Белая корова

Остров Морро остался внизу.

Воины Света вошли в слой густых темных туч – вязких, как кисель, – и Конфеткину пришлось пробиваться сквозь них в абсолютной темноте. Но вот друзья вынырнули из пелены мрака, и на них брызнул мягкий рассеянный свет нового мира.

Мир этот был необычаен!

Под ногами у отважных героев клубились белые облака, но они могли ступать по ним, совершенно как по земной тверди. Облака эти уходили вверх, как застывшие волны горного потока. По берегам облачного русла стоял густой туман.

– Ай-люли, малина красная! – воскликнул Иван, с удивлением озираясь по сторонам. – Однако, ты и силен же, бродяга! Как это тебе удалось?

– Что?

– Вознестись в небеса! Да еще со мной в придачу? И причем – без всяких крыльев?

– А Бог его ведает, – сказал Конфета с мягкой улыбкой. – Просто в какой-то миг я почувствовал, что могу летать, и все.

– Но как ты сделал это?

– Не знаю. Мне захотелось взлететь – я и полетел. Каждый может взлететь в небеса, если сильно захочет.

– И даже я?

– И ты.

– Но почему же тогда я стоял на той горе, как вкопанный, – и не мог не то, что взлететь, но даже и шагу ступить?

Конфета не стал объяснять другу, что пьяные не летают, а если и летают – то брюхом в лужу. Придет срок, и Горисвет сам усвоит эту нехитрую житейскую мудрость.

– Выходит, рановато тебе еще…

Конфета стал прикреплять к поясу авоську с игрушками, и ему пришло на ум, что он выглядит с ней не как витязь, а как некая домохозяйка, возвращающаяся с базара…

– А невидимым ты смог бы стать?

Конфета оттопырил губу:

– А что тут такого военного?

– И даже без всякой шапки невидимки?

Светлый рыцарь почесал нос.

– Ты знаешь, о чем я сейчас подумал?

– Ну?

– Ведь главное не в этом.

– А в чём?

– Вернуть детям игрушки, вот в чём вся суть. И если для этого нам понадобится стать невидимыми – мы ими станем, не сомневайся в этом.

Переговариваясь таким образом, друзья двинулись вверх, по облакам этого белоснежного мира. Рассеянный свет сочился сквозь туман, и над их головами блестела лазурь высокого неба.

– Да-а… Хорошо, хоть ты не коснулся сокровищ Странниц Ночи, – как бы в ответ на какие-то свои мысли, задумчиво молвил Иван Горисвет.

– Ты думаешь?

– Уверен! С таким грузом ты навряд ли сумел бы вознестись в небеса!

Они прошли еще немного, и путь им преградил водопад белых пушистых облаков. Воины остановились, не зная, что делать дальше.

– Ну, чо? Войдем в туман? – спросил Иван.

Конфеткин поджал губы. Но не успел он ответить другу, как из облачного водопада вышла белая корова. У нее были крутые бока и сказочно красивая атласная шерстка. Умные, кроткие глаза светились несказанной нежностью и добротой. Увидев эту белоснежную красавицу, Конфета на секунду замер. Затем, подчиняясь безотчетному порыву, он сделал шаг к корове, приник к ее атласной шее и обвил ее рукой. «Коровушка ты моя милая! Моя ты ласковая! – нашептывал отважный воин, поглаживая её по бархатистой шерстке. – Красавица ты наша! Ох, милая ты, родная моя! Животинушка ты наша!»

Грудь его переполнялась от избытка светлой радости: наконец-то! Наконец-то они среди своих!

Наблюдая за этим изъявлением нежных чувств, Горисвет почувствовал, что и на его глазах выступают слезы – и он, как и Конфета, вошел в неизъяснимо нежную сферу любви этого прекрасного небесного существа.

– Ну, и как же нам теперь быть, милая моя? – отрывая влажную щеку от ее атласной шеи, спросил Конфета. – Куда нам идти?

Корова посмотрела на воинов добрыми всё понимающими глазами, махнула хвостом и пошла в правую сторону от облачного водопада. Через несколько шагов они вошли в стену молочного тумана. Корова шагала по какой-то только ей одной ведомой тропе, и воины двигались чуть позади неё, держась с двух сторон за её теплые округлые бока.

Продолжение 35 Лесные жители

Небесный город

По мосту цокали копыта. Комиссар приподнялся на локте и увидел, что мимо него проезжает карета, запряженная тройкой гнедых лошадей. Ее сопровождал казачий эскорт. Рослые воины сидели на холеных конях – двое спереди, и двое позади кареты. На боках у них болтались сабли, а за спинами висели винтовки с примкнутыми штыками. На козлах восседал кучер в овчинном тулупе. Кортеж поравнялся с комиссаром, и в окне кареты проплыл профиль старой важной дамы с вздернутым носом, затененный вуалеткой.

В облике дамы, скрытом вуалью, проглядывало нечто надменное, хищное, злое, и от неё в сердце Конфеты вдруг дохнуло ледяным холодком.

Преодолевая вялость, он поднялся на ноги. Карета удалялась. Над мостом всплывало бледное белое солнце. Сквозь дымку облаков сеялся холодный утренний свет. Воздух был туманным, теплым – в пальто становилось уже и жарковато.

Конфеткин провел рукой по чугунным перилам… Лестницы, по которой он совершил свое восхождение на небеса, уже не было. Внизу плескалась река, и Конфета был готов поклясться бородой Карабаса Барабаса, что уже бывал на этом мосту много раз. В дни своего детства он каждым летом бегал по нему купаться на ковш. Правда, в те времена на проезжей части лежал асфальт, а не брусчатка, да и решетка, набранная из стальных квадратных прутьев, имела совсем иной вид…

Он перегнулся через ограждения и посмотрел вниз. Бетонные быки, на которых покоился мост, оставались все теми же, что раньше…

Он выпрямился, пожал плечами, и двинулся по тротуару за удалившейся каретой.

У него не оставалось сомнений, что он шагает по мосту, соединяющему старую часть города с островом. Мост поменял свое убранство. Он оделся в старинные мостовые и изящные ограды, но, тем не менее, это был всё тот же мост.

На середине моста Конфета остановился.

Под ним извивалась знакомая река. На ее левом берегу лежало небольшое озерцо, соединенное с руслом кривым узким рукавом. За протокой виднелись огороды.

Сколько раз в дни своего босоногого детства он переплывал с дружками через этот ручеек и делал налеты на огурцы и помидоры, росшие на огородах? А иной раз они заплывали на самую середину речки и таскали с проплывавших мимо барж большущие полосатые арбузы.

А вон и лодочный причал! Только теперь на нем вместо дюралевых плоскодонок чернеют стародавние шлюпки и баркасы. А вдали, в том месте, где река вливается в залив, стоит у пристани красивый парусный фрегат!

Туман стал редеть, серебристое солнце всплывало всё выше.

Конфеткин спустился с моста и оказался на площади. На ней он не увидел ни троллейбусных остановок, ни магазинов и кафе. Повсюду сновал мастеровой люд в одеждах давно минувшей эпохи, во многих местах стояли наковальни, тут и там звенели молотами кузнецы.

Он миновал «Кузни» и двинулся дорогой, ведущей к его дому. Улица уходила в гору и была намного шире, чем он ожидал. До дома, где он жил еще до переезда в новый микрорайон, было рукой подать.

Комиссар свернул на улицу Качельную, и впервые усомнился в реальности происходящего.

Ведь раньше на Качельной теснились неказистые домишки, с маленькими двориками за черными дощатыми заборами. Теперь же перед ним лежал широкий проспект в канве многоэтажных зданий, и их красивые старинные фасады тянулись вдаль ровными параллельными линиями. По проспекту расхаживал городовой в шинели до пят, с саблей на боку; впереди поспешно шагал по своим делам юноша в студенческой куртке…

Дойдя до конца квартала, Конфеткин вознамерился свернуть в свой переулок, извилисто сбегающий в кривую улицу с глубокой балкой, и… остановился, как громом пораженный.

Переулка не было!

На его месте пролегал широченный бульвар. Он поднимался по отлогому склону холма, и на его вершине стояла белокаменная церковь. Утреннее солнце разбрызгивало свои лучи на золотистые купола с крестами, и небеса над ними казались наполненными невидимой жизнью.

Зазвенели колокола, и сердце Конфеткина омылось чистой трепетной волной. На душе стало светло и празднично. Он почувствовал невероятный прилив добрых нежных сил. Ему захотелось сейчас же пойти в эту обитель Бога и внимать под ее высокими сводами чистому звону колоколов и благочинному пению певчих.

Так почему же он не повернул к храму, а прошел мимо него? Осознавал ли он уже тогда, что его миссия в другом? Что он должен спуститься в самые потаенные провалы мрака? И там, в этих цитаделях зла, насилия и лжи вступить в борьбу с исчадиями богоборческих сил?

Как бы то ни было, он прошел мимо храма на холме и, пройдя еще немного по бульвару, остановился у здания, похожего на казино или отель. На крыльце, у двустворчатых дверей с черными узкими стёклами, стоял элегантный господин в цилиндре и визитке. Его лицо показалось Конфете как бы вырезанным из куска темного дерева. В руках, обтянутых белыми перчатками, щеголь держал трость с золотым набалдашником.

Едва коснувшись взглядом незнакомца, комиссар понял, что тот ходит кривыми дорожками зла. Не был ли этот франт налетчиком, бандитом с большой дороги? И не стоял ли он тут вместо, так сказать, вывески для простаков, кричащей всему миру о некой респектабельности зла?

Комиссар взошел на крылечко, отворил двери с узкими черными стеклами и попал в просторный зал.

Два официанта, в малиновых рубахах на выпуск, лавировали между столиками клиентов. Конфеткин поискал взглядом свободное место и, не найдя такового, подсел к человеку, читавшему газету. Почти сразу возле комиссара возник официант с полотенцем на левой руке. Он почтительно склонил голову с прилизанными волосами, разделенными надвое ровным пробором:

– Чего изволите?

– Стакан клюквенного соку.

– Не держим-с.

– Тогда чай.

– С баранками-с?

Конфеткин на секунду задумался.

– Давайте.

– Сей момент-с!

Человек напротив высунул из-за газеты нос и метнул на Конфеткина острый проницательный взгляд. Конфеткин заметил, что лицо у него было хитрое, плутоватое, и ему показалось, что он прикрывается газетой, как ширмой.

Принесли чай с баранками.

Конфеткин перелил его из чашки в блюдечко, подул, чтобы остудить, и стал чаевничать. Баранки были свежими и вкусными.

Незнакомец по-прежнему таился за газетой.

Отрывая взгляд от блюдечка, комиссар всякий раз видел одну и ту же картину. Разворот газеты, напечатанный стародавним шрифтом. Грубые пальцы незнакомца с траурной каймой грязи под ногтями, сжимающие ее за края; несвежие манжеты, торчащие из коротких обшлагов пиджака…

Наконец незнакомец сделал вид, что отвлекся от чтения, небрежно бросил газету на стол и фамильярно хохотнул, приглашая Конфеткина к диалогу:

– Ну и дела-с! Совсем свет свихнулся! Уже и не поймешь, в каком мире мы живем! Вот, извольте-ка почитать, что здесь пишут-с!

Комиссар потянулся было к газете, но вдруг заприметил в глазах незнакомца какое-то напряженное напряжение.

– Берите, берите! – воскликнул тот, уловив колебания комиссара. – Не стесняйтесь! Тут есть одна весьма занимательная статейка о княгине Кривогорбатовой!

– Благодарю покорно, – вежливым тоном ответствовал комиссар. – Чуть-чуть попозже. А то ведь так и чай остынет-с.

Он поднес блюдечко к губам и стал потягивать чай, продолжая изучать своего собеседника.

На нем был грубошерстный поношенный пиджак цвета спелого абрикоса со светлыми крапинками, под которым виднелась измятая рубаха в желтый горошек со стоячим, облегающим горло, узким воротничком. Лицо – лоснящееся, открытое и насмешливое. Конфеткин тут же решил, что на ногах у него непременно должны быть сапоги, сбитые в щегольскую гармошку на голенищах. И что он непременно курит какие-нибудь особенно вонючие папиросы.

К какому сословию мог принадлежать этот тип? Из учебников по истории комиссар знал, что когда-то подобных людей называли разночинцами. В их среде бывало немало неудачников с непомерными амбициями. В Бога они не верили, авторитетов не признавали и были отпетыми материалистами. Многих из них отчисляли из учебных заведений за неуспеваемость, и тогда они становились пламенными революционерами. Подобные нигилисты любили ниспровергать все на свете, поскольку созидать не хотели, да и не умели.

Между тем человек в абрикосовом пиджаке вынул из кармана портсигар и, достав папиросу, принялся разминать табак толстыми пальцами:

– А вы, простите, по какой части будете? – как бы между прочим, осведомился он.

И, чиркнув спичкой, закурил. Над столиком поплыли клубы вонючего дыма. И тут кто-то как бы шепнул комиссару на ухо: «среди подобных фруктов нередко встречались и провокаторы…»

Подув на чай в блюдечке, Конфеткин ответил:

– Гимназист.

– Прекрасно! – возбужденно воскликнул его визави. – Великолепно! Надежда отечества! Наша прогрессивная молодежь! Разрешите пожать вашу руку!

Он радостно захихикал и полез к комиссару со своим рукопожатием, подмигивая с видом заговорщика.

Не успел Конфеткин и рта открыть для ответа, как его визави вскинул руку ладонью вперед и перешел на таинственный шепот:

– Т-сс! Молчите! Здесь полно чужих ушей! Сатрапы самодержавия рыщут повсюду!

Его глаза воровато забегали по залу. Он подсунул газету поближе к Конфеткину:

– Вот, почитайте-ка, о чем тут пишут! Наши рабочие истощены, они голодают, живут в антисанитарных условиях, а в это самое время госпожа Кривогорбатова дает бал в своем особняке на триста персон! Ну-с, что вы на это скажете, молодой человек?

В этот момент на улице ухнул взрыв, и в зале задребезжали стекла. Все замерли в немом напряжении. Человек в абрикосовом пиджаке нервно заерзал на стуле.

Дверь распахнулась, и в помещение вторглись два жандарма в голубых мундирах. Сосед Конфеты сделал им едва заметный знак.

– Всем оставаться на местах, – распорядился пожилой служака.

Его молоденький напарник устремился к столику Конфеткина. У него было совершенно мальчишеское лицо. Глаза горели, как у охотника, преследующего крупного зверя.

Где-то за спиной комиссара раздался тонкий взвинченный голосок:

– А что случилось, позвольте узнать?

– Покушение на государя! – сказал тот из жандармов, что был постарше. – В зале находится сообщник бандитов.

Вокруг загалдели, как в потревоженном улье.

Долговязый субъект в пенсне, сидящий неподалеку от Конфеткина, сказал, обращаясь к своей пышнотелой даме:

– Безобразие! Эти хамы положительно распустились!

При этом он бросил выразительный взгляд на Конфеткина. Затем снял пенсне и стал протирать стекло носовым платком.

– Ах, и не говорите, Иван Силантьич, – томно вздохнула дама. – Эти ужасные якобинцы повсюду! Вообразите, вчера я нашла томик Вольтера под подушкой у моего Андре!

Она тоже с подозрением покосилась на Конфеткина.

– Соблюдайте спокойствие, господа! – призвал к порядку пожилой жандарм.

Его молоденький напарник уже стоял у столика комиссара. Человек в абрикосовом пиджаке указал глазами на газету. Мальчишка в форме приподнял ее двумя пальчиками и брезгливо скривил нос:

– Чья это пакость?

– Его, – провокатор кивнул на Конфеткина.

– Он здесь! – крикнул мальчишка.

Неспешно приблизился старый служака. У него было широкое флегматичное лицо. Под синей фуражкой серебрились бакенбарды.

– Ну, что еще тут?

– Запрещенная литература!

– Давай-ка ее сюда, – служака взял газету у напарника и принялся просматривать ее.

– Ого! – сказал он. – «Пламя!» Я вижу, на этот раз нам в сети попался крупный карась.

Он передал газету мальчишке.

– Какой карась? Какой карась? – потрясая газетой, воскликнул молоденький жандарм. – Это же щука! Акула!

Дверь отворилось, вошел франт в цилиндре. В глубоком молчании он приблизился к жандармам.

– Ну-с? – приятным мелодичным голосом осведомился франт. – Что-нибудь есть?

Мальчишка взял под козырек, вытянувшись в струнку. Узенькие щеточки его усов возбужденно дрожали на тонкой губе.

– Осмелюсь доложить, задержан еще один революционер! При нем обнаружена запрещенная литература!

Он протянул газету щеголю.

– Так, так, – сказал тот, лениво просматривая газету. – «Из искры возгорится пламя?!» Что ж, прекрасно! На этот раз вы славно поработали, ребятки.

Мальчишка не отказал себе в удовольствии лихо щелкнуть каблуками:

– Рады стараться!

Ему бы в куклы играть, невольно подумал Конфеткин.

– А что делать с этим? – справился старый служака.

Франт небрежно махнул тростью с золотым набалдашником:

– В шестое отделение его.

– Вставай, голубчик, – сказал жандарм с седыми бакенбардами. – И протяни-ка мне свои руки.

Комиссар молча встал из-за стола и вытянул перед собой ладони. При этом он старался не смотреть на провокатора. На его запястьях защелкнулись наручники.

Служака беззлобно хлопнул Конфеткина плечу:

– Пошли, коли попался…

Продолжение 7 Госпожа Кривогорбатова

Путь в небеса

Комиссар возился с замком. У лестницы было темно, и он подсвечивал себе карманным фонариком.

Замок был старый, заржавелый, и к тому же столь допотопной конструкции, что его смог бы открыть и младенец. И все-таки он не поддавался.

Но вот послышался тихий щелчок. Комиссар приподнял дужку замка, аккуратно снял его с ушек и, протянув руку сквозь прутья решетки, опустил на ступеньку бетонной лестницы. Затем выпрямился и медленно, очень медленно потянул решетку на себя.

Он старался действовать бесшумно. И все-таки решетка издала громкий скрежет. Одновременно с этим по ступеням лестницы, с ужасным грохотом, покатилось пустое ведро, и из черного зева лестничного марша, сверкая круглыми зелеными глазищами, выскочил кот.

Комиссар застыл на месте. Минуту или две он стоял неподвижно, чутко вслушиваясь в ночные звуки.

«Нужно было смазать петли решетки подсолнечным маслом», – запоздало подумал он.

Впрочем, пока всё было тихо.

Подсвечивая фонарем, Конфеткин стал осторожно подниматься по лестнице, стараясь не наткнуться на какое-нибудь ведро, швабру, совок или ржавый таз. Воздух был затхлый, явственно ощущался запах плесени. Наконец он вышел на маленькую узенькую площадку и остановился перед грубо сколоченной дверью. На его счастье, замка на ней не оказалось: в ушках торчала лишь проволока, скученная на два или три витка.

Конфеткин без особых усилий раскрутил проволоку и открыл дверь. В глаза ему блеснул звездный свет. Пахнуло свежим ветерком.

Звезд было много, и они были необычайно красивы. Пригнув голову, легендарный сыщик переступил порожек и вышел на плоскую кровлю дома. Словно прибитая гвоздиком к небесам, висела неполная луна. По периметру крыши тянулся невысокий парапет, отбрасывая на крышу густые черные тени. Смутно виднелись стрелы антенн, и между ними уходила в небеса какая-то длинная узкая конструкция. Вдали светились редкие огни ночного города.

Для того чтобы попасть сюда, комиссару пришлось прибегнуть к хитрой уловке: он сделал вид, будто прилежно учит стихи и, поскольку такое явление было крайне редким и удивительным в их доме, его никто не тревожил. Даже сестра, при виде столь великого чуда, порхала вокруг комиссара на цыпочках. Желая окончательно сбить всех с толку, Конфета заявил, что желает лечь спать пораньше, с тем, чтобы утром, на свежую голову, еще разок повторить стихотворение. Для очистки совести, он и впрямь попытался вызубрить несколько четверостиший, но вскоре понял полную бесперспективность этой затеи. А посему задвинул учебник куда подальше, юркнул в кровать и сделал вид, что уснул. Через какое-то время дом погрузился в сонную тишину, и тогда комиссар тихонько выскользнул из-под одеяла. Он оделся в темноте и на цыпочках прокрался в прихожую. Взглянул на наручные часы. Засек точное время. Было без четверти 12.

Он надел ботинки, пальто, шляпу и, с величайшими предосторожностями, выбрался из квартиры.

В настоящий момент до полночи оставалось пять минут…

Верхняя часть конструкции, привлекшей внимание комиссара, терялась в заоблачных высях. Посасывая леденец, сыщик приблизился к конструкции и осветил фонарем ее нижнюю часть. Перед ним оказалась обыкновенная трубчатая лестница. Луч фонаря скользнул выше, выхватывая из темноты ряд ступенек.

Комиссар погасил фонарь.

Он стоял под звездным небосводом, на плоской крыше высокого дома и смотрел ввысь.

Достанет ли у него смелости и сил на то, чтобы подняться вверх? Что ожидает его там, в звездной вышине? Не глупо ли карабкаться, сломя голову, неведомо куда, подвергаясь опасности сорваться вниз и разбиться насмерть? Не лучше ли потихоньку спуститься в свою квартиру и улечься спать в теплую мягкую постель?

Кто сможет упрекнуть его за это? Да и кто, вообще, будет об этом знать?

Казалось, эти мыслишки подбрасывал ему кто-то невидимый, стоящий рядом с ним. В какой-то миг комиссару даже почудилось, что он ощущает его присутствие. Или ему это лишь показалось?

На его наручных часах заиграла простенькая мелодия – полночь.

И тут комиссар вспомнил об Оленьке, и им овладела холодная решимость. Хорош же он будет, если спасует в то время, как девочка находится в беде!

Он поднял ногу и поставил ее на первую ступень лестницы.

Действительно ли он услышал внизу чей-то злобный скрежет? Или это ветер трепал жестяной козырек парапета?

Первые двадцать или тридцать ступеней комиссар преодолел без особого напряжения. При этом он ни разу не оглянулся назад. Затем подъем затруднился.

На высоте ветер начал усиливаться. Казалось, его вот-вот сорвет с лестницы. Толстое пальто сковывало движения. Руки стали неметь, ладони покрылись липкими потом, и он сжимал ими перекладины изо всех сил, боясь упасть. В довершение всех бед, он почувствовал в теле предательскую дрожь.

Комиссар уцепился за поперечину, чувствуя, что больше не в силах подняться вверх ни на одну ступеньку. Его подташнивало, голова шла кругом, и им овладел панический страх высоты.

Один, в черном небе, высоко над землей…

Может быть, все-таки спуститься вниз, пока не поздно?

Игра зашла слишком далеко!

Нужно быть сумасшедшим, чтобы взбираться по этой лестнице неведомо куда!

А где гарантия, что полученная им телеграмма – не ловкий розыгрыш каких-то хохмачей? Что это – не западня? Ловушка, в которую он лезет по своей собственной воле? А там, внизу, так надежно и уютно, там не упадешь с высоты!

Он стиснул зубы и вновь полез вверх.

Он упорно продирался ввысь, ни о чем больше не рассуждая.

Он не видел больше ни звезд, ни луны, ни ночных облаков. Божественная краса небес исчезла. Была лишь работа – нудная, упорная, тяжелая работа.

Долго ли он взбирался вверх? Когда возникла мысль о том, что назад возврата нет?

Тело становилось легче, невесомей и теперь оно было осияно мягким, лучезарным светом. Внезапно как бы черная пелена упала с его глаз, и перед ним возникла картина потрясающей красоты.

Лестница была как бы припорошена сверкающим инеем. Звезды светили совсем близко – казалось, протяни руку, и ты дотянешься до одной из них. Луна, прикрытая пушистым облачком, словно невеста серебристой фатой, плыла в праздничном небе. А далеко внизу покоилась золотистая полупрозрачная твердь, и под ней просвечивали, преломляясь, как бы сквозь слой полупрозрачного масла, кристаллы белых звезд.

Комиссар ухватился рукой за перекладину и, стоя на одной ноге, принялся осматривать эти восхитительные небеса.

Радость, восторг, умиление и покой озарили его душу. Тело стало легким, как пух. Он полез выше – все выше и выше.

Но вскоре подъем опять затруднился. Небо на глазах начало темнеть, становилось всё непроницаемее, глуше; звезды превратились в далекие крохотные головни. Сквозь чернильную темень сыпались на его голову, плечи, грудь серебристые волокна света, свиваясь в искрящийся кокон и влача за ним длинный шлейф.

Теперь он был похож на одинокий огонек, упрямо прочерчивающий ночное небо.

Все чаще и чаще приходилось ему останавливаться, чтобы отдохнуть. Иногда им овладевало желание спуститься вниз на две-три ступеньки. Почему-то казалось, что там, на нижних ступенях безопасней, легче…

Где, на каком этапе подъема лестница дрогнула, пошатнулась, и Конфета, сорвавшись, полетел вниз?

Шляпа слетела с его головы. Изловчившись, он ухватился за боковину лестницы.

Он не упал, о, нет! Он все же удержался!

Но на какое количество ступеней он слетел?

Впрочем, с этим уже ничего нельзя было поделать. Теперь комиссар был вынужден начинать подъем с того уровня, который он уже проходил. Восстановив дыхание, он вновь устремился в небеса.

Двигаться стало труднее, намного труднее, чем прежде. Тело точно налилось свинцом, руки и ноги отказывали повиноваться. А ведь он уже преодолевал весь этот путь!

Комиссар стиснул зубы. Поздно было что-либо менять – ведь это был его путь. Он сам избрал его и теперь обязан идти до конца.

Но почему теперь подъем дается ему с таким трудом?

Он уже не может подняться ни на одну ступеньку!

А лестница, похоже, не имеет конца…

Конфеткин поднял голову и увидел над собой витое чугунное ограждение. В него-то и упиралась лестница. С неимоверным трудом Конфеткин поднял руку, и она бессильно зависла в воздухе. И тут навстречу ей протянулась чья-то крепкая мускулистая ладонь с изображением Солнца на тыльной стороне. Рука ухватила комиссара и потянула к себе.

Конфета перевалился за ограждения.

Продолжение 6 Небесный город

1

Шагал по дороге, в кромешной тьме…
 Чернел над рекою мост.
 В карете нечисть катила ко мне,
 Сквозь полусонный погост.

 Она владычицею здесь была.
 Ей все подчинялось окрест.
 И облака, глухи, как смола,
 Клубились у этих мест.

 – Тебе не уйти отсюда, ты наш! –
 Кричали мне слуги тьмы. –
 Ты сердце и душу свою отдашь,
 И станешь таким же, как мы.

 А я все шел, и все шел к мосту.
 Тонули во мгле леса…
 И я возопил к Иисусу Христу
 В клубящиеся небеса:

 «Спаси и помилуй, Господь, меня!
 Раба твоего прости!
 Пролей в эту ночь белый свет огня.
 Исправь мне мои пути!»

2

Путь мой сокрыт туманами.
 К Тебе, Солнцеликий, иду.
 Покрытый незримыми ранами,
 Полнощными дикими странами
 К Тебе, всё к Тебе я иду.

 По скользким этим кручам
 Сквозь годы шагаю и сны.
 И слышу, как в топи дремучие
 Манят меня колдуны.
 Поют: «Что бредешь ты напрасно
 За ясноглазой мечтой?
 Ты сгинешь в дороге опасной
 Сорвешься с вершины крутой.
 И белые твои кости
 Обгложет червь гробовой.
 В сей юдоли все мы гости,
 Ходи по прямой, иль кривой…
 Оставь же дороги тернистые,
 И выпей хмельного вина.
 Забудься с прекрасной Галиной
 Пока ты не стал мертвой глиной,
 Ведь жизнь у тебя-то одна!»

 Как дружно они завывают
 На гибельные пути.
 Чаруют и все соблазняют
 В болотные топи сойти.

 Легки их дорожки уклонные
 И сладко забвенья вино.
 Уводят колодцы зловонные
 На жуткое мерзкое дно.
 Там ропоты слышны безумные,
 Проклятья и горестный плач.
 Живут там скитальцы чугунные
 И каждый – себе сам палач.

 Туманом стезя повита.
 Как долог путь!
 И ноги о камни разбиты.
 Тоскует грудь,
 О том, что лежит за далью
 В глубокой твоей синеве.
 Что сердце томит печалью,
 Дарованной мне.