Жил был на свете злой и коварный волшебник Гарольд Ланцепуп. Своего родного брата, короля Винсента, он свел в могилу с помощью колдовского искусства, а двух его сыновей – Уоллеса и Эдварда – бросил в темницу, а затем и лишил жизни. Дочь Винсента, невинную красавицу Камиллу, постигла еще более печальная участь: злой тиран надругался над нею и довел своими издевками до сумасшествия. Что произошло с бедной принцессой потом, неведомо никому – ее просто не стало. Но в народе ходили упорные слухи о том, что несчастная девушка была задушена в своей кровати одной злой темной ночью, зашита в мешок и сброшена в море со скалы. После всех этих мерзких дел Гарольду Ланцепупу вздумалось жениться на жене своего брата, прекрасной Ингрид, причем не столько из любви к ней, сколько из желания унизить её и восторжествовать над её целомудрием. Но гордая благочестивая вдова не пожелала для себя такой позорной доли и покончила с собой.

Искоренив, таким образом, семейство своего брата и утвердившись на троне, колдун стал править железной рукой.

Царство его лежало на одном из скалистых заснеженных островов, затерянных среди бескрайних просторов холодного моря, покрытого сияющими глыбами льда. В этой области, впрочем, проходило тёплое течение, делавшее океан судоходным и позволявшее обитателям Хрустальных Островов (так называлась эта дикая страна) предпринимать походы на своих галерах в далёкие страны. Народ этих суровых земель населяли бесстрашные рыбаки, на время своих морских кампаний, оставлявших гарпуны и сети затем, чтобы взять в руки мечи – таким-то образом они превращались из мирных тружеников моря в грозных и безжалостных воинов. Эти воители севера промышляли разбоем и грабежами, которые составляли немалую, если не главную статью их дохода, и в ту стародавнюю пору, о котором идёт наш рассказ, почитались делом самым обыкновенным и даже почётным. Возможно, то были предки Викингов, сведения о которых доходят до нас из древних ирландских саг, или же представители какого-то еще более древнего этноса – кто знает? Но даже и у этих бывалых воинов повадки их коварного правителя вызывали отвращение. Никто не знал, что на уме у злого колдуна. Ведь Гарольд Ланцепуп был постоянно окружен целым сонмом шпионов и доносчиков, его соглядатаи рыскали по всей стране, и потому чародей всегда был прекрасно осведомлен обо всём, что творилось в его царстве-государстве.

Да! История знавала немало правителей-изуверов! И Гарольд не уступал самому наихудшему из них.

Кто бы посмел перечить ему, какие бы мерзости он не творил? Ведь власть его была безграничной, и на пути к своей абсолютной тирании, он искоренил всю семью своего брата – что уже тогда уже толковать о других!

Надменный, расчетливый, не питавший ни капли жалости ни к одному живому существу во всей вселенной, Гарольд Ланцепуп во всякое время дня и ночи сохранял ледяное спокойствие – какие бы бури не поднимались в его душе. Напротив того, чем сильнее кипели в нём страсти – тем более цепенело его лицо, а речь становилась все глуше и невнятнее, пока не переходила уже на зловещий свистящий шепот – верный признак того, что маг взбешен, и лишь железная воля удерживает его от взрыва. В такие моменты в его змеином шипении сквозили нотки, полные самого ядовитого сарказма, а лицо становилось похожим на ужасную маску, подобную тем, что вырезают африканские колдуны Вуду для своих бесовских обрядов. Но даже и эти приступы бешенства Гарольд Ланцепуп умел обуздывать железной волей и переплавлять их в могучую энергию зла.

Сердце колдуна – черное, как ночь, отягощенное ужасными преступлениями, наложило свой уродливый отпечаток и на весь его облик. Тощее тело правителя с течением времени пожелтело как воск и стало распространять тошнотворный запах, которого сам он не ощущал. Грудь и живот у него покрылись бурыми язвами, доставлявшими ему невыносимые страдания. Но несмотря на всё свое колдовское искусство и знание целебных свойств различных снадобий, великий и всесильный маг не мог справиться со своим недугом, ибо причина его коренилась не в его теле, но в душе.  

В довершение ко всему этому на плечах волшебника выросли две ядовитые змеи, и одну из них он нарёк Люцеферия, а другую Андрогона.

Когда колдун бывал спокоен – змеи дремали на его груди, когда же злоба наполняла его сердце, они пробуждались и были готовы ужалить всякого, кто находился поблизости.

К этому хилому, смердящему телу была приставлена буро-зеленая, как крокодилье яйцо, голова с крючковатым носом, сидящая на тонкой цыплячьей шее, и обритая наголо по примеру древнеегипетских жрецов. В тёмных провалах глазниц тускнели глаза, леденящие кровь – и за ними не было видно ничего живого.

Казалось, то был не человек, а само исчадие ада. И молодые мамы пугали им своих детей:

– А ну-ка марш спать, я кому сказала! – говорили они своим непокорным чадам. – Гляди, будешь капризничать и не слушаться маму – влетит в печную трубу злой волшебник Гарольд Ланцепуп и превратит тебя в свинью!

Эти угрозы действовали безотказно: после них малышня молниеносно убегала спать.

Однажды Гарольд Ланцепуп сидел на своём троне, и змеи заговорили с ним. Люцеферия подняла плоскую чёрную голову и зашептала в ухо колдуну:

– Приклони слух свой к моим речам, о, великий и могучий царь Хрустальных Островов! Скажи, есть ли кто на свете сильнее, умнее и красивее тебя?! Ты сияешь на этом троне, среди северных льдов, подобно божественному Тору! И никто из смертных не может противиться твоей царской воле, всё вокруг склонилось и трепещет пред тобой. Но есть в далёкой, очень далёкой земле свободный и сильный народ. Земля эта обильна всяким зверьем и скотом, и обширными плодородными полями, и глубокими чистыми реками, и правит ею великий князь киевский, Владимир Святославович. Но нет согласия между его князьями, и они постоянно враждуют между собой. Пойди же в эту страну и, используя их распри, завоюй её своей змеиной хитростью и мечом. И обретешь ты там богатства несметные и славу великую!

И загорелось сердце колдуна от речей этой змеи. И, видя это, Андрогона склонилось к другому уху колдуна и зашипела:

– О, великий и прекрасный! Ты светишь подобно холодному сиянию севера над всей вселенной, и нет тебе равных среди смертных мужей. Не ты ли предложил красавице Ингрид, жене своего брата, руку и царство? Но эта гордячка отвергла твое предложение и, чтобы только не делить с тобой супружеское ложе, заколола себя кинжалом. Но знай, что есть в далёкой Земле Руссов красавица Людмила, дочь киевского воеводы Ярослава Львовича, и что она затмит своими прелестями эту несносную побрякушку Ингрид. Пойди же, посватайся к ней, и породнись с воеводой Киевским, Ярославом Львовичем, ибо ты – великий и грозный царь, и кто же осмелится отказать тебе? А когда Людмила станет твоей женой, ты сумеешь и насладиться ею, и погубить великого князя Владимира Святославовича по прозвищу Красное Солнышко, как ты погубил своего брата Винсента, и тогда ты станешь править единолично всей русской землей. И, коли сделаешь так, то получишь и богатства несметные, и деву кроткую, нетронутую, краше которой нет на этой Земле, и прославишь сим великим деянием своё имя в веках!

И сказал Гарольд Ланцепуп своим змеям:

– О, Люцеферия и Андрогона! Слова ваши жгут мою душу, и я готов хоть сейчас двинуться в поход, и завоевать эту страну, и взять себе в жену красавицу Людмилу. Но верно ли то, что она так хороша?

И отвечала ему Андрогона:

– Пойди, и посмотри. Ибо среди сокровищ, которые ты отнял у брата твоего Винсента, есть волшебная чаша, в которой отражается всё, что пожелают узреть твои очи.

И пошел злой волшебник в свою сокровищницу, и отыскал в ней волшебную чашу, и стал вглядываться в неё, вызывая образ Людмилы. И увидел он её отражение, и тут же влюбился в него, как ребёнок, и небесная красота этой девы пронзила его сердце, словно стрела. И потерял злой волшебник покой и сон, и ходил он, словно в воду опущенный. И начал таять и чахнуть от этой любви – лишь только глаза горели на его ужасном изможденном лице, похожем на маску дьявола, подобно двум раскаленным угольям.

И решил он идти, не мешкая, на землю русскую. И начал советоваться со своими змеями, как бы ему вернее околпачить народ этой страны. И научили его змеи, как ему действовать.

И в те дни появились на площадях селений глашатаи и стали зачитывать королевский указ. Всем жителям Хрустальных Островов повелевалось изготовить для короля три тысячи бичей из воловьих кож в течении трёх дней. После того, как бичи были доставлены в замок волшебника, он погрузил их на одну из своих лучших галер, посадил на десять лодок триста самых отборных воинов, взял с собою семь воронов и отправился завоевывать себе невесту и трон в русской земле.

Мы не станем описывать все перипетии этого сурового путешествия – что само по себе было бы довольно занимательно, но увело бы нас слишком далеко от главной нити нашего рассказа. Заметим только, что, в конце концов, все трудности опасного плавания были успешно преодолены, бурный океан пересечен, и после почти целого месяца скитаний, лишений и неимоверных трудов все десять галер достигли берегов материка, название которого история нам не сохранила.   

Высадившись из галер, Гарольд Ланцепуп встал лагерем на одном из холмов и выпустил на семь сторон света семь чёрных воронов.

Продолжение 3. Подземная лагуна

Раньше на улицах висели плакаты: «Народ и партия – едины». И все было ясно, четко и понятно. Партия у нас – одна: коммунистическая. Народ тоже один – советский. И они едины, как сиамские близнецы. Чего ж тут не понять? Даже и тупому все ясно, кажется. А потом чехарда какая-то пошла.

Иду на днях с баклажками по воду к магазину (поскольку из крана ее пить стало уже опасно) и что же вижу? Висит в кузнях билборд (а нынче все рекламные щиты билбордами обзывать стали) и что же на нем написано?

«Державна мова – запорука єдності»

«Єдності» кого и с кем? Неясно. Что это за  мова такая – державна, тоже непонятно.    

И не сегодня ведь все это началось! Как обрели независимость – так и пошло, поехало!

Помню, одно время мозолил мне глаза такой плакат: «Стране нужен Литвин!» Какой стране? На кой ляд он ей сдался? Этого я до сих пор так и не узнал.

А взять такой перл:

«Вони балакають – вона працює!»

Хто балакає? Хто працює?

Сам чёрт их там не разберет!

1. 10. 200* г.

Вчера возвращался с дружеской поэтической вечеринки, глядел спьяну на звезды, и вот какая мысль залетела в мою голову!

Это насколько же это я опередил свое время и свою эпоху, братцы! Просто оторопь берет! Насколько же я чувствую, провижу дальше, тоньше и ярче всех остальных! Но кто же может это оценить – вот в чем вопрос?

Впрочем, ведь это и неудивительно, что мы, когорта избранных, плеяда гениев, и вообще духовные титаны человечества, не поняты современниками. Нас могут оценить лишь потомки, нам нужна многовековая перспектива. Ведь жил же в безвестности Рубенс! Был неведом широким массам и Вильям Шекспир… Да вот и я – кому нынче известен?

О, Млечный путь! Млечный путь! Величественное, потрясающее зрелище! Некоторых звезд уже, возможно, давным-давно нет – а они все тянут к нам свои лучи из космической бездны через тысячелетия и безмерные пространства.

Не так ли светят через века своим потомкам Шекспир, Данте, Пушкин и я? Не суждено ли и мне сиять в этом созвездии великих блистательной звездой, и даже затмить своим сиянием того же Шекспира, Данте и Пушкина?

Как знать, как знать…

4. 10. 200* г.

На днях раскрылся еще одной своей яркой индивидуальной гранью – выступил уже не только как самобытный поэт и прозаик, но и как непревзойденный публицист! И, кстати сказать, недурно это у меня получилось! Я прямо в глаза им это так и высказал – всем этим бездарям, что собрались на свое заседание по поводу издания их очередного альманаха «Алые паруса». Боже, какая серость! Какая убогость мысли! Понятно, если бы среди авторов был я – это явилось бы украшением всего сборника. И уж как бы я засиял в нем! Как засверкал бы всеми гранями своего самобытного ярчайшего таланта!

6. 10. 200* г.

Вчера ходил по городу и присматривал себе место для памятника.

Понятно, наш народ – ужасный дикарь и сармат: ставит памятники своим гениям лишь посмертно. Нет, чтобы взять, да поставить уже при жизни – куда там! Живешь-живешь – и никто тебя не замечает. Только строят козни и досаждают. А как канешь в лету – так сразу спохватятся. Батюшки-светы! Ведь среди нас жил гений! Ведь он же ходил по этим мостовым, дышал одним с нами воздухом! И давай гоняться за его дневниковыми записями, исследовать всевозможные периоды его жизни! Вот тут-то эти мои записи и пригодятся!

10. 10. 200*г.

Позвонила вчера вечером одна поэтесса, а трубку – возьми и подними жена. Тебя, говорит, спрашивают. Ну, толковали мы малость с поэтессой. Она читала мне свои новые стихи, испрашивала моего мнения о них, которое она очень высоко ценит. Я, разумеется, дал ей несколько дельных рекомендаций и, уже где-то в первом часу ночи окончил разговор. И вот, не успел я положить трубку, как жена мне:

– Кто это был?

И причем таким агрессивным, таким недовольным тоном! А я – весь еще под впечатлением от нашей высокодуховной поэтической беседы – и отвечаю ей:

– Изабелла Изабор.

– Какой еще такой забор?

– Поэтесса,– растолковываю жене. – Изабелла Изабор.

Спокойно ей так, взвешенно отвечаю. А она мне:

– Ну, так и что с того, что Изабор? Нормальные люди, пусть они даже и поэтессы, не звонят к женатым мужчинам за полночь. И не висят на телефоне по три часа. А если у них и хватает наглости звонить в столь поздний час – то они хотя бы представляются.

Ну, что тут скажешь? Как говориться, комментарии излишни! Мало того, что у моей жены нет этого чувства прекрасного, этой поэтической тонкости, душевного такта, столь необходимого супруге гения – так она еще и на скандал нарывается!

Объясняю ей, как глубоко она не права.

Во-первых, Изабелла позвонила мне не за полночь – а до полуночи, а точнее, в половине двенадцатого. А это – разница. И позвонила она мне единственно потому, что написала стихотворение: «Люблю тебя, мой друг печальный», и ей захотелось его мне прочесть. Не мог же я, как человек тонкий и благовоспитанный, сдержать ее душевный порыв? Естественно, не мог. Да и «висела-то она на телефоне» вовсе не три часа – а лишь один час и двадцать пять минут. Я специально время засек! Так что тут тоже явное преувеличение. Теперь насчет того, что нормальные люди, когда звонят кому-то по телефону – то обязательно представляются. Чушь! И вот доказательство. Я, когда звоню кому-нибудь – то никогда не представляюсь. А зачем? В нашей среде это не принято. «Здоров, старик!» «Привет, подруга!» – и все дела. И что же это теперь выходит, что и я ненормальный?

А она мне в ответ:

– Выходит, что так.

Ну, я, братцы мои, тоже за словом в карман не полез – не на таковского напала!

– Что ж,– говорю я своей супруге.– Пожалуй, ты и права. Если за норму считать серость, убогость мысли и пошлые рамки мещанских приличий, а отклонением от нормы – поэтическую гениальность и тонкие душевные порывы, то я, действительно, ненормальный! А ты – вполне здорова.

И что же она мне ответила? Усмехнулась так желчно, и говорит:

– Ты лучше бы кран в ванной починил, гений! Уже вторую неделю вода капает.

Каково?! На часах – почти два часа ночи, а ей кран в ванной чинить загорелось! И при чем тут вообще кран, когда речь идет о литературе, о высоком искусстве! Вот в этом-то кране, как в капле воды, и отражена вся приземленность моей жены!

12. 10. 200* г.

Муха – большая и назойливая – с жужжанием влетела в открытую форточку. Я долго гонялся за ней с полотенцем, предварительно сдвинув на окне тюль и раздвинув портьеры, чтобы в окно вливалось как можно больше света и, надеясь при этом, что глупая муха полетит на него и усядется на оконное стекло. Тут-то я и прихлопну ее. Опыт в этом деле у меня уже имелся немалый. А потому я предусмотрительно убрал с подоконника чашку с недопитым кофе, рюмку с выпитым коньяком, будильник, подсвечник, подставку для карандашей, настольное зеркальце, кварцевую лампу, гипсовую статуэтку обнаженной античной девушки, вокруг которой кольцами извивалась змея, дырокол и еще кое-какую дребедень. Прошлой осенью я этого не сделал. Помнится, тогда, кроме всякой всячины, на подоконнике стояла еще и фарфоровая ваза – свадебный подарок тещи. И я, схватив подвернувшуюся мне под руку малиновую блузку жены, погнался за такой же вот наглой противной мухой, а она преспокойно уселась на оконное стекло. Я, как последний болван, ударил по мухе блузкой. Муха, разумеется, увернулось, а оконное стекло разбилось вдребезги. Вместе с вазой, слетевшей на пол. Муха же, взмыв вверх, уселась на дверной наличник и с ехидством стала наблюдать за тем, как я, стоя на коленях, собираю осколки. Во всем этом, разумеется, была повинна моя глупая жена. И надо же было ей додуматься положить в кармашек блузки связку ключей! А затем еще и бросить ее, как приманку, на диване. Как будто ей и невдомек было, что специально для ключей на свете существуют женские сумочки, а для одежды выдуманы платяные шкафы! Но попробуй доказать что-нибудь женщине! Я, конечно, попытался потом объяснить ей, с присущим мне тактом и выдержкой, как она была неправа. Но где вы видели женщину, способную признать свою неправоту? Женщины, скажу я вам, вообще начисто лишены самокритичности. Да и оригинальности мышления тоже. Вот взять, чтоб далеко не ходить, хотя бы и мою жену. Целый год после этого случая она по сто раз на дню талдычила мне одно тоже: мол, застекли окно – и баста! А это, согласитесь, кого хочешь, может достать. И так она допекла меня этим треклятым стеклом – хоть волком вой! И это в то самое время, когда в мире происходят такие важные события! Украина сбивает российский самолет, Америка бомбит Югославию, а я работаю над своей новой поэмой «Любовь и под парусами»!

P. S.

А вот еще один пример женской логики.

Недавно жена заявила мне, будто бы в нашем доме, нет мужчины. А кто же я, позвольте узнать? Это уже даже и не смешно. Как же это мужчины нет, когда у меня в паспорте, в графе пол, написано русским языком по белому – мужской. Ну, а если я не мужчина, то кто же? Женщина?

13.10.200*г.

Вчера все-таки присмотрел неплохое местечко. Это на Суворовской, как раз перед парком Ленина. Там и многолюдно, и дома такие импозантные – но место, блин, уже занято: стоит Суворов! Потом сходил в сквер за драмтеатром – а там влез Потемкин. И когда он так лихо успел? Ведь недавно же еще площадь пустовала! И что же мне теперь прикажете делать? Стоять где-нибудь на задворках?! Все лучшие места порасхватали! И вот какая мне тогда запала мысль. В самом Ленинском парке сидели некогда на скамеечке бронзовый Ленин и бронзовый Сталин, тот, что Иосиф Виссарионович. Причем Сталин, как верный соратник Ильича, подстелил на скамейку свою шинель – так оба вождя пролетарской революции на сталинской шинели и сидели. А потом, когда Сталина развенчали, приехали темной ноченькой какие-то молодцы – да Сталина от Ленина и откололи, вместе с куском шинели. Пришел народ наутро в парк – ба! а Ленин-то сидит уже один, без товарища Сталина! И по сию пору еще даже сидит на обломке сталинской шинели – считай, лет семьдесят прошло, как он там восседает. Так вот, я и думаю: Ленина тоже пора скинуть. Посидел, брат ты мой, – и будет, нечего рассиживаться, пора и честь знать.

14.14.200*г.

Что общего между мной, Достоевским и Львом Николаевичем Толстым? Что нас объединяет? И в чем наше различие? Думал об этом весь вечер, и вот к каким выводам пришел.

Во-первых, борода! И у меня, и у Льва Толстого, и у Достоевского наличествует борода! Затем – глаза. Минут десять рассматривал себя в зеркало, и что же обнаружил? У меня такой же острый, пронзительный и все подмечающий взгляд, как и у Достоевского, и Толстого – взгляд большого мастера художественного слова.

А что нас различает? Опять-таки борода! У Толстого и Достоевского бороды длинные, окладистые, а у меня – веером торчит.

10.15.200*г.

Ходил на телевидение. Предложил им, чтобы сделали обо мне фильм или же, на худой случай, взяли интервью. Но там отказались. Почему?

Плетут интриги! Специально замалчивают, что в нашем городе живет гений!

12.18.200* г.

Был в газете. Подкинул им идейку – нарисовать, в серии очерков, мой литературный портрет. Не клюнули!

10.10.2507 г.

Кольцо сжимается. Чувствую, хотят со свету сжить!

Факты? Ладно, возьмем одни лишь только голые факты. Пушкина и Лермонтова – застрелили? Застрелили! Есенина и Маяковского довели до самоубийства? Довели. А Рубцов? Его, как я узнал совсем недавно, задушила собственная жена! Иными словами, прослеживается четкая тенденция – над всеми гениальными поэтами тяготеет некий злой рок. И вот вопрос: откуда ждать удара мне? От жены? От завистников? От ФСБ?

P.S. 

Слава Богу, что моя жена не пишет стихов! А то бы она меня непременно задушила! Как Рубцова!

14. 15. 2012 г.

Вчера заметил слежку.

Шагаю себе по улице, погруженный в свои думы, а за мной какой-то мужик увязался. Вроде бы как по своим делам идет. И даже в мою сторону не глядит. А вид – подозрительный!

14. 14. 2012 г.

Увидел еще одного странного субъекта. Иду это я с поэтом Тюлькиным по Абрикосовой, толкую с ним о высоком предназначении поэта. Двигаемся не спеша, наслаждаясь прекрасной погодой и высокодуховной беседой. Вдруг обгонят нас какой-то тип в кепке. Поравнялся с нами – и зырк на меня одним глазом. И дальше поскакал!

Я Тюлькину и говорю:

– Ты ничего не заметил?

А он в ответ:

– Нет, ничего. А что?

Я говорю:

– Да вот тот тип, что нас только что обогнал – как-то он косо на меня глянул!

– Ну, мало ли,– говорит Тюлькин. – Глянул и глянул. Тебе-то что?

– Э, нет! – отвечаю ему, помахивая пальцем. – Неспроста это! Ой, не спроста! Замышляет что-то.

И весь день у меня потом этот странный прохожий из головы не выходил.

17. 17. 1897 г.

Заперся дома, третий день никуда не выхожу. Жена стала очень подозрительна. Ходит по дому как тень, словно в доме покойник лежит. Спрашивает, как мое самочувствие, не хочу ли чего-нибудь поесть… С чего бы это вдруг забота такая? Может быть, отравить хочет? Сговорилась с тем типом, что меня давеча на Абрикосовой обогнал, и теперь хочет на тот свет спровадить! А потом продать за границу все мое литературное наследие. Там за мои рукописи миллионы отвалят. А воспоминания, мемуары? Хе-хе! Это же бесценное достояние для наших потомков! И ведь все это может уплыть к черту на кулички!

Как подумаешь обо всем этом – аж оторопь берет!

21. 30. 20087 г.

Спрятал рукописи в печку. Сейчас у нас паровое отопление – а раньше было печное, и в моей комнате сохранилась груба. Тайник, конечно, не бог весть какой. Но… авось не допрут!

Теперь я понял весь их расклад! Тот тип с Абрикосовой, видать, уже давно охотится за моими рукописями и, параллельно, крутит шашни с мой женой! Потому-то она вокруг меня и вытанцовывает! А после моей кончины передаст мое литературное наследие своему хахалю. Тот издаст все под своим именем и, таким образом, войдет в историю мировой классики. Толькин тоже непрост. Очень непрост. Не с ними ли он заодно?

Прерываю свои записи: пришла машина с красным крестом, и из нее к нам в дом направляются какие-то люди в белых халатах. Скорее всего, работники спецслужб, переодетые санитарами.

Пока не пришли, спрячу-ка я эти записи в печку.