Неожиданное спасенье

Дверь была заперта на засов с наружной стороны, и на засове висел замок. Внутри было темно и смрадно. Но, как это ни странно, даже и в темноте он мог, каким-то чудом, различать контуры своего каземата.

Стены были сложены из грубого неотесанного камня, покрыты мхом и плесенью – проведя по ним ладонью, Конфеткин ощутил противную липкую слизь. Потолок нависал над головой тяжелой монолитной глыбой. Ни нар, ни скамьи, ни стола в его узилище не было.

Итак, он изолирован от внешнего мира! Причем ни шапки невидимки, ни лампы Аладдина, ни каких-либо иных волшебных средств, с помощью которых он мог бы выбраться отсюда, у него не было. Его друзья – Маркиза, Рекс, Бублик и Сластена – остались там, на Земле. Комиссар был совершенно один, в чуждом ему мире.

Тот, кто послал к нему Звездного мальчика, очевидно, полагал, что ему удастся разыскать игрушку. Но этому воспротивились силы тьмы. Не они ли пытались сбросить его с небесной лестницы? А когда он все-таки достиг этого мира, подстроили ему западню?

Теперь они предложили ему сделку.

О том, чтобы пойти на нее, не могло быть даже и речи. Но какую игру вела с ним противная сторона?

Почему госпожа Кривогорбатова показала ему медвежонка? Ведь тем самым она признавала, что замешана в этом деле. Что это? Желание продемонстрировать свое превосходство над ним, понимая, что он целиком и полностью в ее руках? Или же в этом заключена какая-то далеко идущая цель?

Другой вопрос: был ли в этот медвежонок тем самым, что подарила Оленьке её мама?

Анализируя свое впечатление от игрушки, показанной ему Кривогорбатовой, Конфеткин отмел эту возможность. Интуиция подсказывала ему, что эта угрюмая бездушная кукла не могла быть подарком Олиной мамы.

Наводила на размышления и кожа на лице Аиды Иудовны: в определенный момент она потемнела, и на ней стал проступать змеиный рисунок. Что это за феномен? Ведь о подобном рисунке на плоти черного круга рассказала отцу и его дочь!

И, наконец, вопрос вопросов: на кой ляд вообще этой ведьме понадобился медвежонок?

В этой связи возникал и еще целый ряд головоломок. Например, таких.

Чья рука помогла ему выбраться на обочину моста?

Какую роль во всём этом деле играл франт в цилиндре?

Как случилось, что он попал в эпоху, отстоящую от его века, как минимум, на сто лет?

Неужели на небесах и впрямь существуют цитадели черных сил? Или же всё это некая иллюзия, подмена?

Впрочем, уже и сейчас было ясно одно: допрос Кривогорбатовой являлся только прелюдией к какой-то мерзкой и жестокой игре. А пока его просто пытаются прощупать и запугать – обычная стратегия слуг сатаны.

Конфеткин погрузился в размышления, старясь найти ответы на многочисленные вопросы. Голова его работала с огромным напряжением. Такого не случалось, даже когда он готовился к экзаменам по алгебре или ненавистной ему химии! Комиссар как бы выпал из своей темницы в некую духовную реальность. Время исчезло, или, лучше сказать, как бы спрессовалось в некий единый миг, и его мысли витали высоко над этим серым унылым миром. И где-то там, в неведомой ему запредельной выси, он сообщался тайными струнами своего сердца с сообществами иных сфер. Эти сферы чутко улавливали вибрации его духа, и многократно усиливали их волнами ответной любви.

Не такие ли ощущения испытывают художники, писатели и вообще люди всех творческих профессий, когда они погружены в свою родную стихию? И не является ли это состояние самым прекрасным состоянием их душ?

Если бы наш герой мог сейчас взглянуть на себя духовными очами, он увидел бы необычайную картину: над его головой пламенел столб ясного живого огня. И этот огонь, этот живительный свет, пронзая толщу низкого потолка, устремлялся ввысь, к иным обителям…

Внезапно темница задвигалась, пол и стены задрожали, и по телу Конфеткина прошла трепетная волна. Камера озарилась мягким лучезарным светом.

В чаше нежаркого белого пламени, словно в полу-раскрывшемся бутоне водяной лилии, возникла стройная женщина неописуемой красы с венков цветов на голове. Ее лицо сияло как солнце. Нежные черты лица светились неземной любовью. В каждом движении, в каждом её жесте, теплилось неповторимое очарование. И даже складки ее золотистого, с высоким пояском платья сияли всепобеждающей красой.

Конфеткин поднялся с пола на ноги и замер в немом восхищении. Ему захотелось пасть ниц перед этой прекрасной дамой. Он чувствовал, что не в силах вымолвить ни слова. А женщина взглянула на него своими ясными добрыми глазами и произнесла приятным мелодичным голосом:

– Не бойся, Витя. Я выведу тебя отсюда. Ни один волос не падёт с твоей головы.

Как громом пораженный, стоял комиссар Конфеткин перед этой посланницей небес. Наконец, оправившись от изумления, он все-таки нашел в себе силы спросить:

– Кто вы?

– Олина мама.

– Тетя Лида?

– Да.

Она подошла к нему и взяла его за руку.

– Пойдём отсюда.

Прекрасная дама провела узкой ладошкой перед стеной, делая воздушный полукруг. Стена замерцала, застарелая плесень поползла с каменной кладки на пол, обозначая искрящийся контур арочного проема. Олина мама шагнула в проём стены, увлекая за собой комиссара.

Они скрылись в стене, и та сомкнулась за ними, вновь покрываясь плесенью и мхом. Держась за теплую ладонь своей чудесной спасительницы, комиссар заскользил по светлому туннелю.

Но вот они выплыли из толщи стены, и Конфеткин увидел себя на невысоком пригорке. Высоко в небе сияли звезды. Под пригорком, серебрясь в скупых лучах звездного света, текла широкая полноводная река. Олина мама простерла руку к реке и сказала:

– На том берегу живет мастер Тэн. Он поможет тебе найти медвежонка.

Произнесся эти слова, женщина взмыла в небеса и превратилась в звезду.

Конфеткин почесал у себя за ухом, постоял немного, потом спустился пригорка и пошел к реке. Какие-то люди ловили с берега рыбу, глядя на красные поплавки своих удочек. Конфета приблизился к ним.

Он занес ногу над черной гладью реки, и увидел под своей стопой узкую золотистую твердь длиной в один шаг.

Он ступил на золотой мостик и поднял над водяной хлябью другую ногу. Появилась светящаяся полоса длиной еще в один шаг. Конфеткин зашагал по реке, разбрызгивая свет во мраке ночи, и золотая тропа расстилалась перед ним при каждом его шаге. С боков этой тропы, за пределами света, чернела вода; она сонно плескалась и за спиной комиссара, но стезя через реку была тверда, словно отлитая из чистого золота.

Шагая по золотой тропе, Конфета увидел себя в облачении рыцаря. На его боку висел меч, и его эфес был украшен драгоценными камнями. Не замедляя шага, он перешёл через величавую реку.

Едва его нога коснулась берега, край неба озарился нежным светом – поднималось солнце.

Продолжение 9 На другом берегу

Эти мои мемуары я начинаю с того далекого времени, когда мой рост уже значительно превосходил сиденье папиного стула, но еще не достиг высоты подоконников в нашем доме.

Ах, удивительная это была пора!

Все тогда выглядело совершенно иначе, чем ныне! И солнце светило в небесах как-то веселее и звонче, и все предметы были полны всяческих тайн, и каждый пустяк вызывал в душе множество самых разнообразных ассоциаций и неожиданных фантазий.

Еще и поныне в нашем старом родительском доме можно увидеть засечки на одном из дверных косяков, с помощью которых папа отмечал мой рост в различные этапы моей юной жизни.

И сейчас, когда я пишу эти строки на закате своих лет, картины давнего прошлого невольно выплывают из глубин моей памяти. Вот папа берет в руки старый сапожный нож и прикладывает его плашмя к моей макушке, чтобы сделать очередную засечку на косяке, а я набираю полную грудь воздуха и тянусь на носках, с тем, чтобы выгадать еще, хотя бы несколько миллиметров высоты, и он осаживает меня строгим окриком:

– Но, но! Не жульничать! Стой ровно!

По свидетельству очевидцев, в те давние годы я был весьма шустрым и любознательным малым. Не было ни одной полочки, ни одного ящичка в доме, куда бы я не влез, и ни одной вещицы, которую бы я не исследовал самым тщательным образом.

Моя любознательность простиралась на все, что только можно было открыть, достать, утянуть, и папе поневоле приходилось делать всевозможные крючочки, запоры, задвижки от моих исследовательских поползновений.

Но никакие запоры, никакие крючочки не могли угасить во мне неистребимый дух исследователя. В доме не оставалось ни одной игрушки, которой бы я, по образному выражению мамы, «не свернул бы головы». Я постоянно генерировал уйму самых смелых и неординарных идей! Так, я мог забить телефонной трубкой в пол гвоздик и прицепить к его шляпке ниточку, а потом дергать за нее и смотреть, что из всего этого получается. Или же выдавить на ковре замысловатую линию из тюбика с зубной пастой. Или вырезать ножницами цветочки из маминого бархатного платья… всего и не перечесть!

Моя обостренная любознательность не вызывала особого энтузиазма у моих родителей, а мне приносила одни лишь только неприятности. И вот наглядный тому пример!

Как-то раз я сидел себе, тихо-смирно, на папином письменном столе, взобравшись на него с ногами, и глазел на деревья за окном, поникшими под шапками снега. И мне почему-то вспомнилось, как летом мы ездили отдыхать на море, и как я бегал у кромки пенящейся воды, и собирал ракушки; и мне захотелось, чтобы снова побыстрей настало лето. Я спрыгнул со стула и помчался к маме.

– Мама! Мама! А когда наступит лето? – закричал я, хлопая ее ладошкой по ноге.

Должен заметить, что голос у меня и поныне еще довольно звонок, а в те далекие годы, по свидетельству многих очевидцев, он был пронзителен, как сирена. Но не смотря на это, мама сидела на стуле, как изваяние, и смотрела телевизор. Я поневоле был вынужден возвысить свой писклявый голосок:

– Мама! Мама! А когда наступит лето?!

– О-сс-поди! – страдальчески вздыхала мама. – Ну, что ж это за наказание такое? Ни секунды покоя!

Понятно, что такой ответ никак не мог меня устроить, и я трубил ей в самое ухо:

– А когда уже наступит лето?

Мама отмахивалась от меня, как от мухи:

– О, Боже! Пойди к папе… Папа знает.

Я простодушно бежал к папе:

– Папа! Папа! А когда наступит лето?

Понятное дело, папа тоже был занят – читал газету. С огромной неохотой он отрывал взгляд от статьи и отрешенно смотрел на меня сверху вниз:

– Чего?

– А когда наступит лето?

– А… Лето… – папа сурово сдвигал брови и, после некоторого раздумья, наконец, сообщал. – Первого июня.

Полагая, что он дал мне полный и исчерпывающий ответ, папа вновь погружался в чтение газеты.

– А когда наступит первое июня?

– А?

– Ну, первое июня! Первое июня! Неужели не ясно? – втолковывал я папе, сложив ладонь лодочкой и помахивая ею у своего носа. – Когда оно наступит?

Отец сосредоточенно соображал. После чего выдавал ответ:

– Через пять месяцев.

– А как это – через пять месяцев?

Папа шумно вздыхал, откладывал газету и пускался в пространные объяснения. И тут я с удивлением узнавал от него поразительные новости. Оказывается, Земля, на которой мы жили, имела форму мячика, и этот мячик вращался вокруг солнца, вследствие чего происходила смена времен года!

– Так что же? Выходит, Земля круглая? – удивлялся я.

– А то какая еще? – хмыкал отец. – Квадратная, что ли?

– А как же тогда люди ходят по круглой Земле? Головами вниз, что ли?

– Да, головами вниз! – почему-то начинал сердиться отец.

– А почему же они тогда не падают в небо?

– Ну, все, довольно! – бормотал папа и снова брался за газету. – Вот подрастаешь, пойдешь в школу, и там тебе все объяснят!

И так всегда! Вместо ясного и вразумительного ответа папа увиливал от разговора. Поневоле приходилось возвращаться к маме.

– Мама! Мама! – звонко выкрикивал я, хлопая ее ладошкой по коленке. – А почему люди не падают в небо?

Мама недоуменно сдвигала плечами:

– А с какой это стати они должны падать в небо?

– Ну, как же, – важно объяснял я ей. – Ведь Земля-то круглая! Понимаешь? Значит, люди должны падать с нее в небо! Ведь они же ходят по ней головами вниз!

– Кто это тебе сказал?

– Па-па-а!

И тут, весьма даже кстати, появлялся отец. Мама встречала его словами:

– И что это ты там такое ребенку опять нагородил?

Папа обижался:

– Что значит – «нагородил?»

– Что люди ходят по Земле вниз головами.

– А как же, по-твоему, они ходят? Ты – знаешь? Вот возьми, и объясни тогда сыну, раз ты у нас такая умная-разумная!

Родители начинали пикироваться, а я подходил к телевизору и крутил «крутилку», чтобы усилить звук, потому что уже начиналась вечерняя сказка. Не проходило и минуты, как мама драматически восклицала:

– Да что ж это такое, о-сс-поди! Ну, прямо сумасшедший дом какой-то! Ну, что ты врубил телевизор на всю катушку, а? Что ты врубил его на всю катушку? У тебя что, проблемы со слухом?

Я противно выпячивал нижнюю губу:

– У-у!

– Что «у?» Что означает твое «у?» – начинала заводиться мама. – Ты зачем сделал так громко?

– Потому что ты с папой мешаешь мне смотреть сказку!

– Вот как! – мама упирала руки в бока. – Значит, когда я смотрела Санту Барбару и ты дудел мне в самое ухо – все было нормально! А когда Ваше величество изволило усесться смотреть своего Хрюшу со Степашей – его, значит, не тронь?

Я высовывал язык:

– У!

– А вот я сейчас покажу тебе «У!» – свирепела мама. – Я, тебе, кажется, сейчас покажу такое «У», что у тебя на всю жизнь отпадет охота Укать старшим!

– Бу-у! – варьировал я, очень гадко и противно.

Мама постукивала пальцем по столу:

– Прекрати букать! Слышишь? Сейчас же прекрати букать! И сделай звук тише!

И, поскольку я сидел на стульчике, как пень, (выражение бабушки) мама с решительным видом направлялась к телевизору:

– Ах, так, да? Так?! Ну, хорошо! Ладно. В таком случае я его сейчас вообще выключу!

Я, как вихорь, срывался с места и подлетал к телевизору.

– Нет! Нет! Не дам! – орал я, с рыданьями раскидывая перед мамой руки и грудью защищая экран. – Не да-ам!

Мама бесцеремонно хватала меня за локоть, я, словно подкошенный, падал на колени, и она пыталась оттянуть меня от телевизора. Наш дом наполнялся моим ревом.

– А-а! А-а! – вопил я, и слезы градом катились из моих глаз. – Не тронь! Не тронь! Дай мне досмотреть моего Хрюшу и Степашу-у!

И тут сдавали нервы у папы.

– О, Боже! – восторженно восклицал он. – Какая прекрасная атмосфера семейного покоя и уюта! В особенности для человека, отмантулившего целый день на работе и решившего отдохнуть вечерком в кругу своей семьи! Ну, просто за-ме-чательная атмосфера! Дышишь – и надышаться не можешь! И как это тебе всегда удается создавать в семье такую неповторимую ауру домашнего уюта, а? Ты не откроешь секрет? – рычал папа с возбужденным лицом. – И, главное, как удачно ты всегда выбираешь время для воспитания ребенка! Именно перед сном! Как раз во время вечерней сказки! Вот уже более двадцати лет я живу с тобой под одной крышей – и никак не перестаю восхищаться тобой!

Лягнув напоследок стул, папа убегал в свою комнату со скоростью ветра.

– Каких двадцати лет? – кричала ему вдогонку мама, отпуская мою руку. – Что ты мелешь?

– Ну, как же, – пояснял я маме сквозь еще непросохшие слезы, важно помахивая ладошкой у своего носа. – У папы же каждой год семейной жизни считается за два. Как на войне!

– Это он тебе так сказал?

– Да-а…

Мама становилась пунцовой от гнева и убегала следом за папой, а я усаживался на свой стульчик и досматривал сказку. В комнату тихонько вплывала бабушка и с укором покачивала головой:

– Сидишь, да? Сидишь? И не стыдно тебе? Такой большой мальчик – и такое вытворяешь!

Я хранил молчание, и бабушка продолжала:

– Ну, что сопишь? Профессор! Вечно в доме из-за тебя одни неприятности! И не стыдно тебе? Папа с мамой для тебя так стараются! Все делают для тебя! А ты их, как я погляжу, совсем не любишь!

Я корчил противню рожицу:

– Му-у!

Бабушка с расстроенным видом махала рукой:

– Ну, и сиди тут один с Муркой, раз ты такой фрукт, а ко мне больше даже и не подходи.

С этими словами она удалялась. Звучала колыбельная песенка, а затем начиналась реклама.

Сидеть с кошкой наедине и смотреть, как расхваливают зубную пасту и стиральный порошок, меня как-то особо не вдохновляло, а посему я вставал со стульчика и тихонько крался к сбежавшим от меня взрослым. Приоткрыв дверь в их комнату, я просовывал в щель свой любопытный нос, и мне сразу же становилось ясно: взрослые держали военный совет. Папа с мамой сидели на диване с хмурыми провинившимися лицами, а бабушка стояла посреди комнаты и витийствовала:

– Но нельзя же так! Значит, надо найти к нему какой-то особый подход! Он же у вас такой нервный!

В этот момент бабушка замечала мое присутствие и резко меняла тон:

– Так вот я и говорю: чаще, чаще ему надо бить по попке ремешком! А то уже совсем от рук отбился!

Но было поздно. Я мотал себе на ус: ага! так, значит, я нервный! и ко мне нужен особый подход!

– Ну, что стоишь, шпион? Давай, умывайся, чисть зубы – и марш спать! – демонстрируя свой особый подход, с напускной строгостью командовала бабушка.

Я высовывал язык:

– У!

– И прекрати Укать старшим,– сдержанно произносила мама. – Тебе что сказали? Чистить зубы – и спать!

– А зачем?

– Что зачем?

– Зачем мне чистить зубы? Ведь я ж и так могу пойти спать?

Мама объясняла:

– Чтобы на них не было кариеса.

– А как это – кариеса?

– А так это, – пугал отец. – Вот не будешь чистить зубы – и они у тебя выпадут!

– Ну и что? – я беззаботно улыбался. – Зато потом новые отрастут.

– И ты уверен в этом?

– Уверен! У меня же один зуб уже выпадал – а потом новый отрос.

– А теперь не отрастет!

– Почему это?

– А потому это! И будешь ходить без зубов, как старый дед!

– Как наш дедушка?

– Да! Как наш дедушка! – почему-то сердился отец.

– А у него что, тоже зубы выпали, потому что он их не чистил?

– Да! – рявкал папа.

– А почему же тогда у Мурки зубы не выпадают? Она ж их не чистит?

– Ну, все! Кончай эту викторину. Делай, что велено!

И так всегда!

Почему люди не падают в небо – не говорят. Отчего у Мурки зубы не выпадают – тоже. А начнешь выяснять, докапываться до истины…

– Бу!

Мама брала меня за руку:

– Пошли.

Она уводила меня к умывальнику и пускала из крана теплую водичку. Я подставлял стульчик и, встав на него, принимался за дело – начинал орудовать над раковиной. Очень скоро майка на моем животе становилась мокрой, а зубная паста оказывалась не только на зубах, но и на лбу и на щеках. Мама вымывала ладошкой мою юную рожицу, вытирала ее полотенцем, меняла майку и укладывала спать.

– Мама, расскажи мне сказку,– просил я.

– Такой вредине?

– Ну, мама!

– Такому непослушному мальчику, который грубит старшим?

– Ну, ма… – канючил я.

– А будешь еще букать старшим?

Я с готовностью заверял ее:

– Нет!

– Ну, ладно… тогда слушай… В некотором царстве, в некотором государстве жил да был один маленький мальчик. Этот мальчик был писклей и врединой. Он не слушался старших, ломал игрушки, рвал книжки, рисовал угольком рожицы на чистых стенах, дергал кота за хвост, и однажды порезал ножницами новое мамино платье. А когда взрослые делали ему замечания, он только укал и букал в ответ. И вот как-то раз этот вредный мальчик доукался и добукался до того, что от него сбежали все книжки, все игрушки, и он остался совсем один…

– Нет! – кричал я. – Это плохая сказка! Я не хочу ее слушать!

– А ты не догадываешься, как звали этого вредного мальчика?

– Бу!

– А хочешь, я скажу тебе, как его звали?

– Нет! Нет! Не хочу! Не надо! Расскажи мне лучше другую сказку!

– Какую?

– Другую!

– Про курочку рябу?

– Ага!

– И про репку?

– Ага! Ага!

– А про Красную Шапочку?

– Ага! И про Красную Шапочку тоже!

– А, может быть, лучше послушаешь сказку о вредном мальчике?

– Нет! Не хочу!

Мама печально вздыхала:

– Да, парень… Я вижу, не шибко ты любишь смотреть правде-матке в глаза…

Она поправляла на мне одеяльце, и рассказывала сказу про репку, про курочку рябу, про Красную Шапочку, и под размеренные звуки ее голоса я начинал засыпать.

Спал я очень чутко, и при малейшем шорохе открывал глаза, чтобы проверить, на месте ли мама. Так что ее отход от моей кроватки всегда сопровождался большими предосторожностями. Вставала мама очень, очень медленно, боясь, чтобы, не дай бог, не скрипнули стул или же половица. Из комнаты выбиралась на цыпочках, затаив дыхание и замирая на месте при каждом моем движении. И все-таки выйти, не потревожив мой сон, ей удавалось далеко не всегда.

Случалось, она доходила аж до самого телевизора, и даже занимала перед ним свое место, как вдруг в коридоре раздавался дробный перестук моих босых ног, и я врывался в ее кинозал с пронзительным воплем: «А-а! А-а!»

– О, Боже! – стонала мама. – В чем дело, Витя? Почему ты не спишь?

– Я хочу покушать и попить! – противно гнусавил я.

– Но я же, кажется, звала тебя ужинать, когда все ели, и ты не захотел. А теперь что же, изволь для тебя одного накрывать на стол среди ночи?

Я привередливо оттопыривал губу:

– У! Я хочу покушать и попить!

В итоге, мне подавали еду и чай, и я сидел за столом, болтал ногами, гонял ложку в кружке так, что чай выплескивался на стол, и с урчанием передвигал по столешнице булку и сахарницу, воображая их своими автомобилями.

Терпение мамы истощалось:

– О, Боже! И долго ты еще будешь мне капать на нервы?

– А как это – капать на нервы?

На кухню заглядывал дедушка:

– Ну что, голодающий? Ешь?

– Кто там ест! Сидит – и капает на нервы!

Я двигал булку по пролитому чаю:

– Тррр. тррр. тррр. трррр!

– Ну, все! – мама хватала меня за руку. – Кончай эти авторалли!

– У! Я хочу покушать и попить…

– А кто тебе не дает?

– Я не могу!

– Почему?

– Потому что чай горячий!

– Не выдумывай, Витя.

– А ветер у тебя под носом есть? – осведомлялся дедушка. – Возьми, и подуй в чашку.

Его идея мне нравилась. Я надувал щеки и дул в чашку. В чашке начинался шторм, и чай выдувало «на берег».

– О, Боже! И что ж это за наказание такое?! – мама деспотично хватала меня за руку. – Все! Марш в люльку!

– Ва-ау! – изогнув губы коромыслом, пищал я. – Ва-аа!

Привлеченная моим воем, появилась и бабушка:

– А что это тут за кордебалет такой, а?

И вдруг останавливалась предо мною, как вкопанная.

– Ой, а это что такое?

– Где? – простодушно клевал я.

– Да вон, на лбу… какие-то бугорочки…– бабушка осторожно ощупывала мой лобик. – Никак рожки растут?

Вслед за ней тер пальцами свой лоб и я.

– И нет, бабушка, не выдумывай, там ничего нету!

– Да как же нету, если на нем уже рожки прорезаться стали! – нагнетала бабушка. – Вот ты поупрямься еще немного – и они вырастут у тебя большие-пребольшие, как у барашка. Будешь потом бодаться.

– С кем?

– Да хоть бы и с Муркой.

– И нет, бабушка. Так не бывает, – компетентно заявлял я. – Для того чтобы рога выросли, надо съесть в лесу волшебных ягод!

– Верно,– соглашалась бабушка. – Но могут и без ягод вырасти. Так что лучше бы тебе не упрямиться, а идти спать.

Я ставил условие:

– А ты мне сказочку расскажешь?

– Сказочку? – бабушка задумчиво чесала переносицу. – Да я б и рассказала, но боюсь…

– А почему?

– Да глянь сам, какие у тебя уши большие от всяких сказок выросли… А если еще я начну рассказывать, так они вообще разрастутся, как лопухи…

Я срывался с места и бежал к зеркалу. Встав на стульчик, я разглядывал в зеркале свои уши.

– И нет, бабушка! – радостно кричал я, спрыгивая со стульчика. – Они еще маленькие! Можешь рассказывать, не бойся!

– Да как же маленькие? – бабушка подходила ко мне и ласково трепала за уши. – Гляди-ка, какие развесистые! Прям как у твоего деда!

– А ты что, дедушке тоже сказки рассказывала?

– И еще какие, внучек! – подавал голос дедушка. – Уж я-то, на своем веку, от бабушки таких сказок наслушался!

– А вот хочешь, – парировала бабушка, бросая на дедушку красноречивый взгляд,– я расскажу тебя сказку про одного человека, который чересчур много умничал, и него язык вырос аж до самого колена?

– И угадай, как этого человека звали? – хитро вставлял дедушка. – Учти, парень, завтра я дам тебе молоток, зубило, гаечный ключ, и мы с тобой пойдем ремонтировать мотор, понятно? Ну? Шевели шариками. Соображай! У кого может быть язык по самое колено?

– У… ба-буш-ки… – предательски мямлил я.

– Эге! Так вот ты, оказывается, какой! – бабушка махала на меня рукой. – Поманили калачом – и уши развесил!

Она делала вид, что собирается уходить, и роняла в сердцах:

– А я уж было собиралась рассказать тебе сказку…

– У-у, бабушка… – начинал хныкать я. – Ну, бабушка…

– А будешь таким простофилей?

Разумеется, я отвечал ей, что нет, и она укладывала меня спать, и рассказывала мне сказки, и пела песенки, и под звуки ее голоса я засыпал. И всю ночь потом мне снились разные цветные сны, но когда я утром просыпался – они куда-то разбегались.

Мама, мы все тяжело больны. Мама, я знаю, мы все сошли с ума 
 (В том числе и мама). 

Виктор Цой

Часть первая
Жертва беллетристики

Дверь приоткрылась, и в кабинет вошел мужчина. Он поздоровался и сел на стул. Я постарался придать своему лицу любезное выражение:

– На что жалуетесь?

– На нервы.

…Его простоватое лицо показалось мне усталым. На запястье левой руки виднелась татуировка: похожее на редиску сердце, пронзенное двумя кинжалами. С «редиски» капала синяя кровь. Под рисунком в раскорячку тянулись слова: «Навеки с тобою. Катя».

Бегло просматриваю карточку пациента. Лапшин Федор Иванович, по профессии бухгалтер, тридцати шести лет от роду, ранее ничем, кроме гриппа, не болел.

Задаю вопрос:

– Как спите?

– Ой, плохо, доктор, плохо!

– Разденьтесь по пояс.

Лапшин делает, что ему велят, и я прошу его вытянуть руки перед собой.

Пальцы дрожат… Глаза бегают. Вид неважнецкий.

– Тэк-с… Отлично…

С виду он явно не Геркулес. Под соском левой груди, на границе с пухлым упитанным животиком, замечаю какое-то белесое пятнышко величиною с десятикопеечную монету… Интересуюсь:

– Что значит плохо? Вас мучает бессонница? Или беспокоят какие-нибудь неприятные сновидения?

– Да, беспокоят неприятные сновидения,– согласно кивает Лапшин, вновь устраиваясь на стуле.

– И как это проявляется?

– Меня мучают кошмары,– поясняет больной. – Все время снится, что за мной гоняться, хотят убить.

– Кто гонится?

Я беседую с пациентом мягким доброжелательным тоном, стремясь завоевать его доверие.

– Да когда как. Иной раз немцы на мотоциклах. А иной раз и гангстеры. А бывает, что и человек в черном котелке.

Судя по стоптанным сандалиям, дешевым брюкам и старенькому пиджачку, брошенному на скамью, передо мной человек не слишком высокого полета.;

– И как давно это у вас началось?

– Да года с полтора…

– Возможно, вы испытали перед этим какое-нибудь сильное потрясение?

– Да, верно,– соглашается Лапшин.– Я испытал сильное потрясение.

– Какого рода?

– Меня стукнули по голове.

– Чем?

– Рукояткой от револьвера!

– А в какое место вас ударили?

Пациент похлопал себя ладонью по темени:

– Сюда.

– Расскажите, как это случилось.

– Ну, вот, пришел я, значит, с работы домой,– начал повествовать Лапшин, почесывая затылок,– открыл дверь, и только вошел в квартиру – а они меня сзади по голове – бабах!

– Сколько их было?

– Двое.

– Вы их запомнили?

– И довольно неплохо.

– Опишите их внешность.

– Извольте,– произнес Лапшин, нервно похрустывая суставами пальцев. – Один – такой худощавый, с короткой бородкой и черными пронзительными глазами, лет двадцати пяти – тридцати, не больше. На безымянном пальце левой руки – печатка. Щеки ввалившиеся, брови лохматые. Лоб узкий, точно лезвие бритвы. Другой – тот, что в куртке из свиной кожи – постарше, лет эдак пятидесяти, здоровый и высокий, как буйвол.

– Не хромает?

– Точно! Левая нога на протезе!

– И что они делали в вашей квартире?

Пациент нервно пожевал губами, мигая маленькими невыразительными глазками. Его лицевые мускулы нервно подергивались, и от этого казалось, что он гримасничал. Он хмуро пожал плечами:

– Откуда мне знать?

– Но у вас имеются какие-то соображения на этот счет?

– Естественно.

Пальцы его рук нервно переплелись.

– Поделитесь ими со мной, пожалуйста.

– Ну, возможно, они искали наркотики… Или секретные документы…

– И что заставляет вас так думать?

– Даже и не знаю. Я просто чую это. Понимаете? Кожей чую! – он постучал ребром ладони по своей шее. – Ведь это серьезные парни! Они контролируют все западное побережье! Так что с ними шутки плохи.

– А откуда товар?

– Из Гонконга.

– А секретные документы? Ведь вы, только что упоминали о секретных документах?

Больной усмехнулся.

– И не без оснований!

Он неожиданно подмигнул мне:

– Но только черта лысого они сумеют до них добраться!

Я задумчиво забарабанил пальцами по столу.

Еще несколько таких больных – и мне самому потребуется помощь узкого специалиста… Тем не менее я продолжал задавать свои идиотские вопросы:

– А не могло ли это быть простым ограблением?

– Исключено! – в тоне Лапшина не было и тени сомнений.

– Почему?

– Ну, как же! Золото, бриллианты, фамильное столовое серебро, норковая шубка жены за десять тысяч долларов, подаренная ей мной ко дню рождения, солидная сумма денег и ценных бумаг в облигациях – все осталось нетронутым,– пояснил мне больной.

– Выходит, ограбление отпадает?

– Абсолютно. Они даже не пытались его инсценировать. Главное для них была эта чертова кассета.

– Что за кассета?

– Ну, как же! Магнитная кассета со списком банковских счетов коррумпированных лиц в высших эшелонах власти! Я обнаружил ее незадолго до этих событий у себя в почтовом ящике.

– А как она туда попала?

– Обычным путем,– сказал Лапшин, все больше возбуждаясь. – За ней же шла охота! Курьер уходил от преследования и те типы, что шли за ним по пятам, пристрелили его в моем подъезде. Однако перед этим курьер все же успел подбросить кассету в мой ящик. Те люди, естественно, тоже упали на землю не со вчерашним дождем. Они сложили два и два и теперь убирали свидетелей.

Я успокаивающе приподнял руку. Ни в коем случае нельзя было волновать пациента.

– Вы живете один?

– Нет. С сыном и женой.

– А кем работает ваша жена?

– Танцовщицей в кабаре. Она обожает меня! Понимаете? Просто обожает! Я для нее – это все. Весь смысл ее нелегкой жизни! Она и сейчас здесь, за этой дверью, – Лапшин небрежно мотнул головой в сторону плотно закрытой двери. – Пришла вместе со мной.

– И это она посоветовала вам обратиться к врачу?

– Да. Все эти передряги начали скверно действовать на мою психику. У меня начались срывы, депрессия. Одно время я даже запил. И она, видя, что я опускаюсь, все ниже и ниже, посоветовала мне обратиться к психоаналитику. Какое-то время я колебался, но потом решил, что она права.

Еще как права, подумал я.

– А как насчет тех двоих? Они вас больше не тревожили?

– Звонили пару раз. Сперва угрожали, потом стали сулить кругленькую сумму…

– А вы?

– Послал их к дьяволу!

– И они, наконец, отстали?

– Да как вам сказать… Однажды я пришел домой, и обнаружил, что кто-то побывал в моей квартире.

– И как вы это обнаружили?

– Да очень просто. Некоторые вещи были сдвинуты. Исчезла записная книжка… В ней не было ничего существенного, но они-то не могли об этом знать!

– И вы их больше не встречали?

– Встречал.

– Где?

– У себя дома.

– Расскажите об этом.

– Ну что ж, извольте,– сказал Лапшин и заерзал на стуле, устраиваясь поудобнее. – Извольте! Как-то после ужина я сидел на диване и читал роман Чейза «Невинный убийца». Вдруг вижу, из-под кровати выглядывают чьи-то желтые ботинки! Я пригляделся – боже правый! – да это же тот, в кожаной куртке! Лежит на спине, с кровавым пятном на груди, и прижимает палец к губам! Я оглянулся – а у окна, за портьерой, стоит бородач с топором!

– И что вы предприняли?

– Побежал на кухню, к жене! Созвал соседей. Заходим в комнату – а их уже нет!

– Куда же они подевались?

– А шут их знает. Скорее всего, спустились вниз по пожарной лестнице.

И тут я рискнул поставить Лапшину этот вопрос:

– Скажите, а вы уверены в том, что действительно видели их?

Теперь важно было проследить его реакцию.

Лапшин откинулся на спинку стула и развязано захохотал:

– Молодой человек! Я видел их так же ясно, как вижу сейчас вас. Уж можете мне поверить!

Он небрежно закинул нога на ногу.

– Скажите, а что это за пятнышко у вас на груди под левым соском?

Щека пациента нервно дернулась:

– Пулевое ранение!

– Вот как?

– Да. В меня стреляли из винчестера 37 калибра. К счастью, пуля прошла на один дюйм ниже сердца. Это и спасло мне жизнь.

Я пригляделся к белой отметине.

– Вероятно, стреляли из винтовки с оптическим прицелом?

– Нет! – решительно возразил Лапшин. – В упор! Вот тут,– он наклонился ко мне, покачивая в ладони пухлый сосок,– я ношу двадцать унций свинцовой начинки!

– Да,– сказал я, рассматривая пятно. – Я вижу, вы просто чудом вернулись с того света… Не могли бы вы рассказать, как это произошло?

Лапшин перебросил ногу с колена на колено:

– О`кей! Эта умопомрачительная история приключилась со мной на Канарских островах, где я проводил свой летний отпуск…

– Минуточку! – прервал я пациента.

Поскольку одна нога у него уже все равно лежала на другой, я ударил молоточком по коленной чашечке больного. Нога резко дернулась.

– Можете пока одеваться.

Лапшин напялил на себя майку, надел рубаху и пиджак и снова уселся на стул.

– Так вот,– продолжил он. – Эта запутанная история произошла со мною на одном из дорогих фешенебельных курортов. Я только что выписался из местной больницы, где пролежал около двух недель после одного небольшого приключеньеца, стоившего мне двух выбитых зубов и трех сломанных ребер.

«С рефлексами у него все в порядке,– размышлял я. – Но странные у него, все-таки, глаза…»

–… Я шел по темной аллее парка, – нес свою околесицу Лапшин,– и вдруг услышал слабый стон. Я осмотрелся, но никого не увидел. А между тем я был готов поклясться…

«И странные обороты речи».

– А между тем я был готов поклясться,– возбужденно возвысил голос пациент,– что еще секунду назад слышал звуки, источником которых могло быть лишь живое существо!

Амбулаторное лечение ему уже вряд ли поможет, рассуждал я. Скорее всего, придется госпитализировать.

– Вы понимаете, к чему я клоню? Ни свист ветра, ни шум листвы, ни какие либо иные природные явления не могли бы столь удачно воспроизвести звуки человеческого голоса!

– Да, да, конечно,– сказал я, постукивая молоточком по столу. – Скажите, Федор Иванович, а в вашем роду шизофреников не было?

– Нет. А что?

– Паранойей, эпилепсией, или какими-нибудь иными нервными заболеваниями никто не страдал?

Получив отрицательный ответ, я дал ему возможность погрузиться в пучину своих бредовых фантазий.

– Так вот, я остановился как пень, пораженный загадочными звуками. Однако поблизости не было ни души, и я решил продолжить свой путь. Но едва я сделал первый шаг, как кто-то вновь застонал, да так, что у меня мурашки пробежали по коже. Вы знаете, я парень не из робкого десятка,– заметил Лапшин с косою улыбкой,– но тут мне стало не по себе. На этот раз мне почудилось… Нет, я был уверен в этом! Где-то там, наверху,– он вскинул палец вверх,– стонал человек! Я поднял голову и… обомлел!

Пациент умолк, глядя застывшими глазами в угол потолка. Мне показалось, что больной умышленно затягивает паузу.

– Над моей головой,– наконец заговорил он,– среди причудливо переплетенных ветвей старого дуба, висела девушка… очаровательная блондинка с большими синими глазами и тонкой лебединой шеей.

Что ж, в Степановке есть прекрасные специалисты, решил я. Они ему помогут.

– Она была обнажена! – потрясенно вскричал пациент. – Вы представляете?

Лапшин вытянул дрожащую руку вперед, воскрешая в памяти эту удивительную картину.

– Дул легкий ветерок… тускло светила луна, освещая в листве старого клена молочно-белое тело…

Я подумал о том, что театр потерял в его лице незаурядного актера. Вероятно, для того, чтобы хорошо играть свои роли, надо и впрямь быть слегка чокнутым.

– И что же дальше? – поторопил я Лапшина, поскольку в коридоре дожидались своей очереди и другие больные.

Лапшин снисходительно усмехнулся:

– Что было дальше? Что ж, я понимаю вас: вам было бы далеко небезынтересно услышать ответ на этот вопрос. О`кей! Постараюсь удовлетворить ваше любопытство! Однако попрошу и вас ответить мне. Ответить честно, положа руку на сердце. А как поступили бы на моем месте вы? Как, по вашему мнению, вообще должен был поступить в подобной ситуации честный порядочный человек? Естественно, я освободил несчастную девушку от ее пут и снял с дуба.

– Понятно… А чем занимается ваш сын?

– Учится в колледже. Правда, в последнее время он попал в дурную компанию и пристрастился к наркотикам. Но это уже совсем другая история. Так вот, я опустил свою драгоценную ношу на землю и накинул на ее округлые, словно изваянные из белого мрамора плечи, свой синий клетчатый пиджак. Я видел, что белокурая нимфа была крайне слаба и нуждалась в моей опеке. Я нежно обнял ее за талию, давая ей время придти в себя. Вскоре девушке стало лучше. Она подняла на меня затуманенный взгляд и, кажется, впервые осознала, что стоит под липой с неизвестным ей мужчиной.

«Ой! Кто это?» – испуганно проблеяла блондинка.

Я протянул очаровательной незнакомке свою крепкую, шершавую ладонь и ласково представился ей:

– Федор Иванович! Вам нечего бояться. Я – ваш самый преданный друг. А как зовут вас?

Несчастная крошка вложила в мою широкую мужественную длань свою маленькую трепетную ручку и, потупившись, доверчиво прошептала:

– Катя.

– Та самая? – я кивнул на татуировку.

Больной разразился хохотом.

– Та самая! Что значит, та самая?! Да знаете ли вы, сколько было у меня всякого сорта девиц? – он начал загибать на руке пальцы. – Лора, Клара, Элизабет, очаровательная Ли-ли. Всех и не перечтешь! А видели бы вы мою малышку Ми-ми! Я повстречал ее в кабаре «Три вдовы». Она была женой одного французского дипломата. Почти каждый вечер, мы пили с ней коньяк, бренди, виски с содовой, и время от времени я щелкал пальцами, подзывая услужливого кельнера в белоснежном смокинге, чтобы сделать ему очередной заказ. Он тут же возникал у нашего столика, словно по мановению волшебной палочки…

В тот вечер мы с Ми-ми танцевали на круглом белом дансинге под звуки танго, и я не сразу заметил, как в таверне появился человек в черном котелке. По его знаку двое громил двинулись в мою сторону. Еще двое остались у входа.

– Эй, ты! – окликнул меня один из этих типов, здоровенный матрос с безобразным шрамом на левой щеке. – Оставь в покое мою крошку, она уже зафрахтована!

Я слегка отстранился от Ми-ми и, стараясь быть вежливым, уточнил:

– Это вы мне, мистер?

– Тебе, тебе, кому же еще,– угрожающе ухмыльнулся матрос. – Давай, отчаливай от моей куколки, пока я не подпортил тебе твою смазливую рожицу!

Музыка в кабаре оборвалась. Взгляды всего зала скрестились на мне.

В мертвящей тишине раздался щелчок, и в руке матроса блеснуло острое лезвие ножа. Где-то испуганно ойкнула женщина, звякнул разбившийся бокал…

Боковым зрением я отметил, как напарник этого громилы, матрос с кроваво-красным рубцом на лбу, неторопливо заходит ко мне с другой стороны, зловеще поигрывая кистенем.

Мой мозг лихорадочно заработал. В какие-то доли секунды я уже оценил ситуацию.

Оба громилы были опасны, как гремучие змеи – они были пьяны настолько, что уже не отдавали себе отчета о последствиях этой драки. И в тоже время они действовали с хладнокровной расчетливостью профессионалов, никогда не теряющих головы. Наиболее опасным мне показался тот, что поигрывал кистенем – это было видно по его мягкой, кошачьей повадке и по тому, как умело, даже с какой-то нежностью, он обращался со своей свинчаткой.

– Ми-ми, дорогая,– сказал я, плавно высвобождаясь из объятий своей крошки. – Извини, но я вынужден оставить тебя на пару минут.

Про себя я уже решил, что буду атаковать первым. Сначала я намеревался вырубить того, что с кистенем, а уже затем заняться вторым. Мысленно я прочертил границу, до которой дам дойти громилам. Очевидно, почувствовав скрытую угрозу в моей могучей неподвижной фигуре, матрос с ножом в нерешительности затоптался на месте.

– Все правильно, Бил, не стоит так спешить,– косо усмехнулся тот, что был с кистенем. – Сейчас я сам ему все растолкую.

– Э, нет, Чак,– сказал Бил, не сводя с меня настороженного взгляда. – Так не пойдет! Я тоже хочу объяснить кое-что этому малышу.

– А я тебе говорю, что это дело мое! – заспорил Чак.– Вспомни, как он обошелся с моей Катрин?

– Все верно, Чак. Он обошелся с твоей Катрин скверно, тут спору нет,– сказал Бил. – Но ведь я тоже не могу забыть, как он умыкнул мою Ли-ли?

Пока эти двое препирались, я заметил, как гарсон в белоснежном смокинге дрожащей рукой набирает какой-то номер по телефону. Очевидно, вызывает полицию.

– Ну что ж,– зарычал Билл, размахивая ножом. – Что ж, Чак, пусть будет по-твоему! Подходи, Чак. Подходи. Мне очень жаль, Чак, но ты сам напросился на это!

Из-за столика, покачиваясь от выпитого мартини, поднялся лохматый верзила. За горлышко он держал бутылку из-под бренди.

– Гром и молния! – прорычал верзила и трахнул бутылкой о край ближайшего стола. Осколки стекла со звоном посыпались на пол. Теперь в руках у него было страшное оружие с рваными острыми краями, и по всему было видно, он пользовался им не впервой.

– Гром и молния! – грозно взревел верзила. – Э, нет, ребятки! Так дело не пойдет! Я тоже хотел бы потолковать с парнем, наставившим мне рога с моей Мэрилин!

Странно, но в этот момент меня почему-то больше всего заботило, как я сумею объяснить претензии этих парней моей малышке Ми-ми? Если, конечно, я вообще буду способен что-либо объяснять после встречи с этими подонками.

– Ну, что же ты приуныл, сынок? Или не рад нашей встрече? – пьяно осклабясь, двинулся мне навстречу верзила.

Зловещую тишину прорезал писклявый голосок – это кричал человека в черном котелке:

– Да что вы нянчитесь с этим придурком? Мочите его!

– Что ж! – воскликнул Лапшин, гордо выпячивая грудь. – Я решил дорого продать свою жизнь! Почувствовав весь драматизм надвигающегося финала, зал затаил дыхание. Я внутренне напрягся, как стальная тетева, превратившись в сплошной комок нервов. Ми-ми трепетала. (О, моя бедная, моя дорогая Ми-ми!) Обнаженные танцовщицы испуганной стайкой сбились возле эстрады.

С улицы донеслось громкое завывание сирен.

– Фараоны! – завопил верзила. – Рвем когти!

Размахивая тростью, человек в черном котелке закричал:

– Смываемся! Нам ни к чему неприятности с легавыми! Сбор в кабаре «ветвистые рога!»

Перед тем как убежать, верзила мрачно изрек:

– На этот раз тебе снова повезло, красавчик! Но погоди, мы с тобой еще поквитаемся.

Громко топая сапогами, в таверну ворвалась рота полицейских в стальных касках, с автоматами наперевес. Громил из кабаре как ветром сдуло. Ко мне подошел офицер в бронежилете и козырнул:

– Майор Скроцени. У вас какие-то проблемы, сэр?

– О`кей, все в порядке,– сказал я. – Благодарю вас.

Майор пристально взглянул на меня:

– Вы уверены в этом, сэр?

– Абсолютно.

– А у дамы?

Полицейский перевел пристальный взгляд на трепещущую Ми-ми.

– О, да… Благодарю,– Ми-ми всплеснула рукам. – Ах, как здесь душно!

Она упала в обморок.

Я мужественно подхватил ее в свои стальные объятия.

– Ну, что ж, честь имею,– капитан приставил два пальца к уху.

Он свистнул в свисток, и полицейские убежали. Мы с Ми-ми вышли на свежий воздух. Высоко в небе сияли звезды.

Степановка – Село под Херсоном, в котором находится больница для душевно больных.

Продолжение 2

Однажды, еще до моего рождения, наш город постигло ужасное несчастье: в нем поселился угрюмый человек.

На первых порах никто и подозревал о том, какая беда нависла над нашими жителями, но вскоре в больницы стали поступать дети с какой-то странной, еще неизвестной медицине болезнью. Маленькие пациенты ни на что не жаловались – они просто лежали на больничных койках, сурово поджав губы, и угрюмо молчали.

Мамы малышей пребывали в отчаянии, и их глаза не просыхали от слез; папы испускали печальные вздохи. От родителей тревога перекидывалась к бабушкам и дедушкам, дядям и тетям, друзьям и знакомым. Эпидемия ширилась и над городом все плотнее сгущалась атмосфера уныния и безысходности.

Силы больных детей таяли на глазах. Мальчики и девочки отказывались от пищи, они не желали видеть своих лучших друзей, а если и размыкали уста, то лишь затем, чтобы сказать что-нибудь гадкое.

Переменились и врачи: теперь они стали раздражительны и злы. Добрые ласковые нянечки превратились в сущих фурий, а медсестры стали просто несносны. Очень скоро все поняли, что болезнь заразна. Тяжело больных стали спешно изолировать от здоровой части населения. Целые кварталы были оцеплены солдатами, и им был отдан строгий приказ: стрелять в каждого, кто решится пересечь санитарный кордон. Уныние, безысходность и печаль сочились со всех углов. Город охватила паника. Шутки смолкли, смех замер на всех устах, и на улицах уже нельзя было встретить ни одного жизнерадостного человека. Все вокруг было заражено самым мрачным пессимизмом.

И тут люди заговорили об Угрюмом.

Тетя Ася частенько рассказывала мне, как еще маленькой девочкой она играла с подружками в классики, и как к ним подошел какой-то угрюмый человек. Он ни во что не вмешивался, а лишь стоял, прислонившись плечом к столбу, и косо наблюдал за игрой.

Моя тетя считалась одним из лучших игроков в классики во всей округе! И вот, прыгая на одной ноге по клеточкам, она вдруг споткнулась, упала и растянулась на асфальте, как лягушка. Ее лучшая подруга издевательски заквакала. Тетя Ася, вся в слезах, пунцовая от обиды, вскочила на ноги и убежала домой. После этого игра сразу разладилась, и дети с унылыми лицами разбрелись по домам. Два дня моя тетушка пролежала в постели, злясь на весь белый свет и не желая ни с кем разговаривать.

К счастью, тетя Ася отличалась отменным здоровьем. Она была ужасной хохотушкой и непоседой и, по всей видимости, это и спасло ей жизнь. Уже на третьи сутки тете полегчало. К вечеру она уже поднялась с постели, начала читать «Приключения Незнайки» и вдруг прыснула со смеху. В доме вздохнули с облегчением. Вскоре тетя Ася уже носилась по всем комнатам, как вихрь, и ее звонкий беззаботный смех наполнял радостью все сердца.

Папа тоже захворал. Но у него болезнь протекла в легкой форме, и он перенес ее на ногах. Вероятно, ему удалось так легко отделаться лишь потому, что он не был в прямом контакте с угрюмым человеком. Несколько часов папа капризничал, хныкал и привередничал, выпячивая губы и надувая щеки. Но потом нарисовал на стене угольком чью-то потешную рожицу, и звонко засмеялся.

В других семьях происходили подобные же истории, причем в отдельных случаях последствия были просто ужасающими. Многие, хотя и выжили, но в результате перенесенной болезни, так и остались занудами на всю жизнь. Случалось, люди вообще теряли способность улыбаться и даже переставали понимать юмор!

Слухи об Угрюмом ползли по городу, обрастая самыми невероятными подробностями. Поговаривали, будто у угрюмого растут на лбу рога, что у него один глаз красный, а другой – черный. Толковали также, что угрюмый способен взглядом убить на лету птицу, что по ночам он превращается в волка и рыщет в городских парках в поисках жертв. Утверждали еще, что угрюмый человек живет на белом свете три тысячи лет.

Впрочем, никто не знал в точности, где именно живет Угрюмый. Он появлялся всегда неожиданно, в самый разгар какого-нибудь веселья или интересной игры. Увидев его, люди в панике разбегались, а Угрюмый брел по улице, как злой дух по безлюдной пустыне.

Когда я подрос, мама частенько твердила мне, отправляя в школу:

– На улице будь внимателен. Если, не дай бог, увидишь угрюмого человека – беги от него со всех ног!

– Па-адумаешь, угрюмый! – со свойственным моему возрасту легкомыслием, отвечал я. – Ну, что мне может сделать какой-то там угрюмый человек!»

– Эх, молодость, молодость… – вздыхала бабушка с печальной улыбкой умудренного глубоким жизненным опытом человека. – Э-хе-хе! Вот и я была когда-то такой же наивной простушкой…

И тетя Ася, уже в сотый раз, пускалась в воспоминания об угрюмом человеке.

– Так почему же я тогда ни разу его не встречал? – удивленно спрашивал я. – Уже сколько лет живу на свете, хожу в школу, играю на улице – и до сих пор еще его не видел?

– И слава Богу! – откликалась мама, осеняя меня крестным знамением.

– Дело в том, что угрюмый человек ведет исключительно замкнутый образ жизни,– пояснял папа, знавший обо всем на свете. – Он никого не любит. У него нет друзей. И он выходит из дому крайне редко.

– Но все-таки это случается,– вставляла тетя Ася. – Уж я-то знаю!

Теперь, с высоты своих тринадцати лет, я понимаю, что относился к мудрым предостережениям тети Аси и своих родителей без должного внимания. И очень скоро поплатился за это.

Случилось это в ясный, весенний день. Ярко светило солнышко. Я прискакал со школы, швырнул в угол свой ранец и, даже не пообедав, стремглав выскочил на улицу играть в футбол.

Скажу без хвастовства: я был лучшим форвардом во всей нашей округе, вторым же по классу игроком, после меня, считался мой приятель Васька. С ним мы и разыграли просто изумительную комбинацию!

Я прошел по левому краю, легко и изящно обвел одного, второго соперника, небрежно откинул мяч Ваське, и Васька, в одно касание, пяткой, тонким выверенным пасом вывел меня на ударную позицию. Ворота были пусты, и мне оставалось лишь подставить под мяч щечку.

– Гол! – вскидывая руки, радостно завопил Васька. – Го-ол!

А я, желая блеснуть мастерством, с лету пробил по воротам. И – промахнулся.

– Мазила! Корова! – возмущенно заорал Васька. – Испортить такой классный пас!

Он был прав, и я не мог не признать этого. И что же? Я подбежал к Ваське и двинул ему кулаком в ухо. Завязалась потасовка, и Васька отскочил от меня, как пощипанный петух.

– Ну что, получил? – озлобленно выкрикнул я. – Может быть, дать еще?

– Погоди у меня! – глотая слезы от обиды, огрызнулся мой друг. – Сейчас я тебе задам!

И в это время я почувствовал, что нахожусь под чьим-то тяжелым пристальным взглядом. Я повернул голову и… оторопел.

На меня смотрел угрюмый человек. Он был невысок, худощав, с желтой кожей лица и дряблыми мешками под глазами, поражавшими страшным унынием и пустотой.

С полминуты, показавшимися мне вечностью, я стоял как столб, словно пригвожденный к месту его жутким взглядом, и за это время он, казалось, выпил все мои жизненные силы до самого дна.

Затем Угрюмый перевел взгляд на Ваську. Мой друг замер и смертельно побледнел.

Едва волоча ноги от страшной усталости, я двинулся к дому, добрел до своей комнаты и рухнул на кровать. Двое суток я пролежал в постели, отказываясь от пищи и не желая никого видеть. Перед моим мысленным взором то и дело всплывала одна и та же картина: я выхожу на ударную позицию к пустым воротам, и в моих ушах звенит радостный вопль Васьки: «Го-ол!» И я пробиваю по воротам и бездарно мажу. Я с поразительной ясностью слышу тонкий негодующий голос: «Мазила! Корова!» И вновь и вновь я подбегаю к Ваське и, в который раз, бью своего лучшего друга кулаком в ухо. А угрюмый человек смотрит на нас пустыми омертвелыми глазами. И взгляд его пронизывает меня до самых пят.

Говорят, я пробыл в горячечном бреду около трех часов, а когда очнулся, почувствовал себя настоящей развалиной, каким-то столетним стариком с сухим изможденным лицом.

Вокруг меня суетились родственники. Тетя Ася издавала горестные вздохи, мама плакала, папа метался из угла в угол, не находя места. Все понимали, как опасна моя болезнь. Надежды на медицинскую помощь не было никакой. Единственное, что могли сделать врачи, так это отвести меня в инфекционную больницу к таким же угрюмым личностям, чтобы обезопасить от нас общество.

Очень скоро инфекция стала распространяться по всему дому.

Сквозь вялую полудрему я слышал чьи-то печальные вздохи, шорохи, шепот и как бы чью-то приглушенную брань. «Мазила! Корова! – злорадно шептали мне в уши какие-то типы.

– Но надо же что-то делать! – встревожено шептала мама.

– Что? Что делать? – возбужденно откликался папа.

– Испортить такой классный пас!

– Не знаю! – мама истерически огрызнулась. – Ты мужчина! Ты и решай!

– Тсс… – это шептала тетя Ася. – Говорите потише, он же все слышит!

– На улице будь внимателен,– мама ласково гладила меня по головке. – Если, не дай бог, увидишь угрюмого человека…

Я почувствовал, как мама осеняет меня крестным знамением.

– Эх, молодость, молодость… – печально шепнула тетушка.

У меня на ресницах повисли горячие слезы.

– Погоди у меня! – зло выкрикнул Васька – Сейчас я тебе задам!

– Делай же что-нибудь! – голос мамы срывался на истерический крик.– Ну, что ты стоишь, как пень?

Хлопнула дверь… Мама разразилась рыданиями – по-видимому, тоже подхватила вирус уныния. Угрюмый человек, казалось, незримо присутствовал в комнате – я был хмур и зол на весь свет.

В глубине сердца я понимал, что Васька был прав, и это особенно злило меня. С каким-то уже упоением я смаковал свои обиды.

Я злился, мрачнел, и силы оставляли меня. И угрюмый человек незримо терзал мое сердце.

Теперь-то я знал, что у него не было рогов. И, скорее всего, он не смог бы убить на лету взглядом птицу. Но заставить меня промахнуться с трех метров по пустым воротам – это он, безусловно, мог. Это я знал теперь наверняка. Ах, как, однако, права была тетя Ася!

„Пас-то, пас какой был! – все никак не мог успокоиться я. – Как на блюдечке! Только подставь щечку – и мяч в воротах. Так нет же, ковырнул его, как корова копытом!»

Погруженный в свои невеселые думы, я все же отметил, как хлопнула входная дверь. Похоже, это пришел папа.

– Ну, что? – услышал я тревожный голос мамы.

– Порядок! – бодро воскликнул папа.

Послышался облегченный вздох:

– Ну, слава тебе, Господи!

Через минуту папа был уже у меня в спальне. Глаза его озорно блестели.

– Рота подъем! – громогласно скомандовал папа. – Форма одежды – парадная!

Я с умирающим видом оттопырил губу.

– Вставай, вставай, сынок,– ласково сказала мама, войдя в комнату. – Пойдете с папой погуляете.

– Никуда я не пойду… – захныкал я.

Папа недоуменно вскинул брови:

– А кто у тебя спрашивать будет? Выполнять команду!

Мама прихлопнула в ладони, изображая на измученном лице бурную радость:

– А погодка-то, погодка-то какая! Солнышко светит! Деревья цветут!

– Ну и что?

– А то,– папа нахмурился. – Вот я сейчас позвоню к доктору, он приедет, влепит тебе пяток уколов в одно деликатное место – и порядок!

С этими словами он грубо схватил меня за руку и выволок из постели.

– Никуда я не пойду-у… – заревел я, размазывая слезы по щекам. – Не хочу я никуда идти-и… Куда вы меня одеваете-е?

– В одно веселенькое местечко,– папа усмехнулся. – Уж там-то тебя живо излечат!

Я знал, что папе лучше не перечить. Он обладал суровым нравом и, если уж задумывал что-либо – всегда доводил до конца. Но встреча с Угрюмым, как видно, лишила меня остатков благоразумия. Я ревел, ломался и привередничал, однако мне все равно пришлось одеться, папа взял меня за руку и мы отправились на прогулку.

На улице мое дурное настроение стало понемногу рассеиваться.

Что было тому причиной?

Весеннее солнышко? Зеленая трава, пробившаяся отовсюду? Или чирикающие воробьи и озабоченно гудящие над цветущими вишнями пчелы?

Эх, улица, улица! Незабываемые, золотые деньки!

Как тут было тосковать, предаваться унынию? Впрочем, не прошли мы и двух кварталов, как я захныкал, пугая воробьев:

– Я хочу куш-шать…

– Вот славно! – сказал папа. – Что же ты дома-то не ел? Тебе же тысячу раз предлагали.

Мы зашли в кафе. Папа купил мне пряников и лимонаду, я подкрепился и почувствовал себя значительно лучше. А потом мы шли по красивой оживленной улице и, наконец, оказались около здания, возле которого толпилось множество взрослых и детей. У входа висело длинное голубое полотно, а на нем золотистыми буквами было написано: „Театр кукол Капелька».

– И тут вышла корова! – раздался возле меня интригующий голос какого-то мальчика. – А ковбой ее за рога – хвать!

– А еще знаете, что там было? – важно рассказывала детям девочка с голубыми бантиками. – Клоун Геша закинул удочку, а там – акула! Представляете?

Она широко распахнула глаза.

– А певцы, певцы как пели! – нетерпеливо вставил белобрысый мальчуган с веснушками на носу и толкнул локтем в бок своего приятеля. – Расскажи-ка им!

Папа вынул из кармана пиджака билеты. Нас сразу окружила толпа.

– Лишнего билетика не найдется?

– Нет,– важно сказал папа. – Только два. Сам еле достал.

– Жаль… – завистливо вздохнули в толпе.

Мы двинулись к входу.

Вскоре мы уже сидели в небольшом уютном зале перед синей ширмой. В публике царило оживление. Все с нетерпением ожидали начала спектакля. Наконец зазвучала музыка, и из-за кулисы на авансцену выскочил клоун Геша.

Представление началось.

Не прошло и пяти минут, как весь зал смеялся, хлопал в ладоши и дружно отвечал на вопросы Геши. Затем появились куклы в красочных костюмах, и я уже не мог оторвать от них глаз.

Куклы пели, танцевали и шутили, и я вновь был здоров и полон сил!

В середине спектакля два ковбоя затянули веселую песенку. Вдруг откуда ни возьмись, вышла корова и стала им подпевать. Зазвенел веселый детский смех.

– Безобразие! – услышал я скрипучий пронзительный голос, и увидел, как на сцену вылезает угрюмый человек.

Зал смолк.

Откуда взялся Угрюмый – никто не знал. Все были так увлечены спектаклем, что даже не заметили его появления.

– Что это вы тут за балаган устроили? – строго крикнул угрюмый куклам, негодующе вскидывая руки. – Где это видано, чтобы корова пела?

Он рассерженно повернулся к публике:

– А вы чего смеетесь? Плакать надо! Плакать!

– Ы-ы… У-аа… – горько заплакал клоун Геша, выходя из-за кулис.

Он стал тереть кулаками глаза. На Угрюмого хлынул фонтан слез.

– Да что это такое! – взвился Угрюмый.

Он потешно всплеснул руками и отскочил от Геши:

– Безобразие! Цирк какой-то!

– Я плачу,– пояснил Геша. – Как вы и хотели. Не мешайте мне, пожалуйста. А-а! У-у!

Клоун замотал головой, разбрызгивая слезы. В зале вновь засмеялись. Угрюмый отбежал подальше, чтобы не замочиться, и вскинул руку:

– Прекратите! Сейчас же прекратите смех! Вас вводят в заблуждение! Коровы не умеют петь!

– Как это не умеют? – клоун Геша простодушно удивился. – А ну-ка, Буренушка, спой.

– Му-у! – запела Буренушка. – Му-у!

Детвора снова засмеялась.

– Ай, умница… Ну, молодец,– похвалил Геша. – Моя ты хорошая.

– Да нет, же! Нет! Не может этого быть! – злобно вскричал Угрюмый. – Дети, не верьте ей! Эта корова не настоящая!

– А какая же это корова? – спросил Геша.

– Это корова поддельная!

– Поддельная! Да что вы говорите! – ужаснулся клоун. – Нет, вы, наверное, ошиблись. Это самая настоящая корова. Она прекрасно поет и дает превосходный кефир. Хотите попробовать? – Геша достал из кармана пестрых клетчатых штанов бутылочку с соской и протянул Угрюмому.

– Ну, бросьте, бросьте,– замахал Угрюмый. – Сейчас же прекратите этот цирк. Коровы не дают кефир!

– Как это не дают? А что ж они, тогда, дают?

– Коровы дают молоко!

– Да неужели? – Геша задумчиво почесал нос. – Вот это да… А я-то думал, что коровы дают кефир… И что Буренка у нас настоящая… Кто же из нас прав?

Он в недоумении развел руки в стороны.

– А, давайте-ка, спросим у ребят. Ребята, как вы считаете, это корова настоящая, или поддельная?

– Настоящая! – выкрикнули из зала.

– А? – Геша приставил ладонь к уху.

– Настоящая! – заревел зал и, могу вас уверить, что мой голос звучал в общем реве ничуть не хуже других.

– А умеют коровы летать? – спросил Геша.

– Умеют! – восторженно закричали с мест и Угрюмый заткнул пальцами уши, чтобы не слышать веселых детских голосов.

– Конечно,– сказал Геша. – Наши коровы и летать умеют и петь… А скажите-ка мне, дети, что же все-таки дают коровы – молоко, или кефир?

– Кефир!

– Что-что? – растерянно воскликнул Угрюмый, отрывая пальцы от ушей.– Кефир! Кефир! Кефир! – радостно завопила детвора и Угрюмый, вобрав голову в плечи, стремглав бросился из зала вон.

Так клоун Геша изгнал Угрюмого из кукольного театра, и с той поры его уже никто не видел в нашем городе. И, сказать по совести, никто об этом не жалел. И вот что я вам скажу, парни. Много воды утекло с того памятного дня. Я уже вырос – на целых семь сантиметров, – но и по сей день, избегаю общества угрюмых людей. По моему глубокому убеждению, настоящий человек должен всегда уметь открыто и радостно улыбаться. И хотя бы чуточку верить в то, что коровы умеют летать. Иначе не стоит и жить на этом свете. За угрюмостью и же пессимизмом, уж поверьте мне, не стоит ничего, кроме ущербности и пустоты. Да, кстати! Чуть было не забыл.

На следующий день я заскочил к Ваське и нашел его распростертым в постели, как царевну Несмеяну в окружении толпы горюющих родственников.

– Рота подъем! – радостно гаркнул я. – Форма одежды – парадная!

Как ни упирался, как ни чудил и не капризничал Васька, я все же выволок его из постели. А потом мы вместе с ним смотрели в „Капельке» чудесный кукольный спектакль, и Васька то и дело толкал меня локтем в бок и хохотал до слез и радостно отвечал на вопросы Геши. Из всего этого я вывел, что мой друг пошел на поправку.

С того дня мы с ним больше не ссорились.

Девочка в сиреневой кофточке подняла вверх худое веснушчатое лицо и, зажмурив глаза, осторожно ступила в классики.

– Мак? – спросила девочка.

– Мак,– откликнулись чистые звонкие голоса.

Шурша колесами по влажному асфальту, к подъезду подкатил фургон трансагенства. Из кабины вылезли двое: Андрей, живущий на седьмом этаже панельного дома и шофер.

Девочка перешагнула в следующую клеточку:

– Мак?

– Мак…

Обогнув машину, мужчины приблизились к заднему борту фургона, и шофер открыл дверцу. Девочка в сиреневой кофточке наступила на линию.

– Мак?

– Дурак! – радостно завопила детвора.

«Чему они так радуются? – подумала Люси. – Вот ненормальные!»

Она стояла на балконе своей квартиры, опустив на перила холеную белую руку, и попыхивала сигаретой. С улицы долетал разноголосый шум автомашин; пахло весной. На тополях уже проклюнулись первые ярко-зеленые листочки. С высоты своего балкона Люси было хорошо видно, как мужчины выгружают небольшой блестящий сервант. К ним подбежал сын Андрея — бойкий, упитанный мальчуган — и звонко закричал:

– Это наше? Это нам привезли?

«Еще один чокнутый,– решила Люси. – Кругом одни ненормальные».

Она жадно глотнула душистого дымку и, сощурив глаза, подставила лицо весеннему солнышку. К мужчинам подошла жена Андрея. Молодые супруги о чем-то ласково заговорили, и Люси вдруг почувствовала, как злое, неприязненное чувство к ним закипает в ее груди.

«Интересно, что он в ней нашел? – с раздражением подумала она. – Маленькая, щупленькая – типичная наседка. Стоит и лыбится. Вот дура! Неужели она и впрямь рада этому барахлу?»

… За желтой будкой фургона гомонит детвора. Дугой провисла веревка с развешанным бельем. Шофер – невысокий, флегматичный мужчина лет 35 (впрочем, этот тип мужчин не в ее вкусе) – ухватился за ножки серванта. С другой стороны пятится к подъезду со своей покупкой Андрей. Сбоку радостно скачет его крикливый отпрыск. Впереди, кудахча от счастья, семенит мать семейства! (Ну и картинка! И как, однако, мало нужно этим людям для счастья!)

Настроение у Люси – скверное. Этот яркий солнечный день не приносит ей никакой радости. Да и чему ей радоваться? Скажите, чему?

2

Оленька с наслаждением стучала крышкой по алюминиевой кастрюльке. Услышав шум в прихожей, сопровождаемый радостным повизгиванием Тимки, она бросила крышку и, ухватившись за деревянные прутья решетки, упруго вскочила на ножки.

– Мама! Мама! – позвало дитя, держась за перильца кроватки и нетерпеливо вздрагивая всем тельцем.

– Что, моя девонька? Что, моя ласточка? – грудным, напевным голосом пропела Наташа, войдя в комнату. Она подошла к дочери и прижала светлую пушистую головку ребенка к своему животу. Следом за мамой в комнату вплыл орехового дерева, с зеркалами, сервант. Его нес папа с каким-то дядей. Сбоку приплясывал братец. Собачка Тимка, огненно-рыжая, с короткой шерсткой и остренькой симпатичной мордашкой, радостно кружила у них под ногами.

Мужчины осторожно опустили сервант на выцветшее рядно

– Ах ты, разбойница! – звонким голосом воскликнул отец и, оттеснив локтем жену, протянул руки к дочери. – Ну-ка, поди сюда!

Подняв дочь над головой, Андрей смешно наморщил нос и рассмеялся. Залилась серебристым смехом и Оленька, обнажив два крохотных беленьких зуба. С сияющим лицом отец подбросил ребенка, и дочь, испуганно округлив глазенки, взмыла вверх, и потом, с радостным хохотом, опустилась в сильные отцовские руки. Эти забавы продолжались не более полминуты, после чего Андрей поставил ребенка в кроватку, и Оленька захныкала, протягивая руки к отцу.

– Займись дитём,– деловито распорядился Андрей, делая соответствующую отмашку рукой.

Жена посмотрела на мужа с иронической улыбкой. Ей так и не удалось удержаться от вполне справедливого замечания о том, что он, как всегда, раздразнил дитя, а ей теперь приходится успокаивать его. После этого она взяла ребенка на руки.

– И убери это тряпье,– повелительным тоном пресек ее говорильню муж, давая таким образом понять шоферу, кто в этом доме хозяин.

Свои слова он подкрепил небрежным манием руки в направлении белья, возвышающегося живописной горкой на двух стоящих рядом стульях.

– Возьми и убери сам,– дерзко ответила жена. – Ты же видишь, что я держу ребенка.

Андрей бросил на супругу суровый взгляд и, укоризненно покачав головой, пробормотал:

– Эх, женщины, женщины! Совсем уже нас оседлали!

Затем самолично передвинул стулья с бельем!

– Ага! Вас оседлаешь, как же! – улыбнулась жена.

Вдвоем с шофером Андрей поставил сервант на освободившееся место, и новая мебель прекрасно вписалась в скромный интерьер комнатушки. Какое-то время хозяева, с разных точек, обозревают покупку – с таким видом, словно перед ними стоит редкостный раритет. После ухода шофера отец обратился к сыну:

– Дима! Ты знаешь, где лежат мои старые рваные тапочки, которые мама вот уже третью неделю грозится выбросить в мусоропровод?

– Знаю,– ответил сын.

– Тащи их сюда.

– Зачем?

– Так, давай-ка без лишних вопросов.

Когда сын принес тапочки, Андрей вырезал из их подошв несколько прокладок и подложил под ножки серванта.

– Ну, как? – спросил он у жены, окидывая довольным взглядом покупку. – Сойдет?

– Сойдет, сойдет,– сказала жена и задала вопрос, уже давно вертевшийся у нее на языке.

– Сколько ж он стоит?

– Угадай!

– Рублей сто, наверное?

Муж отрицательно качает головой.

– Сто десять?

– Уже теплее…

– Сто двадцать? – изумилась Наташа.

– Накинь еще червончик,– беззаботно улыбнулся Андрей. – Плюс четыре рэ за доставку. И еще трояк шоферу.

– Ого! Да ты что, Андрюша! – жена удивленно вскинула на него большие, небесной синевы глаза.

– Ничего, ничего,– улыбнулся Андрей, довольно потирая руки. – Знаешь, что говорят по этому поводу англичане? «Мы недостаточно богатые люди, чтобы покупать дешевые вещи». Ты посмотри, какой красавец! Сто лет простоит, и еще детям нашим останется!

И он пустился в пространный рассказ о том, как шел домой и, заглянув по пути в комиссионку, увидел этот сервант. Он сразу же загорелся идеей купить его, да вот только не знал, придется ли эта идея по вкусу его ненаглядной женушке. Сгоряча, он даже попытался обсудить вопрос о покупке серванта с продавцами, рассчитывая на их утонченный женский вкус. И лишь когда они, с окаменелыми лицами, повернули к нему свои стройные спины, опомнился.

– Так что? Будем казнить, или миловать? – заглядывая жене в глаза, ласково спрашивал Андрей.

– Миловать, миловать,– улыбалась Наташа.

Мысленно она уже складывала в сервант самые разнообразные вещи.

3

Вечер… Темный тоскливый вечер…

Как одиноко, как пусто на душе!

Как тягостен день, и как не хочется возвращаться в унылый дом, где нет ни любимого, ни детей, ни добрых, милых родителей. Пусто и одиноко. И как страшно оставаться наедине с собой.

Их не ждешь – но почему-то именно в такие безысходные вечера тебя все чаще обступают вопросы: отчего все так скверно? Где взять силы на то, чтобы и дальше шагать по жизни, продолжая лицемерить и совершать свои маленькие подлости? Ради чего вообще стоит жить?

Вот, она вернулась домой после пустого тягостного дня, попила чаю с вишневым вареньем, выкурила традиционную вечернюю сигарету, посмотрела по телевизору кино (как всегда, ерунда несусветная: погони, драки без всякого смысла, вперемежку с эротическими сценками) и улеглась спать.

Она лежала на тахте и долго не могла уснуть… Побаливала голова… В груди, казалось, застыл камень. И на душе было так скверно! И ей вдруг стало так жаль себя, что захотелось реветь, и она действительно заплакала, уткнувшись в подушку.

Ну почему, почему? Отчего так ноет сердце? Что ему нужно, глупому?

Прошел еще один день… Отлетел, как листок календаря… Что принес он ей? Как, зачем прожит?

Медленно «раскручиваются кадры» минувшего дня – усталый мозг заторможено перелопачивает дневную информацию. В ней – не за что уцепиться, нечему всколыхнуть, нет ни одного впечатления, способного озарить душу.

Люси протянула руку к настольной лампе, что стояла на тумбе, в изголовье тахты, нащупала выключатель и нажала на кнопку. Неяркая полоса света упала на лежащую в постели женщину. Свет пробивался сквозь разрез синей кофточки, накинутой на круглый металлический колпак и застегнутой на верхнюю пуговицу.

Перевалившись на бок, Люси опустила руку, пошарила по полу и подняла книгу. Это был роман Сименона. Она начала читать детектив – а мысли ее витали далеко-далеко…

Вот она за прилавком в торговом зале – этакая улыбчивая беззаботная молодка: посмотрите, как ей весело жить!

В зале снуют толпы людей. Красивые лица. Веселые лица. Угрюмые лица. Море, море лиц! И всех их объединяет одно: они ей чужие. Здесь нет никого, с кем можно было бы провести праздник. Ведь праздник – это не то, когда ты приготавливаешь сытный обед к какой-то определенной дате, к тебе в дом приходят гости, вы напиваетесь, наедаетесь до отвала, а потом, когда все уходят, и твои хлопоты почти завершены – ведь надо еще перемыть посуду и прибраться – ты, усталая и безрадостная, заваливаешься спать.

Нет. Праздник – это радость, которую ты можешь разделить с близкими тебе по духу людьми. Это – когда ты спешишь на свидание к любимому человеку. Или читаешь прекрасную книгу. Это чувство, которое ты испытываешь, глядя на своего ребенка…

Люси закрыла глаза, и перед ее сердечными очами вдруг всплыла девочка, шагавшая сегодня утром по классикам с поднятым кверху лицом… По щекам Люси потекли слезы. «За что, Боже! За что?»

Она отшвырнула книгу и обреченно вздохнула. Отбросив край одеяла, спустила ноги с постели, нащупала тапочки, встала, накинула халат и вышла на кухню. Здесь, в обществе дремавшей в клетке канарейки, Люси выпила чашечку чая с медом (говорят, мед хорошо помогает от бессонницы) и, снова вернувшись в комнату, включила свет.

По левую руку от Люси – двуспальная тахта со смятой постелью. Напротив отсвечивает шоколадным блеском стенка импортного мебельного гарнитура. На полках теснятся тома Диккенса, Льва Толстого, Достоевского (сейчас престижно собирать классику). Корешки книг прекрасно гармонируют с полировкой, посуда не уступает литературе: фарфор, фаянс, имеется и хрусталь! У окна, завешанного палевыми гардинами, красуется инкрустированный журнальный столик, и возле него стоят два элегантных кресла. Под лепным потолком висит люстра за полторы тысячи рублей!

Утопая ступнями ног в мягком ворсе, Люси прошлась по толстому ковру и застыла перед резным трюмо.

С зеркальной поверхности на нее смотрела ладная белокурая женщина с красивым холеным лицом. Полные, словно зовущие к поцелуям, губы изогнулись в высокомерной улыбке, темно-синие, с зеленоватым отливом глаза – холодны, как сталь.

Люси убрала со щек шелковистые пряди волос и отбросила их за шею. Взглянула на себя с одной стороны, с другой…

Хороша… Все еще хороша! Кожа до сих пор сохраняет свежесть и белизну (конечно, не как у семнадцатилетней девочки…) хотя шея (увы!) уже слегка заплыла жирком. Чуть пониже мочки уха, на правой щечке, видна пикантная родинка. Люси провела ладонями по груди, по животу, потянулась, как кошка и призывно подмигнула кому-то. Небрежными движениями пальчиков, она развязала пояс халата, отбросила ворот с плеч, отвела руки, как бы готовясь взлететь – и халат бесшумно скользнул к ее ногам, обнажив немножко тяжеловатое тело тридцатилетней женщины. Люси оценивающе осматривала себя с разных сторон.

Переступив халат и любуясь своим отражением в зеркале, она сделала на ковре несколько грациозных танцевальных па, резко подняла колено и, вскинув руки с растопыренными пальцами, круто развернулась. Приняла еще несколько эффектных поз и… из ее горделивых глаз хлынули слезы… Снова в душе ее задули осенние ветра. Уголки губ нервно надломились, изогнулись, как у обиженного ребенка.

Ведь ты же создана для любви! Да стоит тебе только пальчиком поманить – и толпы, толпы мужчин ринуться за тобой!

Разве не видит, разве не понимает она, как они смотрят на нее, как оборачиваются в ее сторону, когда она плывет по улицам города, словно пава! А сегодня вечером, когда она стояла за прилавком магазина, разве не оказывали они ей повышенные знаки внимания? И один из мужчин, со жгучими восточными глазами и чеканным орлиным носом, даже купил у нее безделицу, которая была ему совсем не нужна.

«Боже, какие страсти! – самодовольно подумала тогда Люси. – Прямо как в кино!»

Этот кавказский дон Жуан улыбался ей как кот и расточал обольстительные комплименты, приглашая скоротать вечерок в каком-нибудь уютном кафе, но она горделиво отказала ему.

Так почему же Люси не спится? Отчего она так раздражительна, так зла? Откуда эта осень в душе?

Больше всего ей хотелось забыться, уснуть, но сон не приходит. И вот она, обнаженная, стоит темной ночью перед резным трюмо.

Горькие мысли роятся в белокурой головке…

Бог мой, неужели пройдет еще немного времени, и это прекрасное тело одряхлеет?

Нет, нет! Не может быть! Она не хочет, не желает стареть!

Конечно, она могла бы уступить этому змию-искусителю, закружиться, завертеться с ним в бесшабашном разгуле! Хранить свою честь? Ради чего? Быть верной? Но, простите, кому?

Нет, дело не в том… Просто все это уже давно надоело… нет, опротивело ей!

Как там поется в той старой песенке? «Сегодня с этим, а завтра с третьим?»

Надоело! Надоело замещать чужих жен, чувствовать себя пустышкой в чьих-то бесстыжих руках! Все, все они смотрят на нее как на игрушку, с которой можно поразвлечься и отбросить в сторону, как только она надоест!

Неужели она и в самом деле не может вызывать никаких иных эмоций, кроме животного желания овладеть ею? Неужели она по-настоящему никому не нужна?

Маленькие кулачки гневно взметнулись у зеркала, лицо исказила гримаса отчаяния и полудетской мольбы.

«Все мужики – скоты! – злобно подумала Люси. – Подлые твари. У них у всех лишь одно на уме!»

В ту ночь ей так хотелось хотя бы капельку простого человеческого тепла.

4

Если на свете и существуют сказки, то эта ночь, несомненно, была ночью из сказки.

Волшебная майская ночь!

В воздухе разлита свежесть пробудившейся весны, акации еще не отцвели, и звездное небо казалось таким бездонным!

Дощатый забор отбрасывал черную тень. Ей стало зябко, и он накинул ей пиджак на плечи. В кронах деревьев шелестел ветер, из дома Мари долетали звуки музыки, а в окнах двигались тени танцующих пар.

Он стоял перед ней в белоснежной рубахе, немного осмелевший от выпитого вина и ее благосклонных улыбок. Потом музыка смолкла, зазвенела гитара, и Мари запела песенку приятным звонким голосом:

Мой милый мальчик, к чему грустить?
Ведь нас, девчонок, нельзя любить
Сегодня с этим, а завтра с третьим,
И так проходит вся молодая жизнь.

Там, у забора, он впервые поцеловал ее, и теперь воспоминание об этом поцелуе жгло ее сердце.

Вскоре он сделал ей предложение. Она честно призналась ему, что он уже не сумеет стать для нее первым мужчиной. Но он сказал, что любит ее и что «это» – не имеет значения.

Прошло несколько недель после свадьбы, и она стала изменять ему.

Зачем она это делала? Зачем? Тогда она не задумывалась об этом. Просто полагала, что каждый, если он только не дурак, волен устраивать свою жизнь так, как сам того желает.

Наверное, он чувствовал, что она ему неверна, хотя доказательств у него не было – ведь она так ловко заметала следы!

А последнее время ему все хотелось ребенка. Но она сказала: «Нет. Пока молодые – надо пожить для себя».

Потом стало поздно. Случилось так, что она уже не смогла рожать. Он ушел от нее. Поначалу она не слишком-то горевала. (Подумаешь, какой-то электришка, зарплата мизер, и со стороны никакого навара. Да стоит ей только ногой топнуть – и у нее в ногах будут валяться еще и не такие тузы!)

И вот теперь ей все чаще вспоминались разные мелочи из той, ушедшей жизни. Раньше она никогда не думала, что так может быть. Что эти мелочи, пустячки, которым она не придавала значения и которые, казалось, были напрочь забыты ею, могут вдруг так отчетливо выступить из мрака забвения и растревожить ее.

Это случалось в самые неожиданные минуты. На нее могло «накатить», когда она смотрела на играющих детей, или вдруг слышала знакомую песенку из «тех» времен. Это случалось, когда она проводила время с каким-то мужчиной… Он целовал ее, а она вдруг посмотрит на него пустыми равнодушными глазами, и на душе станет так тяжко…

Вдруг вспомнится, как однажды они с Валеркой сидели в своем уютном гнездышке, обняв друг друга за плечи, а за окном шелестел дождь. И им было так хорошо вместе. Казалось, есть только они на всем белом свете. Все остальное не имело значения. Это было настоящее чувство. Сейчас она ни к кому не испытывает подобных чувств.

А однажды он подарил ей пушистого игрушечного козленочка. Козленочек был таким смешным и хорошеньким. И она так радовалась ему! Совсем как маленькая девочка… Господи, если бы она умела так радоваться теперь!

С тяжелым вздохом перевалившись на бок, Люси зарылась лицом в подушку… Наревевшись, она решила отключиться от тоскливых мыслей и попыталась представить себе коров, пасущихся на лугу. Сперва – одну, потом – вторую, третью. Так дошла она до восьми коров.

А как они ссорились! Боже, как чудесно они ссорились! Бывало, она упадет на тахту, схватившись рукой за сердце, другая театрально свесится к полу, как плеть. Халатик-то на ней и задерется, обнажив крепкие, молочно-белые ноги. Лежит, соблазнительная и несчастная, и тихо стонет. Муж и запляшет перед ней вприсядку: «Люсенька, девонька ты моя милая, что с тобой, тебе плохо?» В мокрые глазки целует, стакан с валерьяновыми каплями тычет: «На, выпей, мое солнышко, моя красавица, пусть все будет по-твоему, ты только не плачь!»

Как он любил ее! Ах, как он ее любил…. А когда они расставались, была такая трогательная сцена!

Он ей сказал: «Прощай, Люся. Будь счастлива, если можешь».

Она подумала: «Смотри-ка, какой рыцарь! Ей-то чего горевать? Квартира, вещи – все осталось ей».

И вот теперь, в этой долгой, долгой ночи, в ней шевельнулся червь сомнения…

А, может быть, все-таки не стоило себя вести так? Может быть, надо было поступать как-то иначе? Быть не такой воинственной, жестокой? А быть покорной, уступчивой, ЖЕНСТВЕННОЙ? Ах, как это, должно быть, приятно, уметь прощать близкому человеку. Тем более, что и прощать-то, если по совести, нечего. Разве что свое собственное чванство, свои амбиции?

Ах, если бы можно было все вернуть назад! И ту волшебную ночь, когда они стояли у забора, и она кокетничала с ним, а он нашептывал ей на ушко разные ласковые словечки, и тот дождливый осенний вечер…

А что, если бы она стала теперь совсем другой – ласковой, заботливой, нежной? Что, если бы она, гордячка, на коленях поползла бы за ним, только бы он простил, только бы они снова были вместе?

Ведь все, все можно наладить, стоит только захотеть… Взять ребеночка из детдома (а что, многие ведь берут) никогда уже не ссориться (разве это так уж трудно?) жить дружно, весело, любя друг друга…

Как медленно, медленно тянется время! Как тяжело, как тоскливо на сердце!

Где ты, мое прибежище, моя тихая светлая гавань, мой близкий, любимый человек?

Приди, приди к своей глупой, взбалмошной жене! Прости ее, будь милосерд, увидь, как она несчастна, сжалься, сжалься!

Боже, какие глупые мысли лезут в голову в черной ночи!

5

Выйдя из подъезда, Андрей пошел по асфальтированной дорожке. Затем, на какое-то время, скрылся из виду и показался снова уже за верхушками деревьев на троллейбусной остановке.

Этот Андрей – как раз во вкусе Люси: высокий, стройный, с приятной внешностью и мягкими манерами. Когда она проплывала мимо него, плавно покачивая бедрами,– то всегда чувствовала на себе его взгляд. Этот взгляд волновал ее, он впивался ей в спину, в ноги. Но, лишь только она поворачивала голову в его сторону – он тотчас отводил глаза.

«Скромный…» – думала в такие минуты Люси, и непонятно было, чего больше в этой мысли – досады, или удовольствия.

На асфальтированном пятачке – ребячья возня, гам, крики. Женщина в цветастом платке, повязанном поверх бигуди, постукивает о край мусорного ящика перевернутым вверх дном ведром. К остановке подходит троллейбус, и Люси видит, как Андрей входит в заднюю дверь. Стрельнув окурок вниз, она уходит с балкона.

…Наташа стояла у серванта и задумчиво пела: «Ой, дубок, дубок, дубок, скоро Оленьке годок…»

– Ди-ди-ди,— лепетала малышка.

В оранжевой кофточке и желтых ползунках, с большим накладным карманом на груди, она напоминала экзотичную птичку.

«Птичка» стояла, держась пухленькими ручонками за перильца кроватки. Она грозно рычала, выпятив живот и надув губки – требовала, чтобы ее взяли на руки.

– Сейчас, сейчас… Да погоди ты! Ух, какие мы страшные! – сказала мама и строго подняла палец. – Тише, Оля, не реветь – заберет тебя медведь!

А мысли ее – далеко, далеко…

Так как же, все-таки, втиснуть в сервант побольше вещей?

В верхнюю часть, на стеклянные полочки, она поставит посуду – это, конечно, ясно. Две нижние полки уйдут на ползунки, пеленки, распашонки. Еще одну она пустит под занавески, одеяльца и всякую мелочь. Таким образом, размышляет Наташа, если все как следует уплотнить, можно выкроить полочку для журналов – а то вечно они раскиданы, где попало, стеллаж битком набит.

Плавное течение мыслей прерывает звонок, и она слышит, как в прихожей зло лает Тимка.

Отогнав собаку, Наташа отворила дверь, вышла на площадку и увидела перед собой улыбающуюся соседку.

– Здравствуй, Наташечка,– проворковала Люси.

– Здравствуй,– сказала Наташа.

– Наташенька, лапонька,– защебетала Люси, закатывая глаза и притрагиваясь кончиками пальцев ко лбу,– у тебя, случайно, пирамидону не найдется? А то, знаешь, у меня что-то так голова разболелась – прям мочи нет.

– Сейчас посмотрю,– сказала Наташа.

Она приоткрыла дверь.

Тимка, настроенный весьма агрессивно, предостерегающе зарычал и, и едва лишь перед его черноносой мордашкой возникла щель величиной в куриную лапу – с яростным лаем ринулся в бой.

– На место! – закричала Наташа, округляя глаза и отбрасывая Тимку ногой в глубь прихожей.

Она закрыла за собой дверь, оставив на время Люси на площадке. Тимка резво вскочил на ноги, сжался в комочек и, словно стрела, спущенная с тетивы, вновь устремился к двери.

– Ах ты, собака! – гневно воскликнула Наташа, когда песик, виртуозно проскочив мимо ее ног и заливчато лая, стал наскакивать на дверное полотно.

Она оглянулась в поисках подходящего предмета и увидела авоську, висевшую на вешалке. Наташа схватила сетку и, используя ее как плеть, замахнулась на Тимку.

– На место, тебе говорят! Не ясно, что ли?

Но прежде, чем «плеть» успела опуститься на многострадальную Тимкину спину, песик выскользнул из-под удара, отскочил и зарычал. Наташа надвигалась на него, грозно помахивая авоськой.

– Сейчас я тебя убью,– пообещала она Тимке.

Песик не поверил. Продолжая сердито ворчать, он внимательно глядел на хозяйку черными бусинками глаз, однако, видя, что дело принимает нешуточный оборот, опустил уши, угодливо изогнул спину и попятился на подгибающихся лапах. Наташа распахнула перед ним дверь в ванную: милости просим! Посматривая на Наташу сбоку вверх и елозя по полу животом, Тимка нехотя отступал. Наташа нетерпеливо притопнула: «Ну!» и замахнулась на собачку авоськой. Тонко взвизгнув, песик опустил мордочку, завилял хвостом и юркнул в дверь. Наташа закрыла ее и впустила Люси в прихожую.

– Проходи,– сказала она соседке. – Я его заперла.

С медовой улыбочкой на устах, Люси сделала несколько шагов и остановилась, чтобы снять тапочки. Наташа зашла в комнату. Идя следом за ней, Люси услышала глухое ворчание в ванной и зашипела в ответ: «Ах, ты, придуренная! Чтоб ты сдохла, сволочь такая! Гав, гав!»

Заглянув в комнату, она увидела, что соседка стоит у стола, склонившись над шкатулкой. В кроватке сидел ребенок и теребил пальчиками красную ленту. Люси приветливо заулыбалась, зацокала языком:

– Ах мы, такие манюнечки, тьфу тьфу! Ах мы, такие красотулечки, тьфу тьфу! А как нас зовут? Что, испугались незнакомой тети?

Восхищенно поплевывая через левое плечо и прихлопывая в ладони, Люси на цыпочках вплывала в комнату. При ее появлении лицо Оленьки задрожало, губки горько изогнулись и затряслись. Дитя закричало. Наташа подскочила к ребенку и, взяв его на руки, прижала к груди. Обвив ручонками мамину шею, Оленька судорожно всхлипывала, и из ее глаз градом катились слезы. Люси умильно всплеснула руками:

– Ах, какие мы пугливые! А сколько вам годиков? Один? Два?

Покрывшись пунцовыми пятнами, Оленька истерически закричала.

– Ах, мы такие красотулечеки! – радостно воскликнула Люси. – Что, еще не знаем, сколько нам годиков?

– Люся… пойди, пожалуйста, пока на кухню,– сказала Наташа. – Я сейчас приду.

Люси всплеснула руками:

– Все, все! Тетя уходит! Тетя уходит!

Жеманно улыбаясь, она попятилась к порогу, а глаза ее так и «стреляла» по сторонам: на зеленые обои, старенький телевизор, самодельный стеллаж для книг и, конечно же, на только что купленный сервант.

Одарив, напоследок, Оленьку улыбкой (от которой с той едва не случился нервный припадок) Люси ретировалась в коридор. Заслышав ее шаги, Тимка грозно зарычал из ванной, давая знать, что он на страже.

– Сиди, дурак,– тихо проворчала Люси,– и не гавкай.

На кухне – ничего выдающегося: стены почти голые, гарнитурчик местного производства… Мрак! За столом сидит пацан и уплетает за обе щеки бутерброд с вареной колбасой. Люси дружески заулыбалась, подмигнула пацану:

– Ну, как дела, казак?

– Нормально,– хмуро ответил пацан.

Ему показалось, что улыбка у соседки была фальшивой. Люси присела на стул.

– И сколько же тебе лет?

– Семь.

– В школу ходишь?

– Нет,– сказал мальчишка. – Осенью пойду.

– А мамке помогаешь?

– Помогаю.

– А как?

Мальчуган сдвинул плечами:

– Да так… За сестрой присматриваю… Хожу в магазин.

– Ну, молодец? Ай, молодец! – похвалила Люси. – А невеста у тебя уже есть?

– Нет,– сказал мальчик.

– Почему?

– Рано еще.

– А папка мамку обижает? – спросила Люси, заговорщицки прищуривая глаз.

– Дима! – долетел из комнаты голос Наташи.

Мальчик ушел на зов матери, так и не утолив жгучего любопытства тети. Было слышно, как, всхлипывая, успокаивается Оленька и как Наташа говорит сыну: «Я сейчас приду. А ты посмотри за дитем».

Вскоре Наташа пришла на кухню и протянула скучающей соседке упаковку пирамидона:

– Вот, возьми.

– Ну что ты! Что ты! – Люси вскочила со стула, замахала руками. – Мне ж только таблеточку! Одну таблеточку!

– Бери, бери,– сказала Наташа. – У меня еще есть.

– Ну, спасибо, спасибо, Наташенька…– заворковала Люси, пряча таблетки в карман халата.– А вы что, сервантик купили?

– Да.

– Красивый! Ой, красивый! – Люси восторженно прихлопнула в ладони. – Наверное, импортный?

– Нет, советский.

– Да? Ты смотри… И не скажешь!

Из комнаты долетел строгий голое Димы: «Тише, Оля, не реветь, заберет тебя медведь!»

– И сколько ж дали?

– Сто тридцать.

– Ты посмотри! И не дорого! Ха-рошая вещь… Наверное, но блату достали? – Люси хитро подмигнула.

– Нет,– сказала Наташа. – Андрей в комиссионке купил.

Соседка одобрительно закивала:

– Молодцы! Умнички! Можно и пеленочки сложить, и распашоночки… – ее губы как-то странно задрожали. – Как раз то, что вам надо!

Из соседней комнаты доносился голос мальчишки:

Тили-тили-тили-бом!

Загорелся кошкин дом!

– А где же Андрей? – поинтересовалась Люси.

– На работу ушел,– сказала Наташа.

Бежит курица с ведром,

А за нею, во весь дух,

С помелом бежит петух.

– А что ж у него за работа такая? – спросила Люси.

– Да по ремонту квартир.

Бом, бом…

– Так он же у тебя, вроде, инженером работал? – сказала Люси с недоумевающим видом.

– Да. Главным сварщиком завода! – гордо сказала Наташа. – А теперь вот ушел…

– Что ж так? – Люси сокрушенно вздохнула. – Ведь инженер – это, как-никак, не какой-нибудь там маляришко?

– Зарплата маленькая.

– И сколько?

– Сто тридцать.

– Ай-яй! Кошмар! Кошмар! – сочувственно запела Люси.– Да разве ж на такие деньги сейчас прожить можно? Сейчас же на базаре десяток яичек семьдесят копеек стоит!

– Вот и мой то же директору говорит,– поддалась на разговор Наташа. – Или, мол, повышайте зарплату – или я ухожу. Уж директор перед ним и так и сяк! Чуть ли не на коленях ползал! Потерпи, дорогой, вот будем в следующем году штатное расписание пересматривать – тогда и тебе что-нибудь подкинем, а пока ничем помочь не могу. А мой – нет, и баста! У меня, говорит, семья, и мне надо ее кормить!

– И что же теперь? – осведомилась Люси. – Нормально получает?

– Да,– простодушно брякнула Наташа.

– И сколько?

– Когда как… Когда триста, когда четыреста. А бывает, что даже и пятьсот!

– Ты погляди! Молодец! – Люси обрадовано прихлопнула в ладони. – Но все-таки, наверное, и устает, бедняжечка?

– Конечно! – не подозревая подвоха, сказала Наташа. – В особенности в первое время. Бывало, как придет с работы – так и валится, как сноп, на кровать. Ни рук, ни ног с непривычки не чует.

– Ай-яй! Ай-яй! Вот бедненький! Вот бедненький! Так он что же, и по вечерам у тебя работает? – вкрадчиво осведомилась Люси, лукаво поблескивая глазами.

– Да.

Соседка двусмысленно заулыбалась.

– Так много заказов?

– Очень много,– серьезно сказала Наташа. – Руки-то него золотые.

– Ну да, ну да… И допоздна, поди, задерживается?

– Бывает, что и допоздна.

– А, может быть, он там того… – Люси с игривой улыбочкой повертела в воздухе пальцами,– с какой-нибудь молодухой шухры-мухры водит? Ведь знаешь, какие сейчас молодицы? Мужикам сами на шею цепляются. А мужику-то что? Увидел красивые коленки, и позабыл обо всем на свете – и про жену, и про детей.

– Нет, мой не такой,– сказала Наташа с улыбкой.– Я своему верю.

Люси с сомнением покачала головой:

– Смотри! Ой, подруга, смотри! Как бы потом не пришлось локти кусать – да поздно будет! Я своему, дуреха такая, тоже верила, как святому. А потом осталась у разбитого корыта. И я тебе скажу так: мужики все одинаковы. Все! И твой, если на то пошло, тоже такой.

– Какой такой?

– А вот такой. Тебе-то, небось, наплел, что пошел на работу? А сам-то того… тю-тю! Умотал к Мари.

– К какой Мари? – опешила Наташа.

– Да так… Ничего потаскушечка… – не без удовольствия разъяснила Люси. — Рыжеволосая, кудрявая, двадцать шесть лет. Уж нее этих мужиков было-перебыло! Но с твоим-то, говорят, у нее серьезно.

– Да кто ж такое говорит, о господи!

– А все болтают. Уже весь дом, как улей, гудит. А ты что, и правда не знала? Ай-яй! Ай-яй! Да что с тобой, Наташечка? Ой, что с тобой?

Люси злорадно улыбнулась, но тут же поспешила скромно опустить ресницы, скрыть пляшущие в глазах оголтелыми чертиками огоньки. Мягкими, кошачьими шажками она подскочила к соседке, бережно подхватила ее под локоть.

– Да что с тобой, Наташенька, родная? Ты что, и впрямь ничего не знала? – Люси с хорошо разыгранным сожалением прикрыла ладошкой рот. – Ай-яй! Что ж это я натворила, а? Что ж я такое натворила! Но я то хотела как лучше. Ведь я то думала, ты и сама все знаешь. Об этом же все знают, все жужжат!

Наташа нащупала рукой край стола. Она была бледна и у нее подгибались колени.

– Тебе что, плохо? Может, выпьешь водички? – услужливо предложила Люси.

– Не надо.

– Сейчас, сейчас,– Люси взяла со стола стакан и возбужденно кинулась к водопроводному крану.

– И вечно я со своим дурным языком влезу! – набирая воду в стакан, болтала она. – И надо ж мне было взять, да и ляпнуть такое! Но я ведь хотела как лучше! Хотела помочь тебе по-соседски, предостеречь! Ведь ты мне так нравишься, Наташенька, так нравишься! Нет, честное слово! Ты знаешь, я в тебя просто влюблена! Такая ж комашечка! Такая же золушка! Вечно сумки с базара тянет! В доме всегда все выстирано, выглажено! Все для мужа, для деток старается!

Не в силах более сдерживать буйной радости, Люси чмокнула соседку в щеку:

– На, зайка, выпей!

Наташа отрицательно качнула головой. Казалось, ей только что выстрелили в грудь из пистолета.

– Ну, выпей, золотая моя, выпей! – упрашивала Люси.

– Не надо.

– Вот мужики, а? Вот сволочи! – с наслаждением болтала Люси,– Двое деточек, так хорошо жили! – И променять жену на какую-то тварь! Не знаю как ты – а я бы ни за что не простила.

Она все еще держала стакан в протянутой руке.

– Ой, зайка, ой! – на ее лице вдруг как бы промелькнул след от неприятной догадки. – Ты ж только не подумай! Ты, может быть, думаешь, я вру? Так я сама видела! Своими собственными глазами. У меня-то балкон угловой, мне с балкона все, как в бинокль видно. Подкатили синие «Жигули», твой-то в них и шмыгнул. А за рулем Мари сидела. Да я и адрес ее могу тебе дать, как раз застукаешь, голубков, на горяченьком!

– Ладно, Люся! – застонала Наташа. – Иди! Прошу тебя! Уходи!

– Да что ж так сердце рвать? – удивленно повела плечами соседка. – И! Да и не стоят они того, кобели проклятые? Погоди, еще придет, на коленях ползать будет. У шалав-то как не хорошо – а дома лучше. Вот, выпей, золотая моя, а?

– О, Боже! – застонала Наташа. – Неужели тебе все это приносит удовольствие?

– Ну, что ты, что ты! Я же понимаю. Я все понимаю. Ладно, бегу,– Люси игриво подтолкнула локтем в бок соседку. – Бегу! Считай, что меня уже тут нет! Испарилась! И не бери в голову: перемелется – мука будет. Ага. Ну, так я полетела. А-то у меня на плите борщ кипит,– зачем-то еще раз солгала она.

6

Отчего-то припомнился далекий вечер… Улица Суворова. Смелые декольте обнажают загорелые спины, потертые джинсы соперничают с вечерними платьями. Округлые женские плечи освещены приглушенным блеском неоновых ламп…

Осанистая, длинноногая, неотразимо красивая, Люси шагает в пестрой толпе гуляющей молодежи, ловя восхищенные взгляды парней. В этот вечер красавицу ждут сразу в трех местах. Один вздыхатель нетерпеливо прохаживается у башни с часами. Прошло уже сорок минут – а ее все нет. Второй прогуливается у кинотеатра «Украина». Он меняет подружек, как перчатки, придерживаясь твердого правила: никогда не ожидать девчонку, как бы хороша она ни была, более пяти минут. И вот, несмотря на свои принципы, он поджидает Люси уже битых полчаса.

А вон и третий!

Он нервно топчется у кафе «Дружба», то и дело поглядывая на часы!

Не ждите, парни, свою мадонну! Сегодня она не придет ни к одному из вас!

Что ей ваши волнения, вздохи, если она опьянена вниманием многим? Все, все вы должны пасть к ее ногам!

Но куда направляет свои стопы эта белокурая королева? Ради чего (или, быть может, кого?) она пренебрегла всеми вами? Где она, девушка ваших юношеских грез?

Старый городской парк… Сгустились сумерки, на танцплощадке музыка играет. Она стоит неподалеку от эстрады, где собирается самая цветущая молодежь.

Успех – невероятный! От приглашений нет отбоя. И Люси хочется, чтобы танцы никогда не кончались, чтобы она была свободна, молода и красива всю жизнь.

В полночь Люси стоит у калитки своего дома с молоденьким курсантом мореходного училища. Он нежно держит ее руку в своей руке и, осмелев, срывает с ее прекрасных губ робкий поцелуй.

Сколько уж лет прошло, Господи! А, кажется, будто все это было только вчера, что не было этих грустных двенадцати лет, и она до сих пор помнит, как горели той ночью звезды, и как празднично было у нее на душе.

Где ты теперь, тот далекий курсант в синей бескозырке? На каких качает тебя морях? Помнишь ли ты юную девушку, и ее глаза, сиявшие той ночью, словно звезды?

Мама говорила (Господи, тогда еще была жива мама!) «Люся, не дури! Попался хороший парень – встречайся. Смотря, будешь крутить хвостом – останешься у разбитого корыта». А она лишь смеялась в ответ: «Чтобы потом выскочить замуж? Стирать пеленки? Мыть полы? Фи!» Лишь только попади в это колесо – и прощай все: воля, веселье, танцы! А что взамен? А, мама? Что?

Придет, среди ночи, пьяный муж, даст тебе кулаком в ухо и завалится спать на чистую постель в грязных ботинках. А утром ты ползи на карачках на работу, и улыбайся соседям жалкой вымученной улыбкой, чтобы они, не дай бог, не догадались, как ты несчастна, а детям рассказывай, что папа – хороший! И это называется – жить для семьи?

Ну, нет! Благодарю покорно! Пока молодая, красивая – надо пожить для себя. Горшки, пеленки, распашонки,– они ведь никуда не уйдут.

Она жаждет блеска, веселья. И чтобы вокруг нее, как мотыльки, кружили мальчики…

Люси тяжко всхлипнула, обнимая подушку, и вдруг отчетливо услышала детский крик: «Это наше? Это нам привезли?»

Кто это кричит? Ах, да… Соседям привезли сервант…

Она поднялась с тахты, накинула халат на плечи и вышла на балкон.

Черная безлунная ночь…

«Какой сервант, Господи! – подумала Люси.– Что это я, с ума схожу?»

Шепчущая, одинокая тишина… Из углов выползают неясные тени, во мраке затаились лохматые бесы; одиночество скользкой змеей вползло в грудь, стало сосать сердце.

Нет, нет! Все нормально! Все в полном ажуре! Просто нервы развинтились… Она переутомилась, закисла в четырех стенах. Конечно! Просто надо переменить обстановку, почаще бывать на людях! Быть может, поехать куда-нибудь по турпутевке? А что? Это идея! Ей нужна смена впечатлений, вот в чем вся суть! За чем же дело стало? Деньги у нее есть, отпуск на подходе! Все просто! Она раздобудет путевку – и укатит в Сочи. И там пройдет все – и эта одуряющая головная боль, и эта тяжесть в груди. Эти черные минуты – они пройдут, ведь все проходит! Надо только уметь переждать, пережить эту черную полосу. Она еще встретит своего… ну, пусть не принца, а просто человека, обыкновенного прагматичного человека…

За ее спиной зашелестел тихий, словно дуновение ветерка, голос:

– Люся… Люся…

«А? Муж пришел? – встрепенулась Люси. – Пришел! Зовет!»

Она порывисто обернулась. По ее щекам катились слезы.

«Пришел! Слава тебе, господи, пришел!»

Люси бросилась в прихожую. Но в ней не было никого.