Построил нас как-то на плацу майор Карнаухов и говорит:

– Товарищи солдаты! Сегодня вся наша страна выходит на коммунистический субботник! Командование узнало, что и вы тоже хотите принять в нём участие и решило пойти вам навстречу!

Далее последовала команда:

– Первая рота – на право! Шагом марш!

– Вторая рота – на лево! Шагом марш!

И мы, чеканя шаг, с задорной песней, двинулись на субботник.

… Прошло более пятидесяти лет, а я всё никак не могу взять в толк, откуда командование разузнало о нашем горячем желании пойти на субботник, тем более, что сами мы об этом ни сном, ни духом не ведали?

И что ещё удивительно: с той поры очень многое изгладилось из моей памяти: имена, события, лица… И как-то незаметно начал подкрадываться ко мне гражданин Альцгеймер: выйдешь иной раз на кухню, и вспомнить не можешь, зачем ты сюда пришёл?

А вот стихи, написанные в стенгазету после того субботника рядовым Тендернко, не лишенным своеобразного чувства юмора, я почему-то помню и по сей день:

 Отлично поработали, молодцы ребята!

 Всякая работа знакома для солдата!


 Он и столяр, он и плотник –

 На все руки работник.


 Хороший день был выходной.

 Вот ещё б один такой! 

Они сидели в креслах, наклоненными на бок под одинаковым углом.

Он был мужчиной лет так около тридцати, в летнем костюме кофейного цвета. Она – красивой молодой женщиной. 

Она смотрела в иллюминатор. Внизу проплывали узкие, как на макете, улочки, и крошечные кровли домов, и совсем игрушечный транспорт… Потом возник фрегат «Товарищ» – он стоял на постаменте, у сверкающего гладью вод Днепра.

Женщина отвела взгляд от иллюминатора, и ее спутник, мило улыбнувшись, спросил:

– Красиво, не так ли? Как в сказке.

– Да, – сказала она. – Красиво.

На ее крашенном, тонкой лепки лице, блестели ясные бирюзовые глаза; они смотрели на него с чувством симпатии.

– И часто вы летаете самолетом? – спросил он.

– Не очень.

– Я тоже, – ее спутник говорил доверительным баритоном, немного растягивая слова, и это ужасно нравилось ей. – Лечу в командировку. А вы, наверное, к морю?

 Она кокетливо улыбнулась:

– Допустим…

Самолет лег на курс, и стал набирать высоту. Он проваливался в воздушные ямы, и вновь, натружено гудя моторами, взмывал к пушистым облакам, и тогда им казалось, что они катаются на гигантских качелях.

Станция Раздольная. На перроне стоит узкоплечий мужчина с крохотными щеточками усов. За папин палец крепко ухватилась пухленькой ручонкой маленькая девочка в золотистом сарафанчике.

Плотно сбитый, красномордый человек подошел к узкоплечему и радостно хохотнул:

– Борис, ты?

– О! Чеймодан! – обрадовано откликнулся Борис. – Пр-ривет!

Мужчины с размаху ударили друг друга по петухам.

– Ух ты, змей! – добродушно прорычал Чеймодан и толкнул Бориса в плечо.

– Ах ты, Барбос! – весело взвизгнул Борис и нанес Чеймодану ответный шуточный удар кулаком в живот.

Он заблеял мелким, довольным смешком, заиграл плечами, присел, обхватил Чеймодана за колени, прижался щекой к его ноге и попытался оторвать от земли, однако же не сумел: его приятель был чересчур тяжел. Покрасневший от натуги, Борис встал. На его высоком, морщинистом лбу с глубокими залысинами, блестели капельки пота.

– Ну-с, и куда держим путь, товарищ майор? – осведомился Борис. – В поездку?

– Так точно! – по-военному четко отрапортовал Чеймодан, щелкая каблуками и козыряя Борису. – А вы-с?

– А мы-с, – многозначительно приподнимая палец и мигая маленькими маслянистыми глазками, сказал Борис, – едем в гости!

– Понятно, – сказал Чеймодан.

Борис присел на корточки перед дочкой:

– А ну, доца, скажи дяде Леше, куда мы едем?

– К бабуске, – пролепетала малышка.

– Ах, ты, моя хорошая! Ах ты, моя умничка, – Борис довольно засмеялся. – А теперь скажи дяде Леше, где наша мамка? А? Ну? Скажи: мамка улетела на море. Да! Она полетела на самолете, а папку с доцей бросила, такая нехорошая наша мамка, да, доца? А мы поедем к бабушке на паровозе! Ту-ту к бабушке на паровозе! Хочешь ту-ту на паровозе?

– Хоцу, – сказала девочка.

– Вот умничка, – отец с нежностью погладил дочь по головке.

Он выпрямился, порылся в карманах брюк и, выудив конфетку, протянул её дочери:

– На, зайка!

– Да ты, я вижу, уже успел где-то причаститься? – строго хмуря брови, заметил Чеймодан.

– Грам-мулечку, – сказал Борис, прижимая ладони к груди. – Одну только грам-мулечку… Для тонуса.

Он поднял руку и изобразил пальцами зазор величиной в граммулечку.

– Нехорошо, нехорошо, товарищ гвардии капитан, – с притворной строгостью пожурил Чеймодан, когда-то служивший на подводной лодке, а теперь, как и Борис, работавший механиком в рефрижераторном депо, – придется сообщить о вашем недостойном поведении в политотдел штаба!

– Ну, вы меня извините, и простите, пожалуйста, если можете, – ответил ему Борис заплетающимся языком и, сделав шаг назад, покаянно приложил к груди ладони: – Может быть, я и не прав… Но, вы же знаете, как я живу со свой коброй? И потому я сегодня выпил! И завтра выпью, если она этого так хочет!

– Понятно…

– Но только пусть она не надеется… я не полезу в пьяную драку, и не брошусь под поезд, как она бы того хотела… Пусть даже и не мечтает об этом! Такой ш-шикарный подарок я ей никогда не преподнесу…

– Что ж, это похвально, – сказал Чеймодан. 

– Потому что я головы никогда не теряю. Ты понял? Ни при каких обстоятельствах…

Дочь в это время стояла в двух шагах от отца, пытаясь развернуть слипшийся фантик.

Самолет летел над полями, расчерченными на зеленеющие лоскуты серыми лентами дорог. Поля были сочно-зелеными и очень свежими, а воздух, пронизанный искрящимися снопами солнца, был необыкновенно прозрачен и глубок.

За полями показалась Раздольная.

Черными струйками коптили небо трубы кирпичного завода; по холмам, словно брошенные рукой сеятеля, рассыпались дома-лилипуты; за поселком блеснула речка, ярко зеленела роща. Чернел мост. К нему неспешной гусеницей полз железнодорожный состав; за плоской синей крышей локомотива тянулись маленькие вагончики, груженные штабелями леса. С высоты нескольких сотен метров поезд казался красивой игрушкой, пыхтящей в сонной степи.

Когда они пролетали над речкой, мужчина спросил:

– А как вас зовут?

Она заулыбалась, зарделась как мак:

– А что?

– Валя? – попробовал угадать ее попутчик.

– А что? – глупо хихикнув, спросила она.

В теплом небе плыли пушистые облака. По перрону бежала рыжевато-белая собачка. Девочка указала на нее пальчиком:

– Ы! Абака!

Собачка спрыгнула на рельсы и затрусила по путям.

…А поезд мчался к станции, громыхая на стыках рельс, и шпалы, облитые маслом, впивались в землю, надсадно ухали, словно живые существа – вблизи состав отнюдь не был похож на игрушку, пыхтящую в сонной степи.

У моста машинист чуток сбавил ход; мелькнули конструкции ферм, свежо блеснула лазурь воды. Укатанные тысячами колес, рельсы сверкали, сужаясь вдали.

За мостом вырос светофор, на нем горело два зеленых глазка – путь открыт!

– Кстати, слыхал анекдот? Спят ночью муж и жена, и супруга во сне вдруг как закричит: «Вставай, муж пришел!» Тут муж вскакивает с постели, выпрыгивает в окно и – дёру!

Не дожидаясь, когда до приятеля дойдет соль анекдота, Борис захохотал.

Закричал, пронзительный, гудок!

На железнодорожном полотне – девочка в золотистом сарафане. На нее, отчаянно скрипя тормозами, надвигается блестящий локомотив.

Девочка трет кулачком глазки и испуганно плачет; а между пальчиков у нее зажат слипшийся фантик.

Самолет летел над полями, расчерченными на зеленеющие лоскуты серыми лентами дорог. Поля были сочно-зелеными и очень свежими, а воздух, пронизанный искрящимися снопами солнца, был необыкновенно прозрачен и глубок.

За полями показалась Раздольная.

Черными струйками коптили небо трубы кирпичного завода; по холмам, словно брошенные рукой сеятеля, рассыпались дома-лилипуты; за поселком блеснула речка, ярко зеленела роща. Чернел мост. К нему неспешной гусеницей полз железнодорожный состав; за плоской синей крышей локомотива тянулись маленькие вагончики, груженные штабелями леса. С высоты нескольких сотен метров поезд казался красивой игрушкой, пыхтящей в сонной степи.

Когда они пролетали над речкой, мужчина спросил:

– А как вас зовут?

Она заулыбалась, зарделась как мак:

– А что?

– Валя? – попробовал угадать ее попутчик.

– А что? – глупо хихикнув, спросила она.

В теплом небе плыли пушистые облака. По перрону бежала рыжевато-белая собачка. Девочка указала на нее пальчиком:

– Ы! Абака!

Собачка деловито затрусила через железнодорожные пути.

…А поезд мчался к станции, громыхая на стыках рельс, и шпалы, облитые маслом, впивались в землю, надсадно ухали, словно живые существа – вблизи он отнюдь не был похож на игрушку, пыхтящую в сонной степи.

У моста машинист чуток сбавил ход; мелькнули конструкции ферм, свежо блеснула лазурь воды. Укатанные тысячами колес, рельсы сверкали, сужаясь вдали.

За мостом вырос светофор, на нем горело два зеленых глазка – путь открыт!

– Кстати, слыхал анекдот? Спят ночью муж и жена, и супруга во сне вдруг как закричит: «Вставай, муж пришел!» Тут муж вскакивает с постели, выпрыгивает в окно и – дёру!

Не дожидаясь, когда до приятеля дойдет соль анекдота, Борис захохотал.

Закричал, пронзительный, гудок!

На железнодорожном полотне – девочка в золотистом сарафане. На нее, отчаянно скрипя тормозами, надвигается блестящий локомотив.

Девочка трет кулачком глазки и испуганно плачет; между пальчиков у нее зажат слипшийся фантик.

Мама девочки прибыла в пансионат к одиннадцати часам утра. Рядом с ней, увязая остроносыми туфлями в прибрежном песке, шел мужчина в кофейные цвета костюме.

Пахло йодом. Море искрилось на солнце.

Я дописал этот рассказ, и мне стало как-то не по себе: я никак не мог смириться с такой ужасной смертью ребенка.

Как-то мальчишкой, мне довелось увидеть зарезанную поездом старуху. Старуха лежала у железнодорожного полотна – очень маленькая, хрупкая и желтая, точно восковая кукла. Как старушка попала под поезд, я не знал. Бросилась ли она под его колеса намеренно, по каким-то только ей ведомым причинам, или же это был несчастный случай?

Как бы то ни было, зрелище это было не из легких. И все-таки, вид мертвой старухи в реальной жизни не вызвал во мне такого внутреннего протеста, как эта бессмысленная смерть девочки из рассказа: ведь старуха прожила долгую жизнь, девочка же была совершенно невинна, и ее гибель казалась мне абсурдной. И, главное, я, автор, нес личную ответственность за ее судьбу!

С точки зрения развития сюжета, гибель девочки, конечно же, была оправдана: она обуславливалась цепью причин, приведших к трагическим последствиям. Но девочка не знала, ни этих причин, ни железной логики событий и уж, во всяком случае, не имела, ни малейшего представления о жестоком авторе, уготовившем ей такую жуткую кончину.

Неужели для того только, размышлял я, чтобы понять нечто в этом мире, нам непременно нужно увидеть изрезанное тельце ребенка на железнодорожном полотне? Да и поймем ли мы что-то даже и после этого?

И я почувствовал, что девочка, несмотря на железные рамки рассказа, должна выжить. В ней была заключена некая божественная сила, способная сломить любые рамки. Не знаю, как бы это поточнее выразить, но меня не покидало ощущение того, что эта девочка реально существует в каком-то невидимом для наших глаз мире. И что я обязан послать ей Спасителя. Я и послал ей его, как посылает провидение ангелов чистым и невинным душам.

Спасителем был Саша Смирнов, ученик 5-Б класса.

Несмотря на юный возраст, он был отважным человеком, быть может, даже отважнее многих взрослых, но сам он об этом даже и не подозревал.

Итак, Саша прохаживался по перрону в новенькой курточке с блестящей змейкой, ощупывая в кармане жесткий картон билета.

Он ехал к бабушке в гости, совершенно один, без родительского надзора, и ему стоило немалых усилий убедить взрослых в том, что в пути с ним не случится никакой беды.

В ожидании поезда Саша подошел к газетному киоску. Там сидела толстая тетя с сонным бульдожьим лицом. Мальчик стал рассматривать значки. Затем заглянул в урну и, не обнаружив в ней ничего стоящего, побрел по перрону.

Гомонили женщины в цветастых платках; парень нашептывал что-то на ухо миловидной девушке и она, прикрыв глаза, улыбалась.

В конце перрона о чем-то радостно говорили двое мужчин – один с лицом Кощея бессмертного, а другой – с физиономией Карабаса Барабаса, но только без его знаменитой бороды. Рядом с ними стояла маленькая девочка в золотистом сарафанчике, из-под которого выглядывали белые трусишки; ножки девочки, были такие нежные, что Саше поневоле захотелось притронуться к ним.

По перрону пробежала собачка. Она соскочила с платформы и озабоченно затрусила через железнодорожные пути. Девочка показала на нее пальчиком, затем уселась на асфальт, свесила ножки и стала сползать с перрона.

В ясном небе летел самолет; девочка показывала пальчиком на убегавшую собачку.

На путях показался поезд. Он мчался к станции, громыхая на стыках рельс, и шпалы, облитые маслом, впивались в землю, надсадно ухали, словно живые существа.

Отец девочки рассказал анекдот о неверных супругах и радостно захохотал. Раздался протяжный гудок. Девочка смотрела на надвигающийся поезд, терла кулачками глазки и испуганно плакала.

Люди на перроне застыли, как нарисованные. Белое лицо машиниста похоже на маскарадную маску. Немо кричат глаза!

Дело решали секунды.

Саша ринулся к малышке, подхватил ее и стремительно выскочил из-под самых колес. Прыгая через рельс, он упал и больно ударился плечом о насыпь.

Когда поезд, отчаянно скрипя тормозами, остановился, люди бросились к детям. Они были живы. Лишь новенькая курточка на плече у Саши была порвана.

Мама девочки прибыла в пансионат по расписанию. Полет прошел замечательно – если не считать того, что ее слегка укачало.

Вечером она стояла на берегу моря с пассажиром из самолета, и они любовалась чудесным закатом.

Дул легкий бриз, и волны тихо плескались у песчаной отмели.

Над морем блестели жемчужные звезды.