наташке приходилось и посуду помыть за зятем с дочерью (им-то ведь все некогда, все спешат куда-то, сердешные), и за внуком присмотреть (колготки простирнуть, в садик за ним слетать – а куда ж деться, ведь внучок же, своя кровинушка!) А теперь вот на голову свалилась еще и Манечка!

И теперь – знай не зевай, успевай разворачиваться! И печку Манечке истопи, и в хате ее прибери, и покорми, и обстирай и обмой. И все это (за дело беремся МЫ!) естественным образом легло на плечи Наташки. И не было у нее отныне ни единого просвета: ни выходных, ни проходных; больна ли, здорова ли: коль запряглась – тяни!

Тяни, пока достанет сил. Пока не упадешь, как загнанная кляча. А приз – коли дотянешь этот воз, в который сама же и впряглась – Манечкина хата!

И дни летели за днями серой угрюмой чередой, смазываясь в какую-то тусклую безликую полосу. И Манечке становилось день ото дня все хуже и хуже. И каждую ночь ей снились зловещие сны, и в этих снах ее трясли то за руку, то за ногу, то за плечо, и Манечка просыпалась, и видела перед собой своего ненаглядного Гришулю, который звал ее за собой. И наутро она подробно описывала свои сны Наташке, и рассказывала ей о цвете своей мочи, и о коликах в животе, и о боли в ногах, спине, голове и пояснице, и жаловалась на отдышку и повышенное артериальное давление, сердцебиение, запоры, геморрой, бессонницу, плохой аппетит и странную, непонятную апатию к жизни.

И моча Манечки, которую она зачем-то взбалтывала в баночках, а затем рассматривала на свету, воняла в хате все омерзительней. И врачи скорой помощи наезжали к ней и днем и ночью, и делали ей уколы, и мрачно качали своими умными головами и уезжали. И по всему было видно: Манечка «уже не жилец», она «стоит одной ногой в могиле» и «на ладан дышит».

И совершенно очевидным было всем и каждому: хата вот-вот упадет в руки Булановых. И там уже заранее решено было, что в эту хату перейдут жить молодые супруги, и уже строились планы о том, как они переоборудуют кухню, где будет детская, и какого цвета повесят гардины в гостиной.

А коли так, то за хатой этой нужен был присмотр. То крыша протечет, то отмостка лопнет, то прорвет проржавелые трубы водопровода – и все это надо, не откладывая в долгий ящик, подлатать. А там, глядишь, уже и полы покрасить нужно, пока не сгнили вообще, и стены подмазать да подбелить… И кому же всем этим прикажете заниматься, как не тому, кто в этой хате будет жить?

А посему, с благословления Святоши, почти одновременно со своей тещей в игру вступил и ее зять Толик: одна присматривала за Манечкой, а другой – за ее хатой. И этот слаженный тандем просуществовал почти двадцать лет, и разрушить его смогла только лишь смерть…

Увы, ничто не вечно под луной! Умерла и Наташка…

В проулке все были этим очень удивлены – ведь бегала же с сумками до самого последнего дня, как донская кобыла! И вдруг – бац! – свалилась!

Врачи констатировали: инсульт!

«И надо же! А ведь могла бы еще жить и жить!»

Во всяком случае, именно такое мнение доминировало на поминках Наташки. Куда, разумеется, приплелась и Манечка.

И все, кто был на этих поминках, отзывался о покойной очень высоко.

И многие потом припоминали, как тяжело поднялся из-за стола убитый горем супруг… как он утер пальцем слезинку с краешка глаза… и поднял на уровень груди бокал с компотом, имитирующим вино, и начал держать свою речь.

И из этой речи выходило, что он прожил со своей «ненаглядной Наташенькой» душа в душу сорок лет, и что за все эти годы между ними не произошло ни одной, даже самой маленькой, ссоры. Потому что это была «золотая женщина, великая труженица и примерная мать». И в конце своей речи Святоша выразил надежду, что его Наташенька попадет прямиком в рай, и пообещал всем собравшимся, что он тоже вскоре последует за ней туда же, так как ему без нее на этом свете уже не жить.

И стук ложек, и нестройный рокот голосов подвыпившего общества звучал ему приглушенным аккомпанементом, несколько смазывая сию блистательную речь.

И умиленная этой речью Манечка спросила у Святоши, а нельзя ли ей будет, в память о покойнице, (пусть земля ей будет пухом, и вечный покой) забрать ее таблетки? Ведь на том свете они умершей уже не понадобятся, а ей, Манечке, будут весьма даже кстати, ибо среди огромного вороха болезней у нее были и все те, которыми страдала усопшая.

И Святоша, как добрый христианин, принес резную шкатулочку, в которой уже многие годы хранились пожелтевшие таблетки. И он щедрою рукой (да не оскудеет рука дающего!) пересыпал их в пластиковый пакет, и от всего сердца вручил его больной вдове.

И, несмотря на то, что у большей части таблеток давно истек срок годности, несчастная вдова выпила их все до единой за каких-нибудь две недели, и потом говорила, что от них ей стало легче.

И к тому времени, как умерла Наташка, Манечке стукнуло 89 лет.

А потом она стала уже совсем, совсем плоха…

И ко всем прочим болезням у Манечки добавилась глаукома, и зрение у нее все ухудшалось и, наконец, она уже могла различать лишь смутные силуэты предметов и людей. Та же удручающая картина прослеживалась и с ее слухом. И к ста годам своей жизни Манечка стала слышать до того плохо, что при общении с ней приходилось орать, что есть мочи, прямо ей в уши, но и тогда никто не мог дать полной гарантии в том, что она расслышала правильно.

А орать в уши приходилось, главным образом, Ноночке, принявшей «эстафету» от своей матери. И они с мужем, в едином тандеме, успешно продолжали начатое Святошей дело: ведь не бросишь же весь труд в самом конце пути, когда ему уже отдано столько времени и сил? И когда хата, как созревший плод, сама падает им в руки?

И, причем, падает наверняка, на все сто процентов. Так как Манечка, по всем признакам, «уже не жилец», «стоит одной ногой в могиле» и «на ладан дышит». Да к тому же еще и начинает впадать в старческий маразм.

А как иначе можно объяснить такие, например, речи?

– Наташа, – просила она иной раз Ноночку. – Позови Гришу.

– Я – не Наташа! – кричала Ноночка.

– А кто же ты?

– Я – Нона!

– Кто?

– Нона! Нона! А Наташа, к вашему сведению, уже давно в могиле лежит. Понятно вам?

– Понятно,– согласно кивала Манечка и обиженно прибавляла: – Что же я, по-твоему, совсем из ума выжила?

– И что же вам тогда понятно?

– Что ты – Наташа. Вот не пойму только, о какой могиле ты говоришь?

– О той, что на кладбище.

– Га? Говори мне на левое ухо, я же им прекрасно слышу!

– На клад-би-ще! – изо всех сил скандировала Ноночка в левое ухо.

– Где, где?

– В Караганде…

– Да что ты так орешь, о, господи! Я ж не глухая!

– Я так и поняла,– ворчала Нона.

– Так ты позовешь мне Гришу?

– И как же я его вам с того света позову? – раздраженно фыркала Ноночка.

– Где нету света? – недоуменно хлопала ресницами старушка.

Разговор заходил в тупик.

А тем временем знакомые по переулку, встречаясь где-либо на улице, справлялись друг у друга:

– Ну, как там Манечка? Жива еще?

– А что ей, бляха-муха, станет! Она ж у нас как Ленин – живее всех живых! Вчера вон Скорая помощь, чтоб наши медики особо не расслаблялись, полдня возле ее калитки проторчала!

– Ты посмотри, блин! Уже ж, сколько человек в последние годы вперед ногами вынесли у нас с проулка – а ей все нипочем. Живую воду она там, что ли, пьет?

– Мочу ослиную она пьет, а не живую воду…

– Да-а… Всю жизнь, сколько себя помню, она все умирает и умирает – и никак не умрет… Бессмертная она, чи шо?

– Похоже на то…

– Ну, а как там Тимур и его команда? Дрова Манечке накололи, кашу наварили?

– Ну. И дрова нарубили, и кашу наварили. Вот только забыли подсыпать в нее мышьяку…

Между тем Дмитрий Никонорович тоже заметно сдал. Круглая голова его, с белыми перьями жиденьких волос на плешивом черепе, пожелтела и стала похожа на тыкву. Под бесцветными рыбьими глазами висели дряблые мешки. Ходил он с трудом, опираясь на палочку. И, наконец, с задержкой в 12 лет (Манечке исполнился в ту зиму 101 год) он последовал за своей женой в лучший из миров.

И опять Манечка приплелась к Булановым на поминки, и выцыганила у них таблетки покойного, поскольку в перечне ее болезней имелись и все те, которыми страдал Святоша.

И Ноночка, после смерти отца, тоже вся как-то расклеилась и стала хворать, хотя аппетит у нее при этом не только не угас, но даже еще и возрос втрое, а все попытки посадить себя на суровую диету оканчивались полным крахом.

По правде говоря, Ноночка и смолоду не отличалась изящной талией и стройными ногами, и ее фигура напоминала некий бочонок, с трудом передвигающийся на толстых кочерыжках. Ныне же она раздобрела так, что при поездке в общественном транспорте ей требовалось, как минимум, полтора сиденья.

И вот теперь у нее обострились давние проблемы с сердцем, с давлением, сосудистой системой… Появилась отдышка, начал развиваться сахарный диабет. Через три года после смерти отца сошла с дистанции и она.

Остро встал вопрос о преемнике Ноночки.

Взоры Толика обратились на сына, Игоречка – отныне вся надежда возлагалась на него. Вернее, не столько даже на него самого, сколько на его молодую жену, Киру.

Ведь выносить за Манечкой горшки, обмывать ее в ванной, заниматься готовкой, стиркой, глажкой и прочей дребеденью – все это, конечно же, были сугубо женские вопросы, и они никак не приличествовали молодому человеку, оканчивающему последний курс юридического института.

И вся цепочка событий, начавшаяся с той знаменательной фразы Святоши в коморке Манечки: «За дело беремся МЫ», приводила к тому, что следующим звеном в этой цепи должна стать Кира. Она, именно она должна была подхватить «эстафету», выпавшую из пальцев ее свахи, разжатых лишь смертью, и нести ее дальше.

И тут дело застопорилась: Кира упорно не желала впрягаться в этот хомут.

Резоны, которые она приводила своему свекру, никак не могли того убедить – одни лишь сплошные отговорки.

Первый аргумент, выдвигаемый ею, был таков: она, мол, только-только сумела найти работу преподавателя в музыкальном училище. И что же теперь? Вместо того чтобы посвятить себя любимой музыке, бросить все, и выносить за Манечкой горшки?

А второй аргумент и вообще не выдерживал никакой критики: она, видите ли, на третьем месяце беременности, и должна подумать о своем будущем ребенке, а не о Манечке. И если уж, мол, она и должна таскать горшки – то предпочла бы выносить их за своим малышом, а не за какой-то выжившей из ума старухой.

Одно слово: молодо-зелено…

– А как же тогда мы? – шел в штыковую свекор, и желваки на его костлявом лице белели от ярости. – И я, и моя Ноночка, и теща – царство им небесное и вечный покой? У нас что же, не было других интересов в жизни, как только присматривать за Манечкой и ее хатой? Да я, если уж на то пошло,– стучал он себя по груди,– всю свою жизнь проработал телефонистом, хотя в молодости играл на баяне так, что все девки аж пищали от восторга! И, параллельно с этим, еще и пахал, как папа Карло, на разных халтурах! И все для чего? Для чего, я вас спрашиваю!? А по выходным ковырялся в Манечкиной хате, чтобы она не завалилась нахрен! И что же теперь? Все бросить к чертям собачьим? Когда Манечка уже, можно сказать, стоит одной ногой в могиле?! И когда мы прошли тысячу верст, и осталось сделать уже последний, самый маленький шажок! Ну, что ж, давайте! Давайте! Пусть хата уплывает из-под самого нашего носа!

– Да хай она горит синим пламенем, эта чертова хата! – вспыхивал Игорек, принимая сторону жены, вместо того, чтобы поддержать своего родного отца. – Что нам, повеситься теперь ради нее? Бабушка с дедушкой из-за нее в могилу слегли, как на Курской Дуге! Мама вслед за ними на тот свет отправилась! А теперь что, наша очередь настала? Да эта Манечка, я так думаю, прилетела к нам с планеты Мардук!¹ Она еще всех нас переживет!

И как ни бился Толик с молодыми – ни в какую! Уперлись рогами, как те бараны, – и стоят на своем.

А через три дня после этого разговора (Толик как в воду глядел!) Манечка умерла.

Все в переулке были этим очень удивлены: «Надо же, а! Все-таки гигнулась! И кто бы мог подумать?»

И тогда сбылись пророческие слова Святоши, сказанные им много лет назад в коморке Манечки:

«…объявятся потом какие-нибудь шаромыжники, ваши далекие родственнички, которые вас сейчас и знать не хотят, и начнут предъявлять свои претензии…»

И такие родственнички действительно объявились.² И они действительно начали предъявлять свои претензии. И, как не дергался Толик, отсудили-таки хату.

Отсудили, несмотря даже на то, что Толик и пытался доказать в суде: их семейство, мол, сорок с лишком лет присматривало за Манечкой и поэтому ее дом по праву должен отойти им.

– Да кто там присматривал! Только не надо нам тут ля-ля! – негодовали в суде шаромыжники. – Умерла, голодная и холодная, некому было стакан воды подать! Да если б мы могли – мы б на крыльях к нашей прабабушке прилетели!

А потом сбылось и другое пророчество: «…устроят шалман прямо за забором».

И ведь действительно устроили! И, причем такой, что и в кошмарном сне не привидится.

С утра и за полночь во дворе новых соседей гремела блатная музыка, не давая житья. Сами соседи – двое парней с воровскими ухватками – постоянно скандалили и матерились. И днем и ночью к ним во двор ныряли какие-то мутные уголовные типы с пропитыми рожами и обкуренными глазами. А потом Манечкины правнучки (царство ей небесное и вечный покой) раздобыли где-то огромную, величиной с теленка, собаку, посадили ее на цепь, и с той поры – хоть кричи караул: только высунешь нос за порог – как она уже наскакивает на забор и гавкает так, что сердце уходит в пятки.

И добром все это не кончилось… Однажды эти босяки подстерегли момент, когда Булановых не было дома, залезли к ним на летнюю кухню и вытянули оттуда всю посуду, которую только можно было сдать в металлолом: кастрюли, выварки, сковородки – даже ложки с вилками, и те подмели подчистую!

И еще многое всяких нехороших дел творилось теперь за забором Булановых, (который, к счастью, так и не успели снести). Пожалуй, даже и в целый роман не смог бы вместить всего того, что довелось претерпеть им от своих новоиспеченных соседей.

Однако эту историю – историю бедной Манечки, которая более сорока лет продышала на ладан и, уже находясь одной ногой в могиле, сумела пережить и Наташку, и Святошу, и их младшую дочь Ноночку, мы на этом оканчиваем.

1. На планете Мардук, по некоторым сообщениям в прессе, люди живут по 360 тысяч лет.

2. Как оказалось, это были какие-то правнуки двоюродной Манечкиной сестры, которой уже не было в живых.