Конец истории

Как-то в последних числах ноября Конфеткин заглянул в кафе «Незнайка».

Он сидел за столиком, попивая клюквенный сок и размышляя о превратностях человеческих судеб.

В кафе было уютно – здесь не было того вонючего дыма сигарет, смешанного с отвратным запахом алкоголя и потных тел говорливых выпивох, присущих основной массе современных кофеен. Негромко звучала спокойная музыка Грига (возможно, это была Ave Maria?) настраивая мысли на философский лад. И, сидя здесь, в этом уютном спокойном кафе, Конфеткину уже как-то даже и не верилось, что совсем недавно он побывал совсем в другой галактике, спускался в мрачные провалы преисподней, разыскивая украденного медвежонка…

Интересно, как там Оленька, вдруг подумалось ему. Доставил ли ей Михаила Потапыча звездный мальчик? Надо бы зайти к Василию Никитичу и узнать, как обстоят дела.

Едва эта мысль залетела ему в голову, как в кафе вошел Олин отец с дочерью, и комиссар сразу же все понял и без слов. Оленька прижимала к груди своего плюшевого медвежонка, щёчки ее были румяны, а глаза искрились радостью. Шедшая за ними собачка, Снежка, весело виляла хвостом.

Заметив Конфеткина, отец с дочерью тут же устремились к его столику.

– Здравствуйте, комиссар, – сказал Василий Никитич, протягивая ему руку с широкой дружелюбной улыбкой. – А я уже в третий раз прихожу сюда, надеясь увидеть вас тут. Можно присесть?

– Да ради Бога.

Они уселись за столик, и Василий Никитич снова заговорил:

– Отличная работа, комиссар! Уж и не знаю, как вас благодарить!

Он был в прекрасном настроении.

– Вот только как вам это удалось? – Олин отец шлепнул себя ладонью по лбу. – Хоть убей, не пойму!

– А что случилось?

– Вот те раз! Что случилось!? Ха-ха! Да на второй день после того, как мы расстались, уже где-то под вечер, в моей квартире раздался звонок. Выхожу в коридор – и что же я вижу? Стоит передо мной кудрявый мальчик, в королевской мантии и звездном колпаке. А на боку у него сумка, такая, знаете ли, какие раньше носили почтальоны. И такой он красивый – ну, просто херувимчик, спустившийся с небес! И спрашивает у меня: мол, Вы Василий Никитич, отец Оли. Так точно, отвечаю, я и есть, Олин отец, Ильин Василий Никитич. А что? Вашей дочери посылка, говорит. И вытягивает из сумки коробочку из розового картона. А потом достает какую-то ведомость – мол, распишитесь в получении. Ну, я посылку взял, расписался, и думаю, от кого же это она пришла? Стал смотреть адрес отправителя – а его и нету. Поднимаю голову, чтобы узнать у мальца, откуда он её принес – а того и след простыл! Думаю, что диво такое? Только что был тут – и словно растворился! Чудеса, да и только! Если бы не посылка в руках – то решил бы, что всё это приснилось мне. Итак, захожу в квартиру, открываю коробочку и… – что бы вы думали в ней?

– И что же? – спросил Конфеткин.

Василий Никитич с радостным смешком погрозил ему пальцем:

– Ах ты, хитрец! Большой хитрец! Вы что же, и не знаете, что было в той посылке? Вот этот медвежонок, – он указал на игрушку в руках дочери. – Что же еще? Признайтесь, ваша работа?

– Ну… отрицать не стану, – смутился Конфеткин. – Кое-какое отношение я к этому тоже имею…

– Та-та-та-та! Кое-какое отношение он имеет! – передразнил его Василий Никитич, довольно блистая глазами. – Кое-какое! Да за кого вы меня принимаете? Мы оба прекрасно знаем, что если бы не вы – не видать бы нам нашего медвежонка, как своих ушей! И знаете, что я вам скажу?

– Что?

– Дайте-ка я вас расцелую!

Он был чрезвычайно возбужден, хотя и абсолютно трезв.

– Ну, это ни к чему, – пробормотал Конфеткин, хмурясь.

– Нет, нет! Я расцелую вас! Я так вам благодарен! Так вам благодарен…

Не удержавшись, Олин отец расцеловал комиссара в обе щеки. Во время этой сценки к их столику подошла официантка.

– Ну что? – деловым тоном осведомилась она. – Будем целоваться? Или сделаем заказ?

– Да, да, конечно! – воскликнул Олин отец. – Что будете пить, комиссар?

– Спасибо, но мне уже пора уходить.

– Ну, нет! Просто так я вас не отпущу! Забудьте и думать об этом. Так, нам три лимонада…

Конфеткину всё же пришлось уступить и выпить аж целых два стакана лимонаду с огромным куском торта. Во время еды он заметил, как Оленька исподтишка бросает на него взгляды, исполненные немого обожания, и это немного смутило его. Удивительно, как похорошела эта девочка за то время, что он её не видел…

– Вот и выходит, что моя дочь говорила мне чистейшую правду! – торжествовал Василий Никитич. – Теперь я уже нисколько не сомневаюсь в этом. И знаете, чего я боюсь больше всего на свете? Что эта черная мразь опять влетит к ней в форточку и отнимет у неё медвежонка!

– Об этом можете не беспокоиться, – сказал Конфеткин. – Эта гадина больше к вам никогда не прилетит.

– Вы полагаете?

– Я уверен в этом.

– Ну, если вы так говорите…

Они вышли из кафе около пяти часов – а на улице уже стояла такая темнота, как будто была глубокая ночь. Небо было темным, без единой звездочки, моросил мелкий холодный дождь.

Конфеткин задрал голову и посмотрел в хмурое осеннее небо – где-то там, за пеленою мокрых туч, светилось созвездие Медузы.

Стоял чудесный теплый вечер, и Вася Ломакин со своими приятелями-однокурсниками пошел на танцы.

Уже цвели акации, и в благоуханном воздухе была растворена нежная истома весны. День таял, и солнце закатывалось за крыши домов – опускались сумерки.

На душе у наших друзей было светло, чисто и празднично. Ибо в молодости, когда ты силен, ловок и красив, каждый день являет собой праздник, а будущее кажется прекрасным и безоблачным.

По пути молодые люди заглянули в винный погребок по улице Рабочей. Вышли они оттуда с раскрасневшимися рожицами – праздник продолжался! 

А потом друзья плыли, в потоке гуляющей молодежи, словно в море корабли, по улице графа Суворова, не забывая при этом поглядывать на хорошеньких девушек. Достигнув конца улицы, они пересекли проспект адмирала Ушакова, упруго и легко взошли по гранитным ступеням в лепные ворота парка, носившего имя вождя мирового пролетариата – Владимира Ильича Ленина и, пройдя по его тенистой аллее метров двести, пришли к летней танцплощадке.

На бетонном пяточке, обнесенном пико-образной оградой, уже отплясывал народ. Друзья купили билеты в кассе и суверенной походкой завсегдатаев вошли в «Клетку». (Ибо так на местном  наречии называлось сие место отдыха советских граждан – студентов и рабочей молодежи).

Но здесь нам следует остановиться и сказать несколько слов о приятелях Васи Ломакина.  Их было трое.  Во-первых, Юра Король – спортивного вида, подтянутый и мускулистый парень с длинными, как у битлов, волосами и проникновенным магнетическим взором, способным растопить лед даже в сердце Снежной Королевы. Он очень хорошо исполнял  всякие дворовые песенки, аккомпанируя себе на семиструнной гитаре и, обладая живым темпераментом, частенько попадал во всякие удивительные истории. Затем – Жора Янсон, длинный, почти всегда прихихикивающий и мигающий искрящимися глазенками. Волосы у него были вьющиеся, как у Сергея Есенина, а лицо – с затаенной хитринкой. Это был самый неистощимый выдумщик из всей компании, и от него можно было ожидать каких угодно каверз. И, наконец, Даня Белоконь – худощавый, с продолговатой, как у пришельца из иных миров, тыквой-головой – разве что антенн на макушке не хватало. С первого взгляда он производил впечатление увальня – тюфяк тюфяком, но именно в нем-то как раз и таились самые блестящие актерские таланты.

Итак, друзья вошли к Клетку и расположились неподалеку от эстрады. Осмотрелись. На небольшом пространстве было собрано великое множество таких девушек, что «Хоч скачи у воду», как поется в одной популярной песенке. И все они пришли сюда отнюдь не для того, чтобы в шахматы поиграть.

Вася приметил одну миловидную девчушку с красивыми ножками (а на ножки он обращал внимание в первую очередь) и пригласил ее на танец.

Звучала плавная музыка, и певец пел нежную песенку. Девушка льнула к Васе в цветном полумраке, и он ощущал своей грудью ее теплое упругое тело, и дыхание его теснилось, и кровь гулко стучала в висках.

После этого танца он пригласил ее еще разок, а потом – снова. И во время этого танца он, наклонившись к ее ушку, шепнул:

– А как вас зовут?

Она вскинула на него свои ясные очи и с прелестной улыбкой сказала:

– Таня. А вас?

– Вася, – сказал он. И зачем-то брякнул ни к селу, ни к городу: – Очень приятно.

Ей, очевидно, было тоже очень приятно, ибо она радостно вздохнула и как-то по-матерински нежно улыбнулась.

И тут появились эти клоуны – Юрка Король и Жорик Янсон.

– Привет, Петя,– сказал Король, дружески хлопая Васю по плечу.

Вася хлопнул глазами и ничего не ответил.

– А я думаю, и куда это наш Петя подевался,– раскидывая руки и радостно мигая лакированными глазенками, произнес Янсон. – А он, оказывается, вот где окопался!

– Да пошли вы… – сказал Вася. ­

– Так вы Петя? – спросила его Таня с робкой улыбкой.

– Нет, я Вася, – сказал Вася.

– Вася? Какой Вася? – загудел Король своим сочным баритоном, способным растопить лед даже в сердце снежной королевы. – Что ты нам тут пургу гонишь?

– Опять зашифровался, а? – заулыбался Янсон, мигая глазенками. – Ну, ты и Штирлиц у нас, однако!

– Не слушай их, Таня, – сказал Вася. ­– Я с этими обормотами учусь в одной группе, вот они и решили поприкалываться.

– Так вы Вася? Или Петя? – уточнила Таня.

– Вася, конечно!

Янсон, не сдержав бурливших в нем эмоций, хлопнул себя рукой по бедру.

– Да какой же ты Вася? Какой же ты Вася, если ты – Петя?

Он полез в задний кармашек брюк, извлек из него маленькое зеркальце и поставил его перед Васиным лицом:

– Ну, видишь? – убеждал он его, хлопая ресницами. – Какой же ты Вася? Ведь ты же – вылитый Петя! Один к одному!

– Очень умно, да? – сказал Вася. – Прямо верх остроумия!

– Ладно,– сказал Янсон. – Раз ты продолжаешь упираться, как баран в новые ворота – сейчас я тебе докажу. Сейчас, погоди…

Он обернулся, поднял голову и поискал кого-то взглядом в толпе. Затем помахал рукой:

– Эй, Даня! Иди сюда!

Это, конечно же, тоже было элементом игры, частью заранее продуманной клоунады.

Даня приставил руку к груди и вопрошающе мотнул головой.

– Иди сюда, к нам! – крикнул ему Янсон. ­

Третий бутафор стал не спеша пробираться к друзьям, всем своим видом демонстрируя полное непонимание того, зачем он вдруг понадобился.

– Ну? Что такое? – спросил Даня, подойдя к баламутам.

Физиономия его вытянулась, и вся его нескладная долговязая фигура являла собою как бы оживший вопросительный знак.

– Скажи-ка нам,  Даня, – сказал Жора Янсон таинственным тоном, нацеливая палец в Васину грудь. ­– Кто это?

Даня мастерски изобразил недоумение на своем длинном глуповатом лице.

– Не понял…

– Ну, кто это такой? – заострил свой вопрос Жора.

– Как кто? – Даня сдвинул плечами. – Петя, кто же еще? Ты что, сам не видишь, что ли?

– Что и требовалось доказать,– подвел черту Жора Янсон.

– Да… – заметил Вася, качая головой. – Я вижу, лавры Вицина, Никулина и Моргунова не дают вам покоя…

Даня нахмурил лоб и поскреб за ухом, словно пытался разгадать какой-то кроссворд. Он спросил:

– А в чем дело, парни? Я что-то никак не могу въехать?

– Ну, ты же знаешь этого Казанову,– пояснил ему Король. – Вечно он девушкам лапшу на уши вешает. То он, видите ли, Витя, то Сережа, то Рома. А сейчас решил Васей заделаться. Но мы его на чистую воду вывели! Да, Таня?

– В общем, Штирлиц в тылу врага! – подытожил  Янсон. – Но теперь, братуха, твоя карта бита!

Помолов еще немного языками, пустомели удалились. Но, видимо, они все-таки заронили  семена сомнений в Таниной душе. Ибо позже, когда он провожал ее после танцев домой, и они шли по полутемной улочке, она спросила.

– Скажите, так кто же вы все-таки такой на самом деле? Вася, или Петя?

– Вася,–  сказал он, но в его голосе уже не было прежней уверенности. 

­– А мне почему-то кажется, что вы Петя,– задумчиво проронила Таня.

– Почему?

– Ну, не знаю…  Но мне кажется, что Петя вам как-то больше подходит.

– Ну, хорошо,– согласился с ней Вася. – Петя – так Петя. Пускай я буду Петя. 

Они пришли к ее общежитию. Стояла чудесная ночь, и им было очень хорошо вместе. Там, у подъезда, она позволила ему себя поцеловать, и сладкий вкус ее ласковых губ, казалось, проник в самое его сердце.

Расставаться не хотелось. Но общежитие закрывалось, и надо было расходиться, и он назначил ей свидание на следующий день.

– До завтра, Таня,– сказал он.

– До завтра, Петя, – ответила она, нежно улыбаясь.

Девушка вспорхнула по ступенькам в вестибюль подъезда, обернулась, махнула ему на прощанье рукой и скрылась за дверью.

Было за полночь. Последний троллейбус ушел, и ему ничего не оставалось, как топать в другой конец города пешком. Ровно пятьдесят пять минут ушло на то, чтобы он добрался до дома, и это при том, что он двигался с крейсерской скоростью.  

А дома его  ждала засада… 

Осторожно, очень осторожно он приоткрыл дверь и, как кот на мягких лапках, переступил порог своего жилища. Он вобрал голову в плечи, и… Вспыхнул свет. Перед ним стояла мама. Она была вооружена и очень опасна.

– А! Явился! – вскричала мама, потрясая веником. – Ах ты, Ирод окаянный! Ты посмотри, который уже час!

Он взглянул на настенные часы. Было четверть второго.

– Ну? И где это тебя до сих пор носит? – нападала мама. ­– Я тут уже вся извелась, вся на нервах сижу, как на дрожжах, не знаю, что и подумать! Совсем, совсем ты не жалеешь меня, Вася!

Сын с удивлением воззрился на мать:

– Какой Вася? Какой Вася? Ты что, не видишь, что я – Петя?

В субботу вечером супруги Свечкины ссорились.

Вениамин Свечкин – мужчина положительный, непьющий, некурящий, одаренный несомненным музыкальным талантом – метался по комнате, как барс, пугая своим свирепым видом трехлетнего сына и кричал жене, что она – змея, мегера, что это из-за нее он так ничего и не достиг в жизни, и что, если бы не она – он был бы счастливейшим из людей.

Екатерина Свечкина в долгу не оставалась и отвечала мужу, что он прекрасно видел, на ком женился и, коль она ему не пара – пускай пойдет, поищет себе партию получше. Да только вряд ли, не без сарказма присовокупляла жена, на всем белом свете найдется еще одна такая же безропотная страдалица, как она.

Взбешённый этой дерзкой эскападой, Вениамин подлетел к жене, оглашая родные пенаты протяжным рыком и с ненавистью потряс кулаками у ее лица. Сиреною завыл ребенок. Нимало не смутившись, Екатерина Свечкина окатила мужа холодным презрительным взглядом. Точно наткнувшись на невидимую стену, Свечкин кинулся прочь от супруги, в горячке схватил стул и шмякнул им об пол с таким остервенением, что тот разломался. Вопль, который издал Свечкин, круша мебель, был поистине ужасен. Не довольствуясь битьем стульев, он подлетел к стене и с гневно забарабанил по ней кулаками. Жена, ради которой и разыгрывался весь этот спектакль, посоветовала ему постучать по стенке головой. Эта идея понравилась Вениамину. С леденящим душу воплем, он подбежал к шифоньеру и врезался в него лбом, после чего еще и вырвал, в дополнение к этому, из своей рыжей шевелюры небольшой клок волос.

– За что, боже, за что? – зарыдал он, царапая ногтями грудь.

С трясущимся от злобы лицом, он вновь повернулся к шифоньеру, и попытался открыть дверцу, но заело замок. Свечкин уперся коленом в кривую дверцу и стал раздраженно крутить туда-сюда ключ в разболтанном гнезде. Потом развернулся кругом и запальчиво поднял ногу, намереваясь лягнуть строптивую дверцу. И тут она сама, словно по мановению волшебной палочки, со скрипом отворилась.

Свечкин выполнил безукоризненный разворот вокруг своей оси.

Он выдрал из шкафа вешалку с гроздью рубах и, едва не кусая их от злости, швырнул на кровать. Полуприсев, резко спустил до колен спортивные брюки, демонстрируя своему семейству трусы в белый горошек и… заскакал, завертелся злым бесом на одной ноге, остервенело, дрыгая другой, в тщетной попытке стянуть с нее невесть как закрутившуюся штанину.

Каким образом удалось Вениамину удержаться в вертикальном положении и не свалиться на пол, запутавшись в собственных штанах – это остается для нас загадкой.

Кружась волчком, он сорвал-таки с себя брюки, скомкал их и запустил ими в дальний угол комнаты. Рванул на груди рубаху – да так, что пуговки посыпались на пол. От плеча, как голубя мира, метнул ее к потолку.

Проиграть эту сценку еще раз с таким же накалом страстей, и с такой же экспрессией он, конечно, уже бы не смог – даже и за очень большие деньги.

И вот Вениамин Свечкин стоит в трусах и своей выходной малиновой рубахе, пытаясь застегнуть пуговки непослушными пальцами. Подбородок его – гордо выпячен, волосы вздыблены, в мрачно сощуренных глазах пляшут злобные огоньки.

Его жена подобна изваянию. На ней – измятый аляповатый халат и зубы её стиснуты, как у боксера на ринге. Ни один мускул не дрогнет на её жёстком эмансипированном лице.

И совершенно неважно уже для родителей, что рядом горько плачет малыш в мокрых колготках. Обе стороны слишком увлечены своей ссорой. Оба противника слеплены из теста одной закваски; глупо надеяться, что кто-то из них одержит победу, и вместе с тем совершенно ясно, что они будут вести бой до «победного конца».

Но вот пуговки на рубахе многострадального мужа уже застегнуты. Вот он напяливает на себя и брюки!

Ни минуты! Нет, ни минуты более не намерен он оставаться в ЭТОМ доме! Уж лучше камень на шею – и… в реку!

Просунув голову в узкий ворот толстого шерстяного свитера, Вениамин выскакивает в чуланчик.

На вешалке, вперемежку с разнообразной одеждой, висят какие-то дурацкие пакеты, сумки, авоськи и даже, невесть как попавшие сюда, носки. На полу – россыпь обуви всевозможных калибров, так что, споткнувшись о какой-нибудь идиотский женский сапог, немудрено и шею свернуть.

Пробившись сквозь толщу тряпья к своему пальто, Вениамин срывает его с крючка с такой поспешностью, словно в доме полыхает пожар. Он набрасывает на шею теплый шарф и нахлобучивает на голову шляпу, предоставляя жене возможность оставаться в другой комнате, со вздернутым кверху носом, сколько ей будет угодно, и в тоже время, надеясь, в глубине своего сердца, что она все-таки кинется вслед за ним и станет удерживать его у порога родного дома. Этого, однако, не происходит. Что ж, отлично! Этим она ещё раз доказала, что ни капельки не любит его!

Задыхаясь под толстым ворохом теплых одежд, Вениамин Свечкин гневно расшвыривает всякие там женские сапожки и прочую дребедень, желчно браня жену за то, что его теплых, на толстой платформе, ботинок, как водится, нигде нету.

Но вот ботинки нашлись!

Вот они уже на ногах у нашего многострадального героя!

С пылающими от гнева щеками, обиженный на весь белый свет, Свечкин выскакивает из дома, как пробка из-под шампанского. Прощальным аккордом хлопает дверь.

2

Тетя Маня в это время как раз дышала свежим воздухом у кирпичной арки ворот. Увидев Свечкина, она приветливо закивала ему головой, сложив на животе сухонькие узловатые руки и изобразив на востреньком личике одну из своих медовых улыбочек. Она, конечно, рассчитывала, что и Вениамин, как благовоспитанный молодой человек, ответит ей тем же. Однако же Свечкин, в распахнутом пальто, с болтающимися концами шарфа, пронесся мимо соседки, словно ракета, порождая в ее голове множество всевозможных догадок.

Оказавшись за воротами, молодой человек зашагал по грязному, кривому переулку таким бодрым и уверенным шагом, как будто бы он знал, куда идет.

– Бог ты мой! – со слезами на щеках, мысленно восклицал Свечкин, и его губы вздрагивали от обиды. – За что? До каких пор?

Неужели он и впрямь осужден, всю жизнь, нести этот крест?

О такой ли жизни он мечтал? К тому ли стремился? А ведь какие открывались горизонты! Ах, каких чудесных вершин он мог бы достичь, на каких высоких орбитах мог бы вращаться, если бы только… не женился на этой мегере! «Нет, решено, – горячо думал Свечкин. – Развод! Завтра же подаю на развод!»

Узкий переулок круто уводил вверх и, взбодренный ссорой, Свечкин взлетал по нему, с легкостью горного козла. Наконец, дорога выровнялась, и около углового дома, с бурой выцветшей штукатуркой, он остановился, чтобы перевести дух.

Старый, унылый дом… Здорово, приятель! Бывшая некогда розовой (как щечки младенца) твоя штукатурка осыпалась, и как бы покрылась морщинами. Двери твои покосились, прогнили, рамы сняты, и в оконных проемах болтается целлофановая пленка. Она тоскливо хлопает на ветру, и дом чем-то напоминает Свечкину слепого калеку – такого же несчастного, как и он сам, бедолагу. В этом доме уже не слышно музыки, смеха – тут никто не живет и, по всей видимости, он предназначен на слом.

Погруженный в свои невеселые думы, Вениамин машинально расправил шарф на груди, потом застегнул пуговки на пальто – ведь ссора ссорой (сколько их еще будет!) а ноябрьский воздух довольно-таки свеж, и совсем нетрудно было подхватить простуду.

Вскоре горло несчастного мужа уже было бережно укутано шарфом. Пальто застегнуто на все пуговицы. Толстые подошвы теплых ботинок надежно предохраняли его ноги от осенней слякоти. Итак, можно было смело идти вперед, предаваясь горестным размышлениям о своей злосчастной судьбе.

Свечкин горестно вздохнул… и поднял взор к небесам.

3

В хмуром небе вспыхнула желтая точка. Она начала падать, волоча за собой косматый золотистый шлейф. Прочертив уклонную искрящуюся дугу, звезда с шипеньем скрылось за крышей дома.

Подстрекаемый любопытством, молодой человек обогнул дом. В шагах тридцати от себя он увидел девушку. Она шла по тротуару, освещаемая зыбким светом уличных фонарей. Песочное, с золотистыми блестками, пальто незнакомки украшал кружевной воротник. Длинный серебристый шарф свисал с плеча, покачиваясь в такт её шагам у тонкой талии. На голове девушки была лыжная шапочка. Во всем ее облике – в фигуре, в походке – Свечкину чудилось что-то до боли знакомое. Казалось, он уже видел её в каких-то мальчишеских грёзах, или в каких-то далеких снах.

Если бы минуту назад кто-то сказал нашему герою, что в течение одного лишь мгновенья его душевное состояние может столь радикально измениться – он принял бы это за шутку – столь важной казалась ему его ссора с женой, и столь глубокий, как он полагал, она оставила в нём след. И вот, представьте же себе, все вдруг переменилось!

Чернела, в дрожащем свете уличных фонарей, грязь мостовых, но уже и самая грязь блестела теперь как-то по-особенному. Шумел, в макушках деревьев, сырой ветер – но и в шуме ветра Вениамину чудилась чарующая музыка. Редкие прохожие несли на своих лицах печать великой тайны. На всё, на всё смотрел теперь Свечкин совсем иными глазами.

Между тем девушка шла, нигде не задерживаясь и, по-видимому, преследуя какую-то цель. Она как бы плыла по тихим улочкам нашего городка. Капли моросящего дождя, шум ветра, мокрые жухлые листья в грязи мостовых, дома, деревья – все реалии этого мира уплывали, отступали, как бы растворяясь в ночи, и вскоре перед очарованным взором Свечкина не осталось ничего, кроме силуэта незнакомки.

Долго ли пребывал он в таком состоянии? Кто знает… Но вот снова стали различимы уличные звуки, и контуры внешнего мира начали проступать из расплывчатого пространства. В лицо Свечкину пахнуло сырым ветерком. Он осмотрелся и с удивлением обнаружил, что стоит в каком-то странном месте.

Улица, на которой очутился Вениамин, казалась как бы склеенной из двух частей. На одной стороне возвышалось прекрасное белокаменное сооружение. Окна верхних этажей были освещены, и в них мерцал неяркий пульсирующий свет. Из окон лилась музыка, а за гардинами мелькали чьи-то тени. Широкая мраморная лестница уводила к парадному входу. Неподалёку от темных резных дверей поблескивало бронзовое дерево, и из хрустальных разноцветных шаров, висевших на причудливо изогнутых ветвях, струился мягкий свет, роняя блики на дуб и мрамор. Шагах в пятидесяти от входа блестел бассейн, тут и там воздух с шумом прорезали сверкающие струи фонтанов, и между ними важно плавали лебеди, а вдоль тротуара, в красивых каменных вазах, благоухали цветы.

На противоположной стороне улицы, в сумраке холодного промозглого вечера, чернели витрины магазина «Овощи-фрукты». К нему примыкала ветхая сапожная мастерская. К ней прислонился винный магазинчик, счастливо вынесший все бури крикливых антиалкогольных компаний.

И тут Свечкина осенило!

Раньше точно такие же домики теснились и по другую сторону улицы, но затем они были снесены, а на их месте развернулось строительство.

Рыли котлован экскаваторы, сверкала сварка, щедро лился в опалубки бетон. Затем строительство заглохло, и участок обнесли забором. Со временем – а его прошло немало – забор покосился, а вокруг котлована каждое лето буйно разрастались кусты паслёна и конопли.

Соседство заброшенной стройки с винным магазином оказалось сущей «Меккой» для выпивох близлежащих кварталов. Еще вчера, относя в починку сапоги жены, Вениамин своими собственными глазами видел этих людей, шныряющих в гнилые бреши забора. С места их «паломничества» лилась лихая матерщина, визгливо похохатывали какие-то девицы – и все это было так буднично, так привычно… Жизнь улочки Советской (теперь ему припомнилось и ее название) текла своим чередом.

И вот теперь не было ни чёрного забора, ни пьяных рож, а на месте котлована появился белокаменный дворец!

Уж не сон ли это?

В то время, как он предавался этим мыслям, незнакомка взошла на крыльцо. Она дотронулась узкой ладонью в серебристой перчатке до дверной ручки, и… оглянулась. Ясный, манящий взгляд её чистых глаз обжёг Свечкина. Сердце его сжалось и точно перевернулось в груди. Он глубоко вздохнул и застыл на месте.

Девушка открыла дверь и вошла во дворец…

Не было ни шума ветра, ни капель дождя. Была лишь пустота, и щемящая тоска о чем-то светлом, озарившем его душу нездешним ласковым светом.

Свет уходил – Свечкин ясно осознавал это. И, если он не поспешит…

Вениамин взошёл на крыльцо и замер у двери: «А имеет ли он право войти в эту белокаменную обитель? – подумал он. – Ведь в ней, должно быть, обретаются существа высшего порядка?»

Он нерешительно переступил с ноги на ногу. Он понимал, что теряет драгоценное время и что медлить нельзя…

Так как же поступить?! В груди молодого человека боролись противоречивые чувства. И тут, во второй раз за этот вечер, он поднял взор к небесам.

Небо было ясным, как стеклышко. В горней вышине, гигантской рекою, уходила в пучины вселенной жемчужная россыпь Млечного пути.

Когда Вениамин опустил взгляд, в нем уже созрело решение: да, он войдет в эти белокаменные чертоги! Да, он отыщет свою незнакомку! Он… Э, да чего там загадывать наперёд!

Вениамин потянул на себя бронзовую ручку, в виде львиной головы. Дверь отворилась, и Свечкин попал в залитый мягким розовым светом холл.

Больше всего в этот миг он опасался наткнуться на швейцара. Но никто не преградил ему путь, никто не потребовал пропуск и не спросил: «Вам куда, гражданин?»

И тут из полутемного коридора донеслись легкие, удаляющиеся шаги.

С колотящимся сердцем, Свечкин двинулся по коридору и, когда он окончился, увидел две двери. На одной висела табличка с надписью: «Для тех, кто умён». На другой ничего не было.

Призадумался Свечкин… А, и впрямь, умен ли он?

«Э, да какой там умен! – подумал Свечкин. – Был бы умен – играл бы сейчас в филармонии на рояле!» И, толкнув дверь без надписи, вышел в новый коридор.

Знакомые шаги застучали где-то впереди, отзываясь в его сердце чарующей музыкой. Свечкин поспешил за девушкой, но шаги внезапно оборвались, и вот перед ним – еще две двери. На одной висит табличка: «Для тех, кто смел».

«Э, нет! Не зная броду – не суйся в воду», – рассудил Свечкин и, открыв дверь без надписи, попал в новый коридор.

И снова – легкие удаляющиеся шаги, и две двери в конце коридора. И теперь ему предстоит разрешить новый вопрос: «А добр ли он?»

Ну, то, что не изверг и не садист – это понятно: пока еще никого не зарезал и не удавил. А вот что он сделал в своей жизни доброго?

Ну, на супруге своей женился… Это раз… Хотя, впрочем, это скорее безрассудный поступок, чем не добрый… Ладно, что еще? Ага! Котенка как-то на улице подобрал, такого тощего, облезлого… Молоком его кто поил? Свечкин! А коврик, чтобы ему спать помягче было, кто подстилал? Опять-таки Вениамин Свечкин! А потом этот котик вырос и превратился в толстого котяру!  И, однажды, спёр со стола котлету. Так он его веником, веником!

Впрочем, кот – это не показатель. А вот если бы он, допустим, выиграл он по лотерее сто тысяч? И вызвали бы его в компетентные органы, и сказали бы ему там так. А зачем это вам, гражданин Свечкин, такая прорва деньжищ? Пожертвуйте-ка их на детские садики. Совершите, дескать, акт доброты…

«А, с какой это стати, я должен отдавать свои кровные денежки? – подумалось Вениамину. – Мне, может быть, единственный раз в жизни так пофартило – и тут в карман норовят залезть. Ну, ладно бы еще, эти деньги и впрямь на детишек пошли. А то ж знаю я вас, жуликов!»

И, рассержено толкнув дверь без надписи, вышел в новый коридор.

Прямо лабиринт какой-то, обозлился Свечкин. Понатыкали тут разных таблиц! Смел ли ты? Добр ли? Умен? Да он себе отродясь таких вопросов не задавал! Живет, как все. Как и вся наша великая могучая страна.

В конце коридора он увидел еще две двери. На одной блестела табличка: «для тех, кто красив». Тут он и раздумывать даже не стал – стразу толкнул дверь без надписи. И вышел на улицу.

4

Сеял холодный дождь. Свинцовое небо, казалось, придавило землю. К остановке подрулил заплеванный грязью автобус: как раз его номер! Подняв воротник, Свечкин затрусил к автобусу и, ухватившись за поручни, стал решительно продираться внутрь. Двери со скрежетом сдвинулись, вминая Свечкина в людские тела, кто-то наступил ему на ногу, чей-то локоть задел его за нос и, как ни странно, в этой толчее он почувствовал себя, словно рыба в воде. Вениамин высвободил придавленную чьим-то телом руку, энергично дрыгнул ногой, поправил шляпу, съехавшую на левый глаз, и зычно закричал: «Передняя площадка! Продвигайтесь вперед! У вас же там вальс танцевать можно!»

•••

Ночью между супругами Свечкиными произошло бурное примирение: на скрипучем супружеском ложе, молодые люди были как никогда счастливы и нежны.

А на следующий день, забирая из починки сапоги жены, Вениамин не увидел уже ни прекрасного дворца, ни белоснежных лебедей.

Снова чернел перед ним покосившийся забор, и серые двуногие существа шныряли в его гнилые бреши – неумные, недобрые, несмелые.