Путь в небеса

Комиссар возился с замком. У лестницы было темно, и он подсвечивал себе карманным фонариком.

Замок был старый, заржавелый, и к тому же столь допотопной конструкции, что его смог бы открыть и младенец. И все-таки он не поддавался.

Но вот послышался тихий щелчок. Комиссар приподнял дужку замка, аккуратно снял его с ушек и, протянув руку сквозь прутья решетки, опустил на ступеньку бетонной лестницы. Затем выпрямился и медленно, очень медленно потянул решетку на себя.

Он старался действовать бесшумно. И все-таки решетка издала громкий скрежет. Одновременно с этим по ступеням лестницы, с ужасным грохотом, покатилось пустое ведро, и из черного зева лестничного марша, сверкая круглыми зелеными глазищами, выскочил кот.

Комиссар застыл на месте. Минуту или две он стоял неподвижно, чутко вслушиваясь в ночные звуки.

«Нужно было смазать петли решетки подсолнечным маслом», – запоздало подумал он.

Впрочем, пока всё было тихо.

Подсвечивая фонарем, Конфеткин стал осторожно подниматься по лестнице, стараясь не наткнуться на какое-нибудь ведро, швабру, совок или ржавый таз. Воздух был затхлый, явственно ощущался запах плесени. Наконец он вышел на маленькую узенькую площадку и остановился перед грубо сколоченной дверью. На его счастье, замка на ней не оказалось: в ушках торчала лишь проволока, скученная на два или три витка.

Конфеткин без особых усилий раскрутил проволоку и открыл дверь. В глаза ему блеснул звездный свет. Пахнуло свежим ветерком.

Звезд было много, и они были необычайно красивы. Пригнув голову, легендарный сыщик переступил порожек и вышел на плоскую кровлю дома. Словно прибитая гвоздиком к небесам, висела неполная луна. По периметру крыши тянулся невысокий парапет, отбрасывая на крышу густые черные тени. Смутно виднелись стрелы антенн, и между ними уходила в небеса какая-то длинная узкая конструкция. Вдали светились редкие огни ночного города.

Для того чтобы попасть сюда, комиссару пришлось прибегнуть к хитрой уловке: он сделал вид, будто прилежно учит стихи и, поскольку такое явление было крайне редким и удивительным в их доме, его никто не тревожил. Даже сестра, при виде столь великого чуда, порхала вокруг комиссара на цыпочках. Желая окончательно сбить всех с толку, Конфета заявил, что желает лечь спать пораньше, с тем, чтобы утром, на свежую голову, еще разок повторить стихотворение. Для очистки совести, он и впрямь попытался вызубрить несколько четверостиший, но вскоре понял полную бесперспективность этой затеи. А посему задвинул учебник куда подальше, юркнул в кровать и сделал вид, что уснул. Через какое-то время дом погрузился в сонную тишину, и тогда комиссар тихонько выскользнул из-под одеяла. Он оделся в темноте и на цыпочках прокрался в прихожую. Взглянул на наручные часы. Засек точное время. Было без четверти 12.

Он надел ботинки, пальто, шляпу и, с величайшими предосторожностями, выбрался из квартиры.

В настоящий момент до полночи оставалось пять минут…

Верхняя часть конструкции, привлекшей внимание комиссара, терялась в заоблачных высях. Посасывая леденец, сыщик приблизился к конструкции и осветил фонарем ее нижнюю часть. Перед ним оказалась обыкновенная трубчатая лестница. Луч фонаря скользнул выше, выхватывая из темноты ряд ступенек.

Комиссар погасил фонарь.

Он стоял под звездным небосводом, на плоской крыше высокого дома и смотрел ввысь.

Достанет ли у него смелости и сил на то, чтобы подняться вверх? Что ожидает его там, в звездной вышине? Не глупо ли карабкаться, сломя голову, неведомо куда, подвергаясь опасности сорваться вниз и разбиться насмерть? Не лучше ли потихоньку спуститься в свою квартиру и улечься спать в теплую мягкую постель?

Кто сможет упрекнуть его за это? Да и кто, вообще, будет об этом знать?

Казалось, эти мыслишки подбрасывал ему кто-то невидимый, стоящий рядом с ним. В какой-то миг комиссару даже почудилось, что он ощущает его присутствие. Или ему это лишь показалось?

На его наручных часах заиграла простенькая мелодия – полночь.

И тут комиссар вспомнил об Оленьке, и им овладела холодная решимость. Хорош же он будет, если спасует в то время, как девочка находится в беде!

Он поднял ногу и поставил ее на первую ступень лестницы.

Действительно ли он услышал внизу чей-то злобный скрежет? Или это ветер трепал жестяной козырек парапета?

Первые двадцать или тридцать ступеней комиссар преодолел без особого напряжения. При этом он ни разу не оглянулся назад. Затем подъем затруднился.

На высоте ветер начал усиливаться. Казалось, его вот-вот сорвет с лестницы. Толстое пальто сковывало движения. Руки стали неметь, ладони покрылись липкими потом, и он сжимал ими перекладины изо всех сил, боясь упасть. В довершение всех бед, он почувствовал в теле предательскую дрожь.

Комиссар уцепился за поперечину, чувствуя, что больше не в силах подняться вверх ни на одну ступеньку. Его подташнивало, голова шла кругом, и им овладел панический страх высоты.

Один, в черном небе, высоко над землей…

Может быть, все-таки спуститься вниз, пока не поздно?

Игра зашла слишком далеко!

Нужно быть сумасшедшим, чтобы взбираться по этой лестнице неведомо куда!

А где гарантия, что полученная им телеграмма – не ловкий розыгрыш каких-то хохмачей? Что это – не западня? Ловушка, в которую он лезет по своей собственной воле? А там, внизу, так надежно и уютно, там не упадешь с высоты!

Он стиснул зубы и вновь полез вверх.

Он упорно продирался ввысь, ни о чем больше не рассуждая.

Он не видел больше ни звезд, ни луны, ни ночных облаков. Божественная краса небес исчезла. Была лишь работа – нудная, упорная, тяжелая работа.

Долго ли он взбирался вверх? Когда возникла мысль о том, что назад возврата нет?

Тело становилось легче, невесомей и теперь оно было осияно мягким, лучезарным светом. Внезапно как бы черная пелена упала с его глаз, и перед ним возникла картина потрясающей красоты.

Лестница была как бы припорошена сверкающим инеем. Звезды светили совсем близко – казалось, протяни руку, и ты дотянешься до одной из них. Луна, прикрытая пушистым облачком, словно невеста серебристой фатой, плыла в праздничном небе. А далеко внизу покоилась золотистая полупрозрачная твердь, и под ней просвечивали, преломляясь, как бы сквозь слой полупрозрачного масла, кристаллы белых звезд.

Комиссар ухватился рукой за перекладину и, стоя на одной ноге, принялся осматривать эти восхитительные небеса.

Радость, восторг, умиление и покой озарили его душу. Тело стало легким, как пух. Он полез выше – все выше и выше.

Но вскоре подъем опять затруднился. Небо на глазах начало темнеть, становилось всё непроницаемее, глуше; звезды превратились в далекие крохотные головни. Сквозь чернильную темень сыпались на его голову, плечи, грудь серебристые волокна света, свиваясь в искрящийся кокон и влача за ним длинный шлейф.

Теперь он был похож на одинокий огонек, упрямо прочерчивающий ночное небо.

Все чаще и чаще приходилось ему останавливаться, чтобы отдохнуть. Иногда им овладевало желание спуститься вниз на две-три ступеньки. Почему-то казалось, что там, на нижних ступенях безопасней, легче…

Где, на каком этапе подъема лестница дрогнула, пошатнулась, и Конфета, сорвавшись, полетел вниз?

Шляпа слетела с его головы. Изловчившись, он ухватился за боковину лестницы.

Он не упал, о, нет! Он все же удержался!

Но на какое количество ступеней он слетел?

Впрочем, с этим уже ничего нельзя было поделать. Теперь комиссар был вынужден начинать подъем с того уровня, который он уже проходил. Восстановив дыхание, он вновь устремился в небеса.

Двигаться стало труднее, намного труднее, чем прежде. Тело точно налилось свинцом, руки и ноги отказывали повиноваться. А ведь он уже преодолевал весь этот путь!

Комиссар стиснул зубы. Поздно было что-либо менять – ведь это был его путь. Он сам избрал его и теперь обязан идти до конца.

Но почему теперь подъем дается ему с таким трудом?

Он уже не может подняться ни на одну ступеньку!

А лестница, похоже, не имеет конца…

Конфеткин поднял голову и увидел над собой витое чугунное ограждение. В него-то и упиралась лестница. С неимоверным трудом Конфеткин поднял руку, и она бессильно зависла в воздухе. И тут навстречу ей протянулась чья-то крепкая мускулистая ладонь с изображением Солнца на тыльной стороне. Рука ухватила комиссара и потянула к себе.

Конфета перевалился за ограждения.

Продолжение 6 Небесный город

– Не с квадратной – а с кубической! – поправил его другой умник.

Они стояли позади меня – один в подранных джинсах, с бутылкой пива в руке, а второй – с сигаретой в противно отвисшей губе. На их лицах играли веселенькие улыбочки. Головы у них были вроде нормальные.

Я сделал вид, что не расслышал их слов и стал спускаться в погребок.

За моей спиной бухнул наглый самодовольный смех. Не стоит связываться, решил я, хотя в груди уже закипала волна мутной ненависти к этим типам. Ведь если вступать в ссоры с каждым хамом…

Я сел за столик и заказал кружку пива с солеными орешками.

Начальник все время косится на меня, хотя повода я ему не даю. Сижу себе в уголке за компом, как мышка в норке, верстаю их газетенку, и ни во что не встреваю. Моею работой довольны. Так почему же все смотрят на меня так, словно я инопланетянин?!

Нет, долго я так не выдержу!

Ко мне за столик подсел какой-то ухмыляющийся балагур, сдул пену с пива в своем бокале и, подмигивая, брякнул:

– Выходит, кубисты были правы, когда писали свои картины? Они проницали будущее – а никто не воспринимал их всерьез!

Нигде не скроешься от этих острословов. Я встал, намереваясь пересесть за другой столик, но он ухватил меня за рукав и потянул назад:

– Да погоди ты, старина, не обижайся. Я же не хотел тебя задеть. Просто заметил чувака с необычной головой, и решил с ним потолковать. Интересно, как тебе живется с таким кубиком, а?

– А тебе что за дело? Я пью свое пиво и никому не мешаю.

– Да что ты пузыришься, старина. Я просто хочу понять тебя, вот и все.

– Для того, чтобы понять меня, – с горечью отрезал я этому шуту гороховому, – тебе надо самому заиметь такую голову.

Я не вписываюсь в стереотипы, вот в чём дело.

Люди привыкли к стереотипам, а я выбиваюсь из их рамок. Меня невозможно классифицировать и положить в какую-то ячейку на определенную полочку. Понимаете, о чём я? Меня невозможно подшить и пронумеровать.

Друзей у меня нет. Да и кто станет водиться с человеком, у которого голова квадратная?

Пока я шел домой, за мной увязалась компашка какой-то шпаны. Они тыкали мне вслед пальцами и орали: «Дядька с квадратной головой! Ой-ей!» Я шуганул их, но они все равно не отставали.

Домой я пришел взвинченный. Мне хотелось все крушить и сметать! И пусть жена только попробует вякнуть мне хоть что-нибудь! Уж тогда я ей такое устрою…

– Ужинать будешь?

– Нет! – рявкнул я, наливаясь злостью.

– Я люблю тебя, – сказала жена.

– Любишь? – переспросил я с горькой усмешкой. – С моей-то головой?

– Дурачок, – сказала она. – Я люблю тебя не за голову!

– А за что же тогда ты любишь меня?

Она обняла меня и нежно привлекла к своей теплой груди. Я почувствовал себя в ее объятиях так, как чувствует себя младенец в объятиях матери.

– Не знаю, – сказала жена. – Просто люблю, и все. За то, что ты есть.

Она поцеловала меня в губы.

По моим щекам покатились слезы.

Господи! Как это важно – услышать, что ты любим. Даже если у тебя – голова квадратная!

09.04.2010 г.

Кстати, ОБС/2 расшифровывается как Особый Батальон Связи номер 2. Поговаривают, будто бы есть еще где-то и ОБС/1, но где именно – никто толком не знает, все это покрыто густым туманом секретности.

Так вот, на ОБС/1 занимаются тем, что перехватывают вражеские шифровки, а также пеленгуют радиостанции условного противника. А на ОБС/2, напротив, передают шифрограммы из штаба наших вооруженных сил по всяким там сверхсекретным каналам связи.

Знающие люди (например, младший сержант Дерибанов) утверждают даже, что в случае войны с Америкой, приказ о запуске наших баллистических ракет должен идти именно через ОБС/2. Так что если бы американцы догадались напасть на нас в новогоднюю ночь – война была бы выиграна ими в одночасье: ведь весь личный состав ОБС/2, находящийся на боевом дежурстве, после встречи с дедушкой Морозом, валялся под своими передатчиками, в дымину пьяный.

Но только это – секрет, так что сделайте вид, будто Вы ничего не слышали. Ведь за разглашение военной тайны сами знаете, что полагается. Поставят к стенке и – «Ваше слово, товарищ маузер!»

А вообще-то служба на ОБС/2, доложу я вам, – не бей лежачего. На боевом дежурстве можно и анекдоты потравить, и покемарить часок-другой. Причем дежурному офицеру застукать на горячем своих радистов практически невозможно. И все – из-за повышенной секретности. Ведь ОБС/2 стоит в густом лесу, от казармы до нее – минут сорок ходьбы по узенькой тропинке. Двери у «точки» бронированные, с кнопочным кодом – так просто внутрь не проникнешь! И вообще, поди, знай, кто ты таков – проверяющий, или же диверсант, переодетый в форму Советского офицера? Вот потому-то идти с проверкой дежурный по части имеет право только лишь вместе с начальником караула. А что же это за связист, который не звякнет из караулки связисту на точку: мол, встречайте. К вам вышли гости?

А у рядового Василия Котенкова – так и вообще не служба, а лафа. Хотя, впрочем, при определенной обстановке рядовой Котенков и целой армии стоить может.

Вот, вообразите себе такую картину: диверсионная группа неприятеля, спустившись на парашютах, скрытно проникла в расположение ОБС/2 и перерезала силовой кабель. В итоге передатчики обесточены, генштаб остался без связи, армия парализована.

Но у нас ведь тоже не пальцем деланы, верно? Именно на этот случай нашими умными головами и предусмотрены два мощных дизель-генератора. Причем, оба находятся в состоянии автоматического прогрева и работают как часы.

Итак, кабель обесточен диверсантами. И тут в игру вступает рядовой Котенков. Его задача: не мешкая ни секунды запустить один из дизель-генераторов и подать автономное питание на точку. С этой задачей рядовой Котенков справляется блестяще. И вот тому подтверждение.

Придет, бывало, на ночное дежурство капитан Балабанов, хлобыстнет полстакана спирта для сугрева, да завалится себе спать на топчан в дежурке. Придавит этак минут по сто пятьдесят на каждый глаз… Встанет, зевнет во весь рот… Делать-то ему нечего: кругом лес, ночь… скукотища!

И придумал себе капитан Балабанов такую забаву. Подойдет к рубильнику с секундомером в руке, обесточит часть, и глядит, что дальше будет.

И вот тут-то и проявляет свою воинскую выучку рядовой Котенков.

В это время он, конечно, находится на своей боевой позиции: под одним из передатчиков. А передатчики, доложу я вам, на ОСБ/2 большие, как шкафы, и от них исходит тепло от всяких там реле и прочих цацек. Вот потому-то рядовой Котенков и повадился давить под ними храпака.

Так что, когда капитан Балабанов давит, за неимением пуховой подушки, свой офицерский планшет в дежурке, рядовой Котенков состязается с ним в этом виде спорта на «точке».

Ну, вот, спит, значит, себе Котенков под сенью какого-нибудь «шкафа», словно младенец в люльке – любо-дорого поглядеть. Так и хочется запеть над ним колыбельную песенку: «Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат, пусть солдаты немного поспят…»

Ан, нет! Не дает зловредный капитан Балабанов поспать советскому солдату! Так и тянется его поганая рука к рубильнику!

И как только мигнет лампочка над головой Котенкова – тут с ним происходит удивительная метаморфоза: только что, кажется, дрых, без задних ног – и вот он уже подпрыгивает с пола, словно снежный барс.

Вскочив на ноги, удалой боец устремляется в помещение с дизель-генераторами. Зрение у него отменное, как у кота, и в потемках он видит прекрасно. Да и маршрут следования им изучен досконально. И глазом не успеешь мигнуть, как рядовой Котенков уже подлетает к дизель-генератору и с лету вонзает большой палец правой руки в кнопку запуска двигателя. Мотор тут же начинает утробно кудахтать, а остальное – уже дело техники.

И сколько бы ни упражнялся с рубильником капитан Балабанов – а ничего он поделать не мог: рядовой Котенков неизменно укладывался в нормативное время. Обидно, даже порой становилось. Казалось, что этот солдат, назло ему, капитану Балабанову, всю ночь напролет стоит перед кнопкой дизеля с отогнутым пальцем, и только и ждет, когда потухнет свет.

Однако, чтобы там ни болтали о нашей Армии некоторые злые языки – а командование у нас хотя и суровое (и даже, чего уж там греха таить, иной раз и с придурью бывает) но зато справедливое. Отличная служба рядового Котенкова была замечена, где надо, и его начали ставить в пример нерадивым солдатом, как образец для подражания. И даже сам капитан Балабанов, скрипя сердце, вынужден был признать, что, когда рядовой Котенков находится на боевом дежурстве – родина может спать спокойно.

И решило командование поощрить рядового Котенкова за безупречную службу отпуском в его родное село.

А в селе ведь как? Каждый тебе там кум, сват и брат. К вечеру набилось народу к Василию Котенкову, как патронов в автоматный рожок. Те лясы точат, эти завели радиолу и танцуют, кто-то поднимает еще одну, уже самую последнюю, стопочку «на посошок». А Василий сидит себе на лавке у стены и носом клюет. Да оно и понятно: дорога от Смолевичей до Виноградово (а это на юге Украины) немалая, в пути он притомился. А тут еще с тем выпей, с этим выпей – а не то ж ведь обидятся насмерть! Вот его и разморило.

И вот куняет он себе на лавочке – вдруг лампочка в комнате возьми, и мигни. Подобно снежному барсу, подпрыгнул Василий Котенков на лавке и, сметая все и вся на своем пути, устремился в соседнюю комнату, где и попытался завести дизель-генератор.

Вот ведь как в жизни бывает, однако: ты думаешь, что жмешь на кнопку дизеля – а оказывается, что это Манькин пупок.