Нити любви

Окончив рассказ, Конфета начал задавать вопросы. А вопросов накопилось великое множество, и комиссар старался не упустить возможности собрать побольше информации.

Прежде всего, как он попал в этот мир? Ведь он лез по лестнице, сам не зная куда!

– Позволь не согласиться с этим, – возразил ему мастер Тэн. – У тебя была цель. Тебя вело к ней твое сердце. Ты хотел помочь маленькой девочке – и потому ты здесь.

– Где это – здесь?

– На планете Тэц, в созвездии Медузы. Как и твоя Земля, она является одним из вариантов или, если хочешь, отражением некой основы.

Конфеткин искривил губы и сосредоточенно нахмурил лоб:

– Какой основы?

Хозяин дома развел руки так, словно он держал в своих ладонях невидимый шар:

– Видишь ли, есть некий прообраз мира, созданный Творцом. Это – сердцевина всего сущего. От нее отпочковалось несколько ветвей, на которых и произросли все остальные миры. Все они вышли из одной и той же точки. И в каждом присутствует некая сердцевина, некое священное ядро первозданного мира, не тронутое временем и неподвластное никаким искажениям. Без этого вечного, священного ядра все остальные миры уже давно бы развалились. Это – основа. Понятно?

– Но почему же, – с некоторым недоумением сдвинул плечами комиссар, – все эти миры пошли такими различными путями?

– Погоди, – мастер Тэн приподнял руку. – Не спеши. Это – особая тема. Сейчас я даю лишь упрощенную схему, некий предварительный набросок. Все эти понятия полны таких тайн, что их невозможно раскрыть в краткой беседе… Так вот, наши миры являются всевозможными вариантами развития этого первозданного мира. И, поскольку все они развились из единого семени, то все они подчинены одним и тем же законам. Идея ясна?

– Ну… В общих чертах…

– И Человек носит в себе все эти миры.

Конфета округлил глаза:

– Как – все миры? И где же это он их носит?

– В сердце.

По тому, каким тоном были произнесены эти слова, комиссар заключил, что в них сокрыт какой-то очень важный смысл. Мастер Тэн стал объяснять:

– У каждого человека, как и у всякой планеты, есть некое ядро, в котором теплится неугасимый свет. Он сокрыт за сокровенной дверью, связующей его с Творцом мира. За этой дверью обитает его дух, который и является источником самой жизни. Однако у многих людей эта обитель жизни окутана столь черным и вязким облаком зла и лжи, что сквозь неё свет почти не пробивается. У некоторых облака эти стали похожи на окостеневшую корку, или на грубый нарост. У таких людей сердца как бы каменеют, становятся тяжелыми, злобными и угрюмыми. Они не могут видеть истин в небесном свете, ибо сидят в кромешной тьме, хотя и почитают, в своей гордыне, себя мудрее всех остальных. Такие люди подобны слепым змеям…

– Как госпожа Кривогорбатова?

– Точно! Каково сердце – таков и человек. Запомни это. Все помышления человека, все его идеи зарождаются у него в сердце. На все, на все смотри сердечными очами!

На ветвях плодовых деревьев защебетали птички. Дул легкий ветерок, и Конфеткин видел, как цветы на тонких стебельках согласно кивают ему своими прекрасными головками, совсем как живые.

– Итак, всякий человек связан невидимыми нитями с множеством миров, – наставлял мастер Тэн. – Добрый человек находится в связи со светлыми силами, а злой – с темными. У некоторых связь с высшими мирами прервана, и они способны взирать лишь вниз, на свою грязь. Такое положение вещей мы наблюдаем повсеместно – как тут, в созвездии Медузы, так и в твоем мире. Законы Творца, на которых зиждется все сущее, универсальны. И, тем не менее, сами его миры полны неповторимых вариаций. Их можно сравнить с разнообразными картинам художника, нарисованных с помощью одних и тех же красок.

Комиссар помотал головой.

– Что-то неясно? – спросил мастер Тэн, глядя на своего гостя умными ласковыми глазами.

– Трудно сказать так слету… – Конфеткин ощупал пальцами пустоту, словно в ней был заключен некий предмет. – Этот мир… Он так изменчив, так текуч и многолик… Мне кажется, я оказался в некой волшебной сказке. Но разве может такое быть? Как может живой человек оказаться в сказке, сочиненной кем-то незнаемым? И если Господь сотворил весь этот фантастический мир, то знает ли он, что произойдет со мной в следующий миг?

На это мастер Тэн ответил:

– Истина открывается не сразу. И лишь тем, кто упорно ищет ее. Тебе предстоит пройти трудный путь, прежде чем ты сможешь получить ответы на свои вопросы.

Комиссар вскинул на Учителя золотистые брови:

– Хорошо! Но объясните мне, хотя бы, как я попал сюда? Откуда взялась эта звёздная лестница?

Мудрый наставник, с невольной улыбкой на устах, залюбовался сидящим перед ним рыцарем.

Как он, однако, чист, светел и юн! Какая жажда познания истины горит в этом ясном блистающем взоре!

Он отверз уста для ответа:

– Если говорить кратко, не вдаваясь в детали, то дело обстоит так. Внутри каждого человека существуют некие переключатели, или регистры – назови их, как хочешь. Так вот, когда ты поднялся с кровати, а затем вышел на крышу своего дома, нужный регистр был уже переключен. Ты вошел в сферу нашего мира, нашего неба и наших звезд! До него невозможно долететь с твоей планеты и на космическом корабле. Но путями духа попасть возможно!

– И кто же переключил во мне этот регистр?

– Ты сам… С помощью друзей твоего сердца.

– Я знаю их?

– По крайней мере, одного из них ты видишь сейчас перед собой.

Комиссар смущенно потупился:

– А есть и другие?

– Да. И их очень много. Они не раз помогали тебе в трудных случаях, оставаясь незримыми.

– Кто же они?

– Такие же странники, как и ты… Ведь все мы странники на дорогах Вселенной.

– Странно всё это, – сказал Конфеткин.

– Что именно?

– То, что я не могу увидеть своих друзей.

– А разве Оленька или ее отец сейчас тебя видят? А ведь ты их друг. И ты трудишься ради них, не так ли?

– М-мм… Пожалуй…

– Каждый идет своим путем, – сказал мастер Тэн. – Но наступит час, и вы встретитесь.

– Где?

– Неважно где. Неважно, на какой планете. Важно, что между вами существует незримая связь. Вы находитесь в одной сфере Любви. Эта сфера не имеет границ, и она проходит через наши сердца. Миры наши разнообразны, и различные сферы любви охватывают лишь круг родственных душ. Вот где тайна! Вот загадка! На этой-то тайне и зиждется все мироздание.

Мастер Тэн сложил перед собой на столе руки рамочкой, и погрузился в молчание. Его лучистый взгляд проникал в нечто невидимое, непостижимое.

Но вот он поднял руку и произнес:

– Смотри… сейчас мы сидим с тобой за этим столом и ведем мирную беседу. Ты видишь это заходящее солнце, – учитель простер руку к синим небесам, – эти холмы, эти цветы. Ведь так?

– Ну, так, – согласно кивнул комиссар.

– Ты слышишь мой голос, ты осязаешь этот стол, скамью и все остальное? И у тебя не закрадывается никаких сомнений в реальности происходящего?

– Нет.

– Ведь это же не сон, не сказка, верно? Если хочешь, встань и пощупай меня.

Конфеткин сдвинул плечами:

– Зачем это?

– Чтобы убедиться в том, что никаких иллюзий нет. Что это – не подмена. Все – по-настоящему, без обмана.

– Так я и без того вижу, что все по-настоящему, – усмехнулся Конфета. – Ведь вы ж – не приведение, не призрак. А уж госпожа Кривогорбатова с её казематами, точно мне не приснились!

– Вот как? А если я скажу тебе, что сейчас, в этот самый момент, ты мирно спишь в своей кровати у себя дома?

– Ага! – лицо комиссара расплылось в широкой мальчишеской улыбке. – Я сплю. И вижу цветные сны!

– Не сны, – сказал учитель. – Это – реальность. Просто твой дух пребывает в ином, как у вас принято говорить, измерении. В настоящий момент ты находишься сразу в двух пластах бытия. И здесь, и там… Но там ты лишь слабый отблеск того, что является твоей сутью.

– И в чём же моя суть?

– А разве ты сам не видишь этого? Ты – рыцарь. Защитник всех слабых и униженных. На золотой тропе проявилась твоя сокровенная сущность.

– Так вот, значит, оно что!? – промолвил Конфеткин, с задумчивым видом потирая переносицу. – А я-то думаю, откуда на мне эти доспехи, и этот меч…

– Это – достояние твоего духа. Сейчас твой образ соответствует твоему существу.

– Выходит, на этой тропе через реку каждый принимает свой истинный облик? И эти жнецы, и музыкант в дубовой роще, и все жители вашей деревни в точности такие, кем они являются на самом деле?

– Истинно так. В наших краях образ человека таков, каковы его качества. Прикинуться кем-то другим здесь невозможно. И если каким-то чудом тут объявился бы некий злодей – все сразу же ясно увидели бы это по его облику.

– Расскажите-ка мне еще что-нибудь о вашей планете? – попросил комиссар. – Какова она? Чем отличается от нашей Земли?

Учитель задержал на своем госте светлый дружелюбный взгляд. То, что он намеревался сообщить ему, должно было прозвучать как некая выдумка…

– В наших городах (как, впрочем, и в ваших) Творцом засеяны все вместе – и люди добрые, и злые, – сказал мастер Тэн. – Но у вас после смерти каждый человек уходит туда, где при жизни лежало его сердце. У нас же смерти вовсе нет.

– То-есть, как это, «нет?» – опешил Конфеткин.

– А так, – мастер Тэн развел руки. – Нетушки! Смерть – это неестественное состояние для живых созданий. И она присутствует далеко не во всех мирах.

– Значит, у вас тут не умирают?

– В вашем, в земном смысле слова – нет. Когда человек достигает определенной фазы своего бытия, он просто уходит в иные края, преображаясь в пути. Добрый человек идет через Великую реку по тропе, сотканной из золотого эфира (и ты уже прошел этот путь). Или прилетает в нашу обитель на воздушной ладье, или спускается с облаков на оранжевых нитях… Путей много.

– А злой человек?

– Те, кто творил зло, уезжают на поселения в Железном Змие.

– А что это такое – Железный Змий?

– Ну, это как бы аналог вашего поезда.

– И куда же он везет своих пассажиров?

– В края, соответствующие творимому ими злу. Одни поселяются в болотистых местностях, насыщенных ядовитыми испарениями. Другие рыскают, подобно диким зверям, в глухих лесных чащобах. Иные обитают в глубоких провалах, расселинах и оврагах, наполненных смрадными нечистотами. Почти под каждым пригорком, под каждой кочкой или камнем там найдется лазейка, уводящая в подземные катакомбы, пещеры и норы – подальше от света, который становится для этих существ невыносим. Встречаются в этих областях и полуразрушенные хижины, находящиеся в мерзостном запустении. Злословие, драки, кражи и истязания более слабых – вот чем наполнена жизнь этих жалких уродцев. Правят ими всевозможные чародеи, завистники и перевертыши… Человеку с благородным сердцем невыносимо оставаться там и на минуту! И никто из нас не отправится в эти погибельные места без особой на то нужды.

Комиссар вскинул на мастера Тэна свои рыжеватые брови:

– И, тем не менее, мне предстоит сделать это, не так ли? Ведь Оленькин медвежонок спрятан именно там? А то, что показала мне госпожа Кривогорбатова – пустая приманка?

– Твоя проницательность делает тебе честь, – ответил мастер Тэн. – Да, медвежонок находится в стране Тьмы. Но если ты чувствуешь, что не готов к грядущим испытаниям – скажи об этом сразу.

– Ну, уж нет, – с решительным видом возразил комиссар. – Я взялся за это дело! И я обязан довести его до конца!

Мастер Тэн помолчал, как бы взвешивая слова светлого рыцаря. Затем сказал:

– Тогда слушай внимательно. Ты отправишься в Страну Тьмы завтра с зарей. Я дам тебе в провожатые Лолиту. Без проводника дорогу тебе не найти. Лолита доведет тебя до границы Долины Видений. А дальше пойдешь один.

На лицо учителя как будто набежала легкая облачная тень:

– Не скрою: это – очень опасное дело. В стране Мрака легко угодить в ловушку, расставленную слугами тьмы. Поэтому ты должен хорошенько уяснить, в чем твоя сила.

– И в чем же она?

– В том, что ты – Воин Света! Семя могучего, древнего народа. Ты всегда должен помнить об этом, где бы ты ни был. Иначе станешь, подобен сухой ветке, отломанной от великого древа Жизни. И в какие бы глубокие провалы тьмы ты не угодил – не забывай об этом никогда.

Конфеткин призадумался над словами учителя.

Когда-то – неизвестно, когда – он уже слышал нечто подобное… Где это было? В какие времена, в каком царстве-государстве?

Смутное, неуловимое чувство утраченной прародины шевельнулось в нем. Оно являлось к нему и раньше – в неясных снах, в туманных мальчишеских грезах, когда Конфеткин ощущал себя светлым воином великого народа. Чувство это пробуждалось в его душе при чтении старинных былин и русских народных сказок… И вот теперь он как бы попал в некий пласт бытия, в точности соответствующий его душевному строю. И хотя раньше он и не подозревал о существовании этого удивительного мира – здесь, тем не менее, все было своим, узнаваемым, родным.

– Взгляни на себя! – зазвенел властный голос мастера Тэна.

Учитель провел рукой в воздухе, очерчивая ладонью овальный полукруг, и перед сидящим на скамье комиссаром возникло большое зеркало. В нем он увидел могучего воина в золотистых доспехах, стоящего во весь рост.

Густые каштановые волосы роскошными волнами ниспадали на его богатырские плечи из-под остроконечного шлема, какие носили в глубокой древности русские витязи. Прекрасное лицо дышало непоколебимой энергией и мужеством. Оно было полно невинного детского очарования и прямодушия. Огромные лучистые глаза сверкали подобно огненным звездам.

При виде этого былинного героя у Конфеткина стиснулось сердце от умиления и восторга. Какое неземное благородство! Какая притягательная сила духа оживляла эти девственно-чистые черты лица! и… и он с величайшим изумлением узнал в этом могучем воине самого себя!

– Вот таким я увидел тебя на крыше твоего дома, – торжественно-набатным голосом произнес учитель. – Я видел твои колебания, я чувствовал твой страх перед неизвестностью и головокружительной высотой. Но ты преодолел его! Неужто теперь ты склонишь голову перед змеей Кривогорбатовой и ее злобной ратью, и станешь их покорным холуем?

– Ну, нет! – с жаром откликнулся Конфеткин. – Не бывать этому никогда!

– Помни же о данном тобою обете. Помни о том, кто есть ты, и кто есть они. Будь непреклонен в борьбе. Знай, что для Кривогорбатовой и ее бесов нет большей радости, чем завербовать светлого воина в свои ряды; они обязательно попытаются тебя совратить. Не позволяй им сделать это!

Слова мастера Тэна падали в душу Конфеткина, подобно неким божественным зернам. В свое время они дадут свои всходы. Настанет час, когда со всех сторон его окутает тьма, но эти вещие слова, непостижимым для него образом, будут светить, в его душе, подобно некой неугасимой лампаде.

Учитель взмахнул рукой – и зеркало исчезло.

– Выходит, вы с самого начала знали обо мне?!

– Иначе я не был бы мастером.

– Мастером чего?

– Узнаешь… В свое время.

Ладно, потом разберемся, решил комиссар. Он спросил:

– Но почему я оказался в застенках у этой злобной змеи? Отчего не попал прямиком к вам? Ведь наши души… родственны, не так ли?

Произнося эти слова, он запнулся и покраснел – это уже походило на признание в любви! Мастер Тэн отлично подметил смущение рыцаря, но виду не подал.

– Так угодно было проведению. Оно показало тебе лица твоих врагов. И испытало твое сердце перед грядущей битвой.

Они помолчали, размышляя каждый о чем-то своем, заповедном…

– Видишь ли, силы тьмы постоянно дышат лютой злобой ко всему доброму и прекрасному. Они плетут козни всем добрым людям, и когда ты, несмотря на все их происки, все же начал свой путь в небеса – они попытались сбросить тебя вниз. Увидев, что это не удалось, они повисли на тебе стопудовыми гирями…

– А вы протянули мне руку помощи, не так ли?

Догадка эта мелькнула у комиссара, еще когда он, здороваясь с мастером Тэном, увидел знак солнца на его руке.

Учитель ответил с веселой смешинкой в очах:

– Да уж больно эти чертяки на тебя насели!

– Но почему же я не увидел их?

– Потому что ты – ещё пока не мастер.

– А вас?

– Ну… Мне не хотелось проявляться раньше срока.

– Но руку-то я вашу видел?

– А как же иначе ты смог бы протянуть мне свою?

– Да, – задумчиво молвил комиссар. – Выходит, вы можете летать по воздуху, становиться невидимым, прозревать иные миры… И даже не знаю, что еще? И как это у вас все получается?

– Не в этом суть, – сказал учитель.

– А в чем?

– В твоем сердце. Летать по воздуху, становиться невидимыми могут и слуги тьмы. Но если нет любви в твоем сердце – все это пустое.

Продолжение 12 Дети мастера Тэна

Дождь не переставал. Он шел и шел – мелкий, противный осенний дождь. А они все стояли и спорили.

– Не могу я, понимаете, не могу-у! – отказывался Михаил – Мне Тамара Игнатьевна совсем другое задание дала!

Но мастер не отставал:

– Какое задание?

– Дру-го-е,– четко, по слогам, пояснил Михаил.

– А именно?

– А не все ль равно?

– Вот елки-моталки. Опять двадцать пять!

– Ну, за продуктами, за продуктами для столовой ехать надо! Что еще?

– А то,– сказал Литвинов, приставляя ребро ладони к горлу,– что мне Кудрявцев – во как нужен!

– Ну, а я-то тут при чем? – сказал шофер.– Вы же руководитель? Вот и руководите…

Желая избежать пристального взгляда Николая Васильевича, он посмотрел на заводской забор. Затем перевел взгляд на небо. Оно было сплошь затянуто тучами.

– Да ты что, дорогой? – удивленно молвил Литвинов. – Ай, молодец! Ты зарплату за что получаешь?

– А вы? – усмехнулся Малышев.– Вы за что получаете? А ведь у вас, небось, зарплата поболе, чем у меня?

Литвинов снял очки и с озабоченным видом протер стекла фалангами толстых волосатых пальцев. Все эти пререкания напоминали ему песенку про попа и собаку. Песенка, как известно, не имела конца.

– Тэк-с… – раздумчиво произнес Литвинов, взвешивая в уме, что же ему предпринять с зарвавшимся шофером: посадить в карцер, или сразу повести на расстрел.

– Да вы поймите! – вскричал Михаил, видя, что дело принимает нешуточный оборот и в запальчивости постукивая себя кулаком по груди.– Поймите же вы, наконец! Я бы рад! Рад всей душой! Но – не имею права! Ведь если я не поеду за продуктами для столовой – меня Тамара Игнатьевна живьем съест.

– Да сколько тут мотнуться? – усмехнулся Литвинов, поглядывая на часы. – Успеешь еще и за продуктами.

– А если не успею?

– Обязан успеть,– твердо заявило начальство.– Обязан! Понимаешь?

Шофер воздел руки к небесам:

– А вы поглядите, погода, какая! Кругом слякоть, грязь… Как начнешь разыскивать этого Кудрявцева – точно, где-нибудь, засядешь.

– Да там дорога, как на Кремлевской площади! – уверенно забасил Литвинов.– Нигде ни бугорка, ни колдобинки. Хоть парад принимай!

– Знаем мы эти парады… К тому же у меня мотор барахлит. И бензина в баке кот наплакал.

– Что еще?

– А то, что я на таком драндулете вообще ездить не должен!

– Тэк-с… – резюмировало начальство. – Тэк-с… выходит, производство клинкера и цемента тебя не волнует? Или как прикажешь тебя понимать?

– Но я же вам русским языком объясняю! – взвился Малышев и, на этот раз, даже постучал себя пальцем по лбу. – Машина в технически неисправном состоянии! Неужели не ясно! А вдруг меня, это самое, ГАИ остановит?

– Значит, надо ехать так, чтобы не остановило. Ведь ты же водитель экстракласса. Должен все ходы и выходы знать!

Михаил вынул из внутреннего кармана пиджака расческу и стал зачесывать ото лба к затылку русые волосы. У него был длинный нос с горбинкой и светлые глаза.

– Ну, а если все-таки остановит? А? Что тогда? Тогда вы все останетесь в сторонке, а я – отвечай?

– Ну, хорошо,– сказал Литвинов, хитро прищуривая глаз. – А как же ты, в таком случае, за продуктами ехать собираешься?

На устах Малышева шевельнулась саркастическая улыбка:

– Попробуй не поехать! Вы что, Тамары Игнатьевны не знаете?

– Вот как! – мастер озабоченно поскреб свой выпуклый лоб. – Так, так… Выходит, Тамара Игнатьевна для тебя начальник, а я – нет?

Действительно, тут было над чем поразмыслить. Николай Васильевич в глубокой задумчивости выпятил нижнюю губу.

– Начальник! – вскипел Михаил. – И вы начальник, и Тамара Игнатьевна начальник! Куда ни плюнь – кругом одни начальники! И все только требуют, это самое, когда им что-нибудь нужно! А помощи – никакой!

Шофер сложил губы трубочкой, продул звенья расчески и, демонстративно отвернувшись от Литвинова, сунул расческу в карман пиджака.

«И чего я панькаюсь с этим шоферюгой? – подумал Литвинов. – Вот собачья работа…

С козырька крылечка жидкими струйками стекала вода. Сквозь дождевую пелену было видно, как к заводским воротам шагает механик Копейкин. За ним лениво шествовали слесари в робах. В другом конце заводского двора медленно вращалась печь обжига клинкера. Еще одна печь стояла неподвижно.

– Н-да… – с тяжким вздохом проронил мастер и ковырнул носком стоптанного сапога по облупившейся стене. – Наверное, все-таки придется написать на тебя докладную…

– Ну и пишите!

– А ты как думал? Что мы тут с тобой в бирюльки играть будем? Н-нет, дорогой! Тут тебе, елки-моталки, не детский сад!

Михаил сунул руки в карманы брюк, и с подчеркнуто независимым видом, стал наблюдать за Копейкиным. Присев на корточки, механик отвинчивал какую-то мудреную гайку. Вокруг него, в ленивых позах застыли слесари. Малышев принялся пересчитывать их… Эге! Ну и дела! Семь здоровенных лбов изнывают от безделья над головой механика! Впрочем, если приплюсовать к ним и самого Малышева, теперь за работой Копейкина наблюдало уже восемь человек.

– Да я же понимаю! Я все прекрасно понимаю! – вдруг сочувственно загудел Литвинов, и на плечо Михаила легла тяжелая натруженная рука. – Кому охота мотаться по такой грязюке. Не лучше ли стоять на крылечке и вешать лапшу на уши старому глупому мастеру? Зарплата-то идет? – Литвинов понимающе подмигнул шоферу. – Но надо, Михаил Георгиевич! Понимаешь? Надо! Ты только войди в мое положение! У меня без кранового – полнейший завал. Сейчас ты – ключевая фигура. Даже главнее директора! От твоей инициативы, от твоей разворотливости – зависит все!

– А кто войдет в мое положение? – спросил Михаил. – А? Кто? Разве мои проблемы кого-нибудь интересуют?

– Конечно, интересуют!

– Кого?

– Меня.

– Вас? – Малышев недоверчиво заулыбался.

– А ты как думал? – не моргнув глазом, сказал мастер. – Еще как интересуют! Вон вчера ночью, понимаешь, я до половины третьего не спал. Все думал: как же это так, елки-моталки? Это ж у Малышева аккумулятор ни к едрене фене не годился! И масло из картера ручьями льет. И как же, думаю, он до сих пор умудряется ездить на такой колымаге?

– Издеваетесь?

Литвинов удивленно вскинул брови:

– Боже упаси!

– Конечно, вам легко рассуждать… А покрутили бы, как я, эту чертову крутилку…

– Сочувствую, родной, сочувствую!

– Домой приходишь – рук не чуешь… – посетовал на свою нелегкую шоферскую судьбинушку Михаил. – А Тамаре Игнатьевне все кажется, будто водители байдаки бьют.

– А вот погоди, будет у директора планерка – мы ей перцу зададим,– пообещал Литвинов. – Мы ее, едрена корень, научим, как шоферов уважать!

Он по-приятельски обнял Михаила за плечи:

– Так что, двинули?

– А что Тамара Игнатьевна скажет?

– Да я с ней все согласую!

– А если не согласуете? Что тогда?

– Ну, тьфу ты ну ты, ей богу! Я же тебе слово даю!

– Хм-м… Слово,– шофер скептически заулыбался. – Знаю я ваше слово…

– Давай, родной, давай! Время не терпит!

Достав из кармана фуфайки блокнот, Литвинов размашисто написал в нем адрес Кудрявцева. Затем вырвал листок:

– Вот, держи. И давай договоримся так,– он озабоченно взглянул на часы. – К обеду ты привозишь на завод Кудрявцева – живого или мертвого. А остальное меня не волнует.

– Так вас же здесь никого ничего не волнует,– охотно согласился с ним Михаил. – Вы ж только знаете, когда зарплату получать.

– Задача ясна?

– Мне-то ясна…

– Вот и чудесно. Давай, двигай!

– Если мотор заведется…

– Давай езжай, ядрена корень! И меньше говори!

– Так я ж и так молчу, как рыба!

– Постой, куда ты?

– Сейчас, это самое, приду… Вот только водички попью.

Малышев неторопливо вошел в здание. Через открытую дверь Литвинов видел, как он шагал по коридору и как затем скрылся в бытовке. Прошло несколько минут — шофер все не выходил. Копейкин по-прежнему крутил гайки; один из рабочих макнул кисть в банку с краской и задумчиво положил на стрелу шлагбаума мазок грязно-канареечного цвета.

Он сделал шаг назад и оглядел стрелу. Михаил все еще пил воду… Или он уже начал полоскать горло? Во всяком случае, решил Литвинов, за это время можно было выпить бочку воды. Чувствуя, что начинает заводиться, он направился в бытовку, и в это время Малышев показался в коридоре.

– Ну что, напился?

– А! Разве тут напьешься,– сказал Михаил, выходя на крылечко. – Вода какая-то ржавая, невкусная… Вот у моей теще в Белых Криницах вода – так это вода! Чистая свежая, как слезинка! Пьешь – и пить хочется!

Он приклеился плечом к дверному косяку, и Литвинову стало ясно, что шофер может простоять в этой позе до конца смены.

– А у моего свояка – вы знаете, он в Новокаменке живет,– повел Малышев неторопливый обстоятельный рассказ,– вода какая-то горьковатая и красноватая на цвет… Соли там в ней, что ли, какие-то? Говорят, у них там чехи хотели пив завод построить, так…

Мастер нетерпеливо взметнул руку:

– Кончай, родной! Кончай травить эту баланду! Давай, двигай! И чем шнель – тем гуд!

Облапив Малышева за плечи, он потянул его к автобусу. Шофер плелся за ним с энтузиазмом рака, вытягиваемого из норы. Прежде чем сесть в кабину, он вразвалочку описал петлю вокруг машины, хмуро постучал носком туфля по скатам, проверяя, хорошо ли накачены колеса. Затем взялся за ручку дверцы и предостерегающе поднял палец вверх:

– Но только учтите: вы потом сами отвечать будете, если Тамара Игнатьевна, это самое, тявкать начнет!

– Хорошо, дорогой. Договорились. Давай, двигай!

Недовольно покряхтывая, Малышев влез в кабину. К его удивлению, мотор завелся с пол-оборота. Из кабины высунулась голова шофера. Рядом с ней вновь возник торчащий кверху палец:

– Имейте в виду: ради вас я иду на преступление!

– Иди, дорогой, иди!

Наконец автобус стронулся с места. Выполнив нехитрый маневр, машина остановилась у открытых ворот. Теперь следовало поднять шлагбаум. Не прошло и четверти часа, как эта сложная инженерно-техническая задача, под руководством многоопытного Копейкина, была успешно разрешена. Автобус, несмотря на неблагоприятные погодные условия (моросящий дождик и тучки на небе) вышел в рейс.

Глава вторая
Розыски Кудрявцева

С правой руки потянулся темный дощатый забор родного завода. По левой стороне, насколько хватал глаз, простиралась городская свалка. Над свалкой, в мутно-сером дождливом мареве, реяли вороны. Тут и там вились дымки костров и между ними сновали темные фигуры с клюками, внося некоторое оживление в угрюмый пейзаж.

Километра через три пошли известковые карьеры.

Петляя среди холмов и котлованов, Михаил добрался до первой улочки Северного поселка, застроенного, в основном, саманными домиками и оказался на улице Овражной. Отсюда ему следовало свернуть на Булыжную, однако Михаил, погруженный в свои невеселые думы, прогазовал мимо.

Он выехал Некрасова. Теперь Михаил катил по широкой асфальтированной дороге, мысленно дискутируя с мастером и неизменно выходя победителем в их заочном споре. Было даже удивительно, какие ясные, неоспоримые аргументы приводил он отсутствующему мастеру, доказывая, что имел полное право никуда не ехать! Минут через десять,– когда Литвинов, побежденный этими аргументами, уже, так сказать, лежал на лопатках, Малышев вырулил на улицу 200 лет Херсону. Ехать по ней – одно удовольствие. Вот только шансов найти Булыжную в этом районе было не больше, чем Париж на Аляске. Впрочем, сейчас голова шофера была забита другим.

Надо, надо было стоять на своем до упора! И не поддаваться ни на какие уговоры!

Чем дальше ехал Михаил, тем больше он утверждался в своей правоте.

Наконец он выехал на кольцо, от которого разбегались три луча дорог. Один вел на Николаев, другой – к центру города, а третий уходил на Северный поселок, откуда, собственно, и прибыл Михаил. Трасса Херсон – Николаев образовывала кривую, наподобие брошенной петли лассо, и со стороны тротуара тянулся каменный забор, над которым возвышалось огромных размеров панно, прикрепленное, для надежности, к металлическим фермам массой не менее трех тонн. С многометрового холста сановито, и вместе с тем ласково, взирал широкоплечий мужчина с могучей грудью и густыми черными бровями. Его маршальский китель венчали пять звезд Героя Советского Союза. Широким жестом руки Леонид Ильич указывал транспорту путь к центру города.

«Мама родная! – изумился Малышев. – И как же это меня сюда занесло!»

Он поехал в обратном направлении. Позади осталась улица 200 лет Херсону, затем Некрасова… По обе стороны скверной дороги потянулись частные строения. На углу Булыжной Малышев уже издали увидел худощавую женщину в бордовой кофточке. Повернув голову набок, она пристально смотрела на приближающийся автобус. В одной руке у нее чернел нераскрытый зонт, в другой была сумочка красного цвета. Не доезжая до перекрестка, Малышев включил сигнал поворота и сбросил скорость. В тот же миг женщина решительно двинулась наперерез.

Шла она без суеты, высоко поднимая ноги в черных чулках и осторожно ставя их на землю по одной линии, с носка на пятку, как канатоходец над ареной цирка. При этом женщина не забывала балансировать зонтом и сумкой. Одним глазом она смотрела себе под ноги, как курица, на рассыпанное по земле зерно. Другой глаз был нацелен на автобус.

Резко, до отказа, надавил Малышев на педаль тормоза. Машина юзом проползла оставшиеся до камикадзе метры. Женщина в бордовой кофточке невозмутимо вышла из-под капота. Малышев свирепо распахнул дверцу; голос его загремел, как полковая труба:

– Куда вы прете, это самое? Вам что, жить надоело? Задавлю как лягушку – и квакнуть не успеете!

Раздосадовано плюнув ей вслед, Михаил яростно хлопнул дверцей и рванул с места с таким расчетом, чтобы посильней обдать грязью эту сумасшедшую, из-за которой он едва не угодил в скверную историю. Вышло неплохо. И, несколько успокоившись, он свернул на Булыжную.

Тишина и покой – как в добрые патриархальные времена… Большая лужа раскинулась меж почерневших заборов. За ней выгуливается свора собак. Нигде не видать ни единой человеческой души. Глядя на эту благодать, Михаил был готов поклясться, что по утрам тут слышится голосистое пение петухов, а в луже находят себе пристанище свиньи и утки.

«Вот тебе и Кремлевская площадь! – подумалось ему. – В самый раз для приема парадов.

Без всякого энтузиазма взирал он на грязевые хляби. В них утопала глубокая разбитая колея, уводящая в лужу. Из лужи – Малышев был уверен в этом на все сто процентов – выбраться ему не удастся. Скрипя сердце, он поехал вперед… И оказался прав!

* * *

Он угрюмо созерцал осенний пейзаж…

Ай, болван! Ай, глупец! Дожить до 37 лет – и быть таким лопухом!

Ну, и что теперь прикажете делать? Как отсюда выбираться?

Он дал передний ход, дал задний ход… Побуксовал, побуксовал, да и засел, как ожидал, еще сильней.

Он безнадежно опустил руки на руль, сгорбился, словно старик…

Нет, так ему ни за что не выбраться из этой трясины – это ясно, как божий день. Так стоит ли заниматься тем, что не имеет ни малейшего смысла? Ведь для этого надо быть просто бараном!

Придя к такому заключению, Михаил газанул еще разок, надеясь, что, авось, ему все-таки удастся, вопреки всем доводам рассудка, каким-то чудом выехать из лужи. Чуда, однако, не случилось.

Автомобиль с яростным ревом штурмовал грязевые хляби, когда к луже неторопливо приблизился человек в темно-синем костюме. Из расстегнутого пиджака незнакомца вываливалось округлое брюшко в белой рубахе, и это придавало ему некоторое сходство с пингвином. Впечатление солидности и чувства собственной значимости отлично подчеркивалось широкими очками, шляпой и галстуком.

– Стой! Стой! – хрипловатым голосом выкрикнул мужчина, взметнув руку. – Да что ж ты делаешь, дурила! Ты что, сметану хочешь взбить?

С гласными у него дела обстояли еще так сяк, но вот согласные, в особенности звонкие, давались ему с превеликим трудом.

Выбрасывая из-под колес комья грязи, автобус с лязгом рванул вперед. Не дотянув до края лужи совсем немного, он откатился к исходному рубежу. Белогрудый в сердцах махнул рукой и весьма рискованно покачнулся:

– Назад! Назад сдавай! Понял? А потом переключай на первую и жми на всю железку!

Снова взвыл двигатель, и Малышев с сосредоточенным, как у летчика во время боя, лицом, бросил машину вперед.

Привлеченный надрывным воем мотора, из калитки ближайшего дома вышел еще один мужчина. На ногах у него болтались боты, выкроенные из резиновых сапог. Понаблюдав за буксовавшим автобусом, человек в ботах подошел к луже и поднял руку. Малышев выглянул из кабины.

– Ну что, застрял? – спросил мужчина, доброжелательно улыбаясь.

Он стоял метрах в трех от открытой дверцы, смешно растопырив короткие косолапые ноги. Его плешивый лоб окаймляли седые волосики.

– Да,– сказал Малышев. – Засел.

– Ничего,– утешил его человек в ботах. – Не ты первый – не ты последний…

Михаил злобно захлопнул дверцу. Плешивый вновь поднял руку. Малышев высунулся из кабины.

– Так у тебя ничего не получится,– сказал человек в ботах.– Обожди.

Он пошел к дому. Минут через пять Михаил увидел, как из калитки высовывается конец бревна; затем показалась уже знакомая ему голова и, наконец, возник весь человек в ботах. Он нес бревно, обхватив его, словно артиллерийский снаряд.

– Под правое колесо клади,– распорядился белогрудый. – Под то, что сзади.

Человек в ботах подмостил бревно под ближайшее к нему левое колесо. Белогрудый консультант неодобрительно качнул полями фетровой шляпы:

– Под правое! Под правое класть надо было!

– Благодарю за ценный совет,– улыбнулся человек в ботах.

Затем обратился к Малышеву:

– Сейчас я еще чего-нибудь подыщу.

На этот раз он вынес горбыль и подложил его под другое колесо.

Под громкие выкрики белогрудого «Давай, давай!» и «Пошел, пошел!» автобус выехал из лужи. Малышев открыл дверцу и сказал человеку в ботах, благодарно прижимая руку к груди:

– Спасибо! Большое вам спасибо! Если бы не вы – я бы тут еще долго загорал.

– Ничего, ничего,– великодушно заметил ему на это белогрудый, скромно принимая слова благодарности на свой счет.– Все мы должны помогать друг другу. А если в следующий раз со мной стрясется, какая-нибудь беда – ты же меня выручишь?

– Обязательно,– пообещал Малышев.

– Все правильно,– словоохотливо сказал консультант. – Сегодня я тебе помог, а завтра – ты мне. Так?

По всему было видно, что он нуждается в собеседнике.

– Ты клапана погляди,– сказал человек в ботах. – По-моему, у тебя клапана стучат.

– И проверь кольца,– вставил белогрудый назидательным тоном. – Вишь, как у тебя масло из выхлопной трубы гонит?

Выслушав еще несколько мудрых рекомендаций, Малышев спросил:

– А вы не подскажете, где тут сорок пятый номер?

– А кто там живет? – уточнил консультант.

– Кудрявцев.

– Так это Колька, что ли? – спросил человек в ботах.

– Сам ты Колька! Колька – это же Тимохин!

Он с чрезвычайно умным видом спросил у Малышева:

– А где он работает?

– На цементном заводе.

– Крановщиком?

– Да.

– А! Ну, так это же Гришка! Его ж вся Булыжная знает! Он как закеросинит – так и играет на баяне вальс «На сопках Манчжурии».

– И часто этот вальс на вашей улице звучит? – поинтересовался Михаил.

– Да каждый день. Вчера, я слышал, с вечера звучал. Позавчера тоже звучал. А сегодня, кажись, было тихо: наверное, Гришки дома не было. Но ты не беспокойся, к вечеру вальс зазвучит. Уж ты не сомневайся.

– Да я не сомневаюсь.

– А у тебя к нему шо, дело есть?

– Ну да.

– Сурьезное?

– Серьезней не бывает.

– Тогда слушай сюда. Его не слушай,– он пренебрежительно махнул рукой на человека в ботах. – Слушай внимательно, чего я буду тебе говорить. Значит так… Поедешь вперед… один, два… Да, проедешь два квартала… И на углу увидишь почтовые ящики. А наискосок – синяя калитка. Это и есть дом керосинщика. Ты понял?

– Так точно.

– Заходи к нему прямо во двор. Смело заходи. У них собака на привязи. А то они могут и не услышать. Ты понял?

– Понял.

– Не, я вижу, ты все-таки еще, как следует, не понял. Давай-ка я тебе еще разок растолкую…

Минут через пять Малышев уже стучался в калитку Керосинщика. Ленивым басом залаяла собака, но со двора никто не выходил. Михаил постучал вновь – и с прежним результатом. Он приоткрыл калитку и заглянул во двор.

Кривая цементированная дорожка вела к домику, обмазанному глиной. Домик был похож на мазанки шевченковских времен – подобные хатынки Михаилу доводилось видеть на картинках, иллюстрирующих рассказы о тяжкой жизни крепостных крестьян.

Видя, что на его стук никто не выходит, шофер поднял с земли камень и забарабанил им в металлические ворота. Подняли лай все окрестные собаки – но это было все, чего он смог достичь.

«Да что они там, повымирали все, что ли?»

Малышев опять забарабанил в ворота. Результат тот же. Он уже решил уходить, когда во дворе показалась женщина. На ее плечи была накинута болоньевая куртка стального цвета. Еще издали Михаил заметил, что женщина беременна. Рядом с ней, держась за руку, шел белобрысый мальчуган. Женщина подошла к калитке, и Малышев увидел, что ее лицо покрыто коричневыми пятнами.

– Здравствуйте,– вежливо заговорил с ней Михаил. – Кудрявцев здесь проживает?

– Здеся,– ответила женщина, настороженно косясь на шофера.

– Он дома?

– Нету.

На ее лице он приметил какое-то растерянное выражение.

– А где же он? – испытующе глядя на женщину, спросил Малышев.

– Да вот, как ушел вчера помогать куму крышу крыть – так до сих пор и нету. А вы кто будете?

– С завода. Скажите, а он что, не знает, что ему на работе нужно быть? У нас там без кранового пол участка стоит. Мастер бегает, это самое, как ошпаренный.

Под пристальным взглядом шофера женщина смутилась.

– Да, знает. Все он знает, подлец! – сказала она и всхлипнула. – Уж и ума не приложу, что с ним делать,– почему-то пожаловалась она Михаилу, горестно покачивая головой. – Каждый божий день пьяный!

Она утерла с глаз набежавшую слезу и доверчиво взглянула на Михаила, ища сочувствия.

– Уж как он заявится на работе, вы его там, на собрании пропесочьте! Что ж ты, дескать, босяк, делаешь? У тебя же двое детишек растет, жена скоро рожать будет!

У нее были очень красивые глаза. И измученное пятнистое лицо.

– Хорошо, хорошо, пропесочим,– пообещал Михаил и улыбнулся. – Пропесочим, это самое, вы не волнуйтесь.

– Вы его там припугните,– попросила Гришкина жена. – Выгоним, скажите, такой сякой, по статье!

– Ладно,– пообещал Михаил. – Припугнем… уж мы, это самое, ему перцу зададим! А ты, сорванец, чего к мамкиной ноге липнешь? – он взъерошил волосы на голове у ребенка. – Старшой?

Глаза женщины потеплели.

– Старшой! Виталей зовут.

Они потолковали еще немного. Михаил узнал адрес кума и направился к автобусу. По пути он обернулся. Он увидел кусок выцветшей черепичной крыши, с которой капала вода. Женщина стояла у открытой калитки, провожая его взглядом. «Э-хе-хе! – почему-то подумалось Михаилу. – Эх вы, жены керосинщиков! И сколько же вас, горемычных, на матушке-Руси!»

Дом кума он разыскал без особых затруднений. На стук в калитку вновь вышла жена. Из разговора с ней Михаилу удалось выяснить, что вчера мужчины весь вечер «квасили» в сарае, а поутру пошли в магазин за сигаретами, и больше не возвращались. Поблагодарив за информацию, Малышев сел за руль и включил зажигание.

Двигатель не заводился.

Очень скоро стало ясно, что без применения грубой мускульной силы тут не обойтись. Он вооружился ручкой для прокрутки колен вала. Ему пришлось изрядно-таки попотеть, прежде чем эта чертова колымага зафырчала.

Глава третья
Человек из лужи

Если уж неприятности начались – они так и прут косяком, и как ты ни старайся выправить положение к лучшему, все равно выйдет только хуже. Эту закономерность Малышев подметил давно. И в тот день он нашел ей еще одно подтверждение.

Желая как можно скорее возвратиться на завод, Михаил избрал самый короткий, как он полагал, путь. Но не всегда короткий путь является кратчайшим.

Не поедь Малышев этой дорогой – и с ним не приключилось бы той нелепой истории, которая, увы, с ним все-таки приключилась. Вполне возможно – и даже весьма вероятно – что на другой дороге с ним стряслась бы другая нелепая история, ибо всякого рода нелепые истории так и сыпались на его бедную головушку в тот ненастный осенний день. И, в таком случае, наш рассказ пошел бы совсем по-другому. Но на том пути, который избрал наш герой, с ним случилось вот что.

Приближаясь к одному из перекрестков, Малышев увидел у обочины лужу. В ней не было ничего примечательного. Кроме, разве что, какого-то темного пятна. Что это было за пятно? Этой загадки Малышев поначалу разрешить не мог, но по мере приближения к луже становилось все более очевидным, что в ней лежит нечто в форме креста.

Притормозив возле лужи, Михаил выглянул из кабины. Теперь стало ясно, что в ней лежит не нечто, а некто. И причем этот некто был существом мужского пола.

Это существо лежало на спине, разметав руки по сторонам. Вода обрамляла его голову с откинутыми назад длинными спутанными волосами, как серая мраморная плита рожу сатира на древнем горельефе. Судя по тому, что вода едва достигала мочек ушей незнакомца, лужа была неглубока.

Михаил вышел из автобуса.

Уж не Кудрявцев ли это, мелькнуло в его голове.

Сходство с крановщиком было несомненным: то же зверское, испитое лицо. Те же густые длинные патлы…

Выбирая места посуше, шофер двинулся в обход лужи. Остановившись, он приподнялся на носки и приставил ко лбу ладонь козырьком.

Лицо незнакомца было ужасным.

Впалые, заросшие густой щетиною щеки… Нос длинный, с горбинкой, похожий на птичий клюв. Под глазами виднелись синяки. Лоб был покрыт ссадинами и запекшейся кровью. На тощей шее прорисовывался острый кадык.

Малышев задумчиво почесал за ухом. Нет, все-таки это был не Кудрявцев. Вне всяких сомнений, он тоже станет таким. Но для этого ему надо еще «покеросинить» годик-другой.

Между тем, человек в луже не подавал никаких признаков жизни, и Малышева вдруг кольнула неприятная мысль: а уж не мертв ли он? Но в этот миг кадык на горле у незнакомца пришел в движение и стало ясно, что он жив.

Погода тем временем не прояснялась. С хмурого неба сыпал мелкий, точно просеянный сквозь сито, дождь, и безликие дома по обе стороны дороги казались как бы смазанными водяной кисеей.

Изгибаясь под тяжестью авоськи, мимо проковыляла женщина в бурой куртке. Ее вид яснее всяких слов свидетельствовал о том, что она к этому человеку в луже не имеет никакого отношения.

Разумеется, не имела к нему отношения и девушка в розовом плаще, скорым шагом двигавшаяся ей навстречу. Она посмотрела на человека в луже так, словно у нее вместо глаз были стеклянные шары.

«Да, попал мужик в переплет! – сочувственно подумал Михаил.– Надо выручать человека».

Приняв такое решение, он направился к телефону-автомату, висевшему на стене Гастронома. Но телефон оказался сломанным, и Малышеву поневоле пришлось пуститься на поиски исправного аппарата. Однако в тот день словно сам черт ставил на его пути препоны: все как-то не клеилось, шло через пень колоду, и самое пустяковое дело вдруг перерастало в трудноразрешимую проблему.

Куда бы ни кинулся Малышев – повсюду телефоны были варварски поломаны, словно по городу прошлась диверсионная группа со спец заданием: крушить кабины, обрывать ручки, разбивать диски, выводя всеми доступными методами средства связи.

С добрых полчаса проколесил Малышев по городу, прежде чем, напал наконец на телефон, способный, несмотря на страшно разболтанный диск, обеспечить связь.

Михаил набрал номер.

После первого же гудка в трубке раздался сухой щелчок и озабоченный женский голос сообщил:

– Скорая двадцать четыре.

– Здравствуйте,– вежливо улыбаясь в трубку, кивнул Михаил. – Я, это самое, вот по какому вопросу… Тут у нас, это самое, на Карбышева, человек лежит… Ему необходима медицинская помощь.

– Что с ним? – спросили из трубки сухим тоном.

– Не знаю. Он лежит без чувств. И у него лоб в крови.

– Пьяный?

– Возможно. Он лежит в луже, я к нему не подходил.

– Он что, ваш родственник?

– Нет.

– А кто?

– Просто человек.

– Звоните в милицию.

– А вдруг ему нужна медицинская помощь? – предположил Малышев.

– Послушайте, гражданин,– теперь голос в трубке зазвенел колокольной медью,– нам некогда по улицам пьяных собирать. Пусть ими милиция занимается. Ясно? А у нас и без того дел хватает.

– Ясно, ясно! – успокаивающе сказал шофер. – Вы не волнуйтесь. А еще вопросик можно?

– Какой вопросик?

– Позвольте узнать вашу фамилию? – ласкающим слух голосом произнес Малышев.

На другом конце провода воцарилось долгое молчание, и Михаил уже начал было подумывать, что связь прервалась, когда настороженный голос спросил:

– А зачем?

– Да так, знаете ли, на всякий случай. А вдруг с этим бедолагой что-нибудь случиться? Например, выяснится, что он умер от сотрясения мозга, или инфаркта, а скорая помощь отказалась ему помочь. Вон у моей теще в Новокаменке был такой случай…

– Минуточку! – прервали Михаила. – А вы уверены, что этому человеку действительно нужна медицинская помощь?

– Нет,– жестко парировал Малышев.– Я, это самое, ни в чем не уверен. Я только констатирую факт: на углу улицы академика Карбышева и Гастронома лежит человек без чувств, с окровавленной головой. А нужна ему медицинская помощь, или нет,– это, на мой взгляд, должны решать специалисты.

– Ладно! – раздраженно рявкнули в трубку. – Ваше сообщение принято Васильковой. 11 часов 28 минут.

Послышались гудки отбоя. Малышев нерешительно переступил с ноги на ногу, почесал за ухом и, для подстраховки, набрал еще один номер. В трубке раздался тягучий бас:

– Милиция.

Малышев робко кашлянул, прочищая горло для предстоящего разговора.

– Добрый вечер… То-есть, я хотел сказать, это самое, доброе утро,– не совсем удачно начал Михаил. – Вы понимаете, тут вот какая катавасия… Еду я, значит, по Карбышева… Гляжу – человек лежит. Лет сорока пяти. Лоб окровавлен. И не шевелится.

Ленивый, с хрипотцой, бас уточнил:

– Пьяный?

– Вероятно. Дело в том, что он лежит в луже, и я к нему близко не подходил.

– И что же вы хотите?

– Что б вы его забрали.

– Проспится – сам дойдет.

Связь прервалась. Малышев выждал с полминуты и снова покрутил болтающийся диск.

– Это опять я,– приветливо сказал Михаил в трубку.

– Кто – я?

– Человек с улицы Карбышева.

– И что дальше?

– Так я насчет того человека в луже… Вы не могли бы к нему подъехать?

– Зачем? Подушку привезти?

– Но он же может простудиться!

– Не порите чепухи,– сказал милиционер. – Такие люди в огне не горят и в воде не тонут. А что такое простуда – им вообще неизвестно.

– Но у него же голова в крови!

– Звоните на скорую.

– Я звонил.

– И что?

– Они сказали, чтобы я позвонил вам.

– Ну, вот вы и позвонили.

– Верно,– согласился Михаил. – Позвонил.

– И теперь, со спокойной совестью, можете ехать дальше.

– А вы подъедете?

– Послушайте, гражданин, а как ваша фамилия?

– А что?

– Назовите вашу фамилию!

– Ну, Малышев, Михаил Георгиевич. А в чем, собственно говоря, дело?

– Где вы работаете?

– На цементном заводе.

– Кем?

– Шофером.

– И кем он вам доводиться?

– Кто?

– Этот тип в луже.

– Ни кем.

– Но вы его знаете?

– Нет.

– Вы уверены в этом?

– Да.

– Ладно. Можете следовать дальше,– разрешил милиционер.

– А Вы подъедете?

– Будет машина – подъедем.

– А если не будет?

На другом конце провода немного помолчали. Потом дежурный сказал так:

– Вот что, гражданин Малышев, езжай-ка ты, братец, своей дорогой, подобру-поздорову, пока мы тебя самого не забрали.

Малышев осторожно повесил трубку на рычаг.

Продолжение 2

Он стоял в четырех шагах от меня – толстый, неуклюжий, с бородавкой под широким приплюснутым носом на флегматичном сонном лице. В настоящий момент ему больше подошла бы ночная рубаха с кружевами и рюшечками. Неплохо смотрелся бы также и колпак с кисточкой. На худой конец, сгодилась бы и пижама.

Но, в любом случае, не заляпанная раствором роба – одежда, как всем известно, более подходящая для активного бодрствования, нежели для безмятежного мирного сна.

Я еще разок окинул взглядом это пугало и, стараясь не выдавать раздражения, вежливо произнес:

– Борис Петрович. Будьте добры, подойдите, пожалуйста, сюда.

Он не шелохнулся – словно и впрямь спал наяву.

– Борис Петрович,– повторил я, не сводя глаз с угрюмого лица штукатура. – Я вас настоятельно прошу, подойдите сюда, вот к этой стене.

Как ни старался я держать себя в руках, но все же произнес эти слова немного резче, чем мне бы этого хотелось. Он вздохнул – так глубоко, как будто собирался нырнуть в воду. И с таким видом, словно уже не собирался выныривать.

Я почувствовал, что начинаю заводиться.

Вообще-то говоря, общение с подобными типами – великолепный тренинг для выработки в себе таких ценных качеств, как хладнокровие и выдержка. Правда, сейчас мне было не до тренинга.

– Борис Петрович! – произнес я звенящим от раздражения голосом. – Вам что, неясна моя просьба?

Он переступил с ноги на ногу и (наконец-то!) стронулся с места!

Пробираясь ко мне со скоростью улитки, Борис Петрович не отрывал хмурого взгляда от пола и, разумеется, был прав: если уж он брался за дело – вокруг оказывалось столько хлама, что немудрено и ноги поломать. Поэтому двигаться следовало с чрезвычайной осторожностью.

Я терпеливо наблюдал, как мой подчиненный лавирует среди разбросанных ведер, кельм, строительных козлов, корыт и бочек. За то время, что он покрывал расстояние в четыре метра, спринтер средней руки мог бы легко пробежать стометровку. Я не заметил, чтобы при этом подошвы его рваных сандалий отрывались от пола. Подобным образом перемещаются по сцене русские красавицы, исполняя народные танцы:

Во поле березонька стояла,
Во поле кудрявая стояла.

Поджидая мастера, я еще разок «стрельнул глазом» по поверхности оштукатуренного им участка кирпичной кладки, хотя особой необходимости в этом и не было. Полоса штукатурки с рваными краями неправильной формы проходила на уровне моей груди и вызывала ассоциации с морем в штормовую погоду. Причем гребни «волн» располагались, таким образом, как если бы ветер дул сразу со всех сторон.

– Ну? И как вы оцениваете свою работу? – спросил я, когда мастер, наконец, добрел до финиша.

Его физиономия как-то кисло перекосилось, и это явилось единственным признаком того, что передо мной стоял не глухонемой. Я мысленно призвал себя к спокойствию.

– Борис Петрович, вы что, не поняли вопроса?

– А шо робота? – глухо проронил мастер, сдвигая плечами. – Робота як робота…

– То есть, вы хотите сказать, что вполне удовлетворены творением своих рук?

Он кивнул утвердительно.

– Так-с… Хорошо… Выходит, вы считаете, что это – нормальная работа высокооплачиваемого специалиста?

– Му-гу…

– Понятно. Ну, а теперь покажите мне, пожалуйста, что вы сделали за сегодняшний день.

Борис Петрович протянул руку к стене, как художник к своему бессмертному творению:

– Вот. Вы же видите.

– Да, вижу! – из моей груди поневоле поползало раздражение. – Вижу! Полтора квадратных метра отвратительной халтуры вместо десяти – качественной штукатурки. То есть в шесть раз меньше нормы. И я хотел бы знать, почему?

Тяжкий, очень тяжкий вздох.

– Так что же, все-таки, вам помешало выполнить норму? И почему такое отвратительное качество?

– Не було… цементу… – промычал мастер, внимательно рассматривая сандалии на своих ногах.

– И куда же он подевался? – поинтересовался я. – Ведь только сегодня утром я завез вам пять мешков?

Борис Петрович вздохнул, и уже собирался поведать мне историю о том, куда подевался цемент, как вдруг на лестнице раздались тяжелые шаги, и в помещение спустился Анатолий Сергеевич Белоусов.

– О, Николай Иванович! – радостно воскликнул Белоусов. – Рад тебя видеть! Привет!

Это был рослый сорокалетний мужчина со смуглым смешливым лицом. Одет он был в бежевые шорты и майку. Головной убор Анатолия Сергеевича напоминал шлемы, в которых щеголяли английские колонизаторы в Индии.

Мы обменялись крепким рукопожатием. На лице моего заказчика сияла веселая весенняя улыбка.

– Послушай, Николай Иванович, ты кого ко мне прислал? – спросил Белоусов. – Я же просил тебя направить простого штукатура, а ты поставил настоящего художника!

Под его насмешливым взглядом, я потупил очи.

– Это что? – спросил Анатолий Сергеевич, указывая на стену. – Сюрреализм? Авангард? Или Поп-арт? Объясните мне, мужики. А то я в этих вопросах не сведущ.

Мой мастер скромно промолчал, и я последовал его примеру.

– Не, мужики, серьезно,– потешался Белоусов. – Вы только не смейтесь надо мной. Я вам честно признаюсь: я в искусстве – баран. Но я думаю так: если это поп-арт – то надо поставить у этой стены обнаженную женщину и рядом – создателя этого интригующего панно с кельмой в руке. А? Нет? Так я не угадал? Это не поп-арт?

– Борис Петрович,– сказал я. – Объясни заказчику, что ты тут наваял.

– А шо я наваяв?– сказал Борис Петрович, с милым простодушием сдвигая плечами. – Робота как робота…

– Ну, ну, не надо скромничать, Борис Петрович! – ободряюще улыбнулся Белоусов. – Не надо! Мы хоть и не знатоки, но все же видим: это – произведение кельмы великого мастера!

Борис Петрович вновь скромно потупил очи, и Белоусов с иронической улыбочкой обратился ко мне:

– Николай Иванович, я вижу, что ты – из лучших побуждений, конечно – привлек сюда незаурядного экспрессиониста… или абстракциониста… ты извини, я в этих тонкостях не секу. Но, тем не менее, я вижу, что перед нами – большой художник. Возможно, даже гений. И, в каком-нибудь музее – там, в Эрмитаже, или в Третьяковке, например – это произведение принесло бы ему большой успех. Но ты ведь знал, что тут не Третьяковская галерея и не Лувр? Конечно, знал! Я объяснял тебе, что это – подсобное помещение для продовольственного магазина? И что тут требуется простая, ровная, непритязательная штукатурка под побелку? И все! Без всяких поползновений на Авангард и Сюрреализм. А тем более – Поп-арт? Знал ты об этом? Прекрасно знал! К тому же смета у нас с тобой уже оговорена, и у меня нет ни возможности, ни – говоря откровенно – слишком большого желания делать финансовые вливания в произведения искусства. Пусть даже когда-то они и принесут мне баснословный доход. А посему, сии художества – со-драть! Сделать скромно, простенько, без всякого авангардизма. Ясно?

– Ясно.

– И помни о сроках!

Разделавшись, таким образом, со мной, Белоусов вновь принялся за сюрреалиста.

– Борис Петрович, я, конечно, понимаю, что у вас, как и любого крупного художника, есть свои профессиональные секреты. И я на них не претендую – боже упаси! Тем более, что я в вашем деле дилетант. Но, тем не менее, не могли бы вы все-таки слегка, так сказать, приоткрыть завесу? Вот я заметил, что простые мастера почему-то всегда начинают штукатурить стены от потолка. Или, случается, от пола. А вы начали прямо с центра. Это что – ваш творческий метод? Или вы действуете по наитию? Сперва наносите, где попало, несколько бесформенных пятен, а затем уже начинаете компоновать вокруг все остальное пространство? По-моему, я где-то читал о такой школе. Постойте, постойте, сейчас вспомню… Кажется, в такой манере работают то ли китайские, то ли японские мастера, и эта техника у них передается из поколения в поколение от отца к сыну. Вы знаете, мужики, я хоть и далек от мира искусства,– щебетал Белоусов,– но, тем не менее, меня всегда интересовало, как рождаются шедевры. Что переживает автор, когда он, казалось бы, без всякой системы, кидает раствор то туда, то сюда? Почему в одном месте у него получаются корявые бугры, а в другом – гадкие поносные потеки? Борис Петрович, поправьте меня, пожалуйста, если я ошибусь, но, по-моему, первым начал работать такими широкими, крупными мазками Рембрандт? А вы, как я вижу, пошли еще дальше: взяли на вооружение мастерок?

И тут Борис Петрович, несмотря на всю свою твердолобость, не выдердал натиска и нервно огрызнулся:

– А потому, шо я говорил Николаю Ивановичу, шо я – не штукатур! Я – мастер по каменным работам. А он взял – и кинул меня на штукатурку!

– Ого! – брови Белоусова удивленно поползли вверх. – Так вы, оказывается, работаете сразу в нескольких направлениях?! Ага… И где же можно увидеть ваши каменные работы?

– У Леонида Павловича,— подсказал я. – Видел забор у его дома?

– Еще бы!

– Бориса Петровича творение!

Белоусов рассмеялся тихим жизнерадостным смехом.

– А я-то думаю, кто же соорудил этот шедевр! Так, оказывается, это вы, Борис Петрович! Ну, поздравляю! Поздравляю! Это, конечно, суперкласс! Кстати, у этого забора уже несколько экскурсий побывало, говорят, скоро начнут билеты продавать. А Леонид Павлович, баран, еще и возникает! Ну, ни фига не шарит человек в искусстве – а еще берется судить. Вот взять, к примеру, Пизанскую башню! Уже сколько веков стоит – и не падает. А какой приток туристов!

– Тоже сравнил! – не согласился я. – Там высота – ого какая!

– А угол наклона? – заспорил Белоусов.– Я тебе так скажу: Пизанской башне еще умыться надо до этого забора! Борис Петрович, под каким углом построен Ваш забор? Я думаю, градусов 75, не меньше? А в отдельных местах и покруче будет, верно? Мне кажется, его можно смело заносить в книгу рекордов Гиннеса. А что? На островах Пасхи есть гигантские статуи, в Индии, железный нержавеющий столб, а у нас – забор Бориса Петровича!

– Между прочим,– заметил я,– это сооружение уже подвигло одного местного поэта на такие стихи:

У забора, кривого и пьяного,
 Мы стояли, как в призрачном сне.
 Твои губы тянулись ко мне.
 Ах, любовь ты моя, окаянная!

– Потому что там земля просела! – выкрикнул мастер. – Вот он и покосился! Я говорил Леониду Павловичу, шо там надо было капитальный фундамент делать – так он меня и слушать не хотел!

Я смерил толстяка насмешливым взглядом.

– Ну, хорошо. С забором ясно,– сказал я. – Там земля просела. А как вы покрасили кабинет Ольги Анатольевны?

– А как я покрасил? – сюрреалист сдвинул плечами.– Нормально покрасил…

– Так он еще и маляр? – подивился Белоусов.

– И маляр, и сварщик, и сантехник-краснодеревщик,– сказал я. – На все руки мастер… Ну, так рассказать Анатолию Сергеевичу?

Мастер снова загрустил.

– В общем, история вышла такая,– сказал я. – Борис Петрович вызвался покрасить кабинет директору музучилища, а она, как раз в это время, сломала себе ногу и попала в больницу. Я смотался к ней, принес гостинец и, взяв грех на душу, подсунул ей акт выполненных работ. Ну, женщина растаяла и подписала. А через недельку эта славная дама выписалась из больницы, вошла, на костылях, в свой кабинет и… снова попала в больницу. На этот раз с сердечным приступом. Так было дело, Борис Петрович?

– Ну, так и что с того? – буркнул мастер. – Если у человека давление подпрыгнуло – я тут при чем?

– А чего же оно подпрыгнуло?– заинтересовался Белоусов.

– Ну, представь себе,– сказал я,– ты входишь, после болезни, к себе в кабинет – и что же видишь? Стены – в мерзких разводах ядовито-зеленого тона. Потолок выдержан в строгих казематно-сиреневых тонах – как для заключенных строго режима. А горчичного цвета филенка, по всей видимости, проведена палкой пьяной обезьяной.

– А я вам что говорил? – ответил на это сюррелалист. – Надо было брать краски у бабок на базаре! А вы допустили промашку и купили в магазине!

– Промашку я допустил, когда принял вас на работу. А потом столько времени канителился с вами. Но сейчас я намерен исправить эту ошибку. Борис Петрович, вы уволены.

– Как! – вскричал Белоусов, округляя глаза. – Терять такого специалиста? А ты не боишься, что его перехватят конкуренты?

– Ну, что ж. Пускай теперь поработает и на их имидж.

Мастер на все руки ухмыльнулся:

– А вы думаете, меня нигде не возьмут? Меня, между прочим, уже в несколько мест приглашали.

Белоусов счел нужным уточнить:

– Так приглашали – или посылали?

– Приглашали,– сказал сюрреалист.

– Ну вот,– сказал я. – Теперь вы можете идти во все эти места.

Мастер призадумался. Он уже сменил множество работ, и когда я впервые взял в руки его трудовую книжку, от всевозможных записей у меня зарябило в глазах.

«И что же помешало вам пустить корни на каком-то одном предприятии?» – спросил я тогда Бориса Петровича.

И тут выяснилось, что в одном месте была маленькая зарплата, и он перешел туда, где больше платят. Но там работа оказалась с вредными условиями, и Борис Петрович подыскал место, где и условия были нормальные, и зарплата приемлемая. Правда, приходилось вкалывать посменно и, ввиду того, что ему был необходим полноценный здоровый сон, он бросил якорь на новом месте. Работенка там была не бей лежачего, причем на берегу моря! Да и деньги платили неплохие. Одна беда: приходилось мотаться по командировкам. Лето мастер еще кое-как продержался у синего моря, а к зиме поднял якорь. Подыскал себе работу спокойную, тихую. И все вроде шло нормально. Кроме одного: слишком неудобный троллейбусный маршрут от его дома до проходной…

– Ладно! Так и быть! – махнув рукой, провозгласил сюрреалист. – Я согласен!

– На что? – спросил я.

– Переделать.

– Что именно?

– Эту стену.

– Не надо,– сказал я.

– Как это не надо? Как не надо? – у Бориса Петровича внезапно проснулась рабочая совесть. – Я напортачил? Я! Значит, я должен и исправлять!

– Не надо ничего исправлять,– сказал я.– Пусть все так и останется.

– И что же это получится? Я нахалтурил – а вы понесете убытки?

– Да.

– И будете искать других людей, платить им дополнительную зарплату?

– Совершенно верно.

– Ну, нет, вы как хотите, а я так не могу! Сейчас же засучу рукава, и сдеру всю эту ахинею. А потом оштукатурю все по новой, да так, что вы только ахнете!

– Мы и так уже ахнули…

– Нет, вы только взгляните на эту порнографию! – кипятился сюрреалист, картинным жестом протягивая руку к стене. – Да мне же самому на нее обидно, противно и больно смотреть!

– Так отвернитесь, и не смотрите.

– Даже и не знаю, что это на меня нашло? – недоумевал мастер, сдвигая плечами. – И вроде же был трезв, как стеклышко! Вы верите мне?

– Нет.

– А я вам докажу.

– Что именно?

– Как я могу работать.

– Мы это и так знаем. Так что доказывайте где-нибудь другом месте.

– Да вы хоть понимаете, что режете меня без ножа? – воззвал к моей совести Борис Петрович. – Что я скажу жене, когда приду домой? Что Николай Иванович попер меня с работы? Тот самый Николай Иванович, которого я так ценю и уважаю!

– Борис Петрович, и вам еще не надоело?

– Что?

– Ломать эту комедию. Вы помните, как в прошлый раз прогуляли пять дней подряд? А потом явились на работу,– жалкий, опухший, с трясущимися руками? И клялись здоровьем своих детей, что это – в последний раз? Ведь было?

– Не отрицаю. Было,– сказал Борис Петрович, прикладывая ладонь к груди.– Но так, чтобы по крупному – я вас еще ни разу не подводил!

Заказчик посмотрел на моего работника с любопытством.

– Борис Петрович, а давайте поговорим с вами на чистоту, а? Вам сколько лет?

Сюрреалист насторожился:

– Ну, тридцать четыре… А шо?

– Вы женаты?

– Ну.

– И сколько же у вас детей?

– Всего? – уточнил штукатур.

– Да.

– Ну, трое…

Насколько было мне известно, от каждой супруги – по ребенку. В сумме, действительно, выходило трое. Причем, все девочки.

– Так что же вы, батенька, до сих пор дурью маетесь, а? – ласковым тоном осведомился Белоусов.

Авангардист помрачнел.

– А ведь пора бы уже, кажется, и взяться за ум. Или все, поезд ушел?

Борис Петрович вперил взгляд в пол.

– А хотите, я расскажу вам всю вашу биографию? – сказал Анатолий Сергеевич с насмешливой улыбкой. – И причем, даже не глядя на вашу трудовую ладонь?

Мастер вздохнул и тупо уставился в стену.

– В школе вы постоянно плелись в хвосте, верно? – сказал Белоусов. – И уже тогда были толстым и ленивым. После восьмилетки, не желая учиться, пошли работать. Ну, до армии с вами еще канителились, а после армии лафа окончилась. Так? И покатились вы, как перекати-поле, из одного места в другое. Кстати, каково ваше наивысшее достижение?

– В смысле? – Борис Петрович приподнял бровь.

– Ну, сколько вы продержались на одном месте больше всего? Год? Полтора?

– Семь месяцев,– сказал я. – Это его личный рекорд.

– И где же он был им установлен?

– На винзаводе,– сказал я, поскольку Борис Петрович хранил угрюмое молчание.

– А что он там делал? Дегустировал вина?

– Ну да. За что и был уволен.

– А потому что там… — начал было сюрреалист.

Белоусов вскинул руку:

– Знаю, батенька! Все знаю! И даже не глядя на вашу ладонь. Потому что там собрались жулики и проходимцы. Вы-то честно вкалывали, верно? А начальство к вам все время придиралось. Вот вы и ушли оттуда. Так?

Борис Петрович снова потускнел. На его лице появилось враждебное выражение.

– Вот видите? Я же экстрасенс! – беззаботно щебетал Белоусов.– Мне только стоит взглянуть на вашу одухотворенную физиономию – и сразу же все становится ясным. У Николая Ивановича вы продержались так долго лишь потому, что он человек мягкий, доверчивый – и вы сели ему на шею. И вот вы халтурили, крали у него материалы – но, в конце концов, и он тоже вас попер. И теперь вы пойдете в другую фирму, и станете рассказывать там, что вы – герой труда. А Николай Иванович – негодяй, что он вас притеснял, дурил, и не платил вам заплату. Так? Так… По глазам вижу, что так! Но очень скоро вас и там раскусят и тоже попрут. И покатитесь вы дальше. Все дальше и дальше…. А годы летят, все лучшие годы… Так как, продолжать?

Борис Петрович поднял голову и горделиво распрямил плечи. Лицо его затвердело, как маска.

– Смеетесь, да? – злобно сказал он, обводя нас угрюмым тягучим взглядом. – Над трудовым человеком смеетесь, гады? Ну, ничего, смейтесь, смейтесь! Будет еще и на нашей улице праздник.

– Уже не будет,– сказал Белоусов. – Уж можете мне поверить. Ведь я же – экстрасенс. На вашей улице уже никогда никакого праздника не будет.

– А это мы еще поглядим,– пообещал мастер, глядя на нас из-под лобья. – Вот скоро к власти придут наши – и тогда…

– Что тогда?

– Тогда мы вам покажем.

– И что же вы покажете?

– А то и покажем,– пообещал Борис Петрович с жестокой усмешкой. – Мало не будет…

– А что же вы сделаете? – уточнил я.

– А то! – ответил Борис Петрович, меряя меня пустым мертвящим взглядом. – Возьму в руки шмайссер – и разряжу тебе в живот всю обойму.