Проводы

Скорбные звуки траурного марша огласили Привокзальную площадь.

Гулко бухали в барабаны угрюмые барабанщики. Звенящей медью лязгали тарелки, жалобно завывали длинные, с широкими раструбами, духовые инструменты, рыдая и всхлипывая на разные голоса.

Музыканты шествовали отдельной группой, впереди процессии. За ними, с интервалом в пять-шесть шагов, плыл ковчег с открытым верхом, покоящийся на плечах четырех сумрачных детин, левые предплечья коих были перевязаны алыми лентами. В ковчеге возлежала госпожа Кривогорбатова, накрытая теплым шерстяным пледом, и сердито пялилась в серое унылое небо. Из-под пледа торчали ее тонкие ноги в красных туфлях.

За ковчегом следовали плакальщицы, берущие за свои услуги по три целковых на нос (не считая тризны с обязательной выпивкой) а с таких важных и влиятельных персон, как нынешняя пассажирка железного Змия – и по червонцу на рыло. Сие обстоятельство, по всей видимости, воодушевляло мастериц жанра, и они голосили с таким рвением, как будто случилась глобальная катастрофа вселенского масштаба.

За стенающим бабьем двигались домочадцы Аиды Иудовны Кривогорбатовой во главе с ее внучкой Сатаниной, поддерживаемой с боков двумя тетками злодейской наружности, а также и городское начальство: господин губернатор Пом-Пом-Пузатов, господин тайный советник Алле-Базаров, и другие важные персоны. В число элитной группы вошли также заместитель Аиды Иудовны Тригуб-Заде-Новозадворский и ее адъютант, в своем неизменном черном мундире, словно специально скроенном для подобных мероприятий.

За домочадцами и сановными лицами тянулся разномастный хвост провожающих, конец которого терялся в глубине улиц, запруженных народом. Во избежание эксцессов, и для поддержания надлежащего порядка, по бокам шествия двигалась конная полиция – усатые красавцы гренадеры в щегольских мундирах, с саблями на боках. Сквозь звуки траурного марша и истеричные завывания наемных плакальщиц прорывался мощный гул толпы, подобный реву водопада. Тут и там раздавались непристойные выкрики, прибаутки, слышался громкий смех. Многие на радостях уже были и пьяны, и теперь шумно выражали свой восторг по поводу того, что наконец-то эта старая ведьма, наводившая ужас на весь город, отправляется ко всем чертям.

Выйдя на привокзальную площадь, процессия обогнула вокзал и, извиваясь, подобно гигантской змее, вышла на перрон.

Железный змий уже был подан на первую платформу. Он поблескивал стальной чешуей в редком свете зажженных фонарей, разгоняющих сумерки промозглого осеннего дня. Из трубы, торчащей над башкой чудища, валил черный дым, впереди металлической морды горели два красных огня-глаза. Брюхо Змия опиралось на глянцевые, точно вымазанные дегтем колеса, которые были утверждены на узких полозьях, уходящих в необозримую даль. Вдоль этого чуда-юда сновали по перрону толпы людей – родные и близкие пассажиров, отправляющихся в иные края. Разумеется, не обошлось тут и без зевак, всегда готовых поглазеть на бесплатные зрелища. Тем паче, что сегодня провожали в мир иной такую важную шишку!

Итак, шествие с ковчегом, в котором покоилась старая ведьма, вонзилось в гущу толпы; послышались грубые выкрики, тут и там вспыхнули перебранки и мелкие потасовки, однако несколько крепких зуботычин и оплеух, оперативно розданных ротозеям переодетыми в штатское полицейскими, быстро водворили надлежащий порядок. Толпа всколыхнулась, раздвинулась, пропуская процессию вперед, и вновь сомкнула свои ряды.

Спец вагон для особо важных лиц стоял напротив входа в вокзал. Дойдя до него, шествие остановилось. Носильщики бережно спустили свою ношу с плеч и прислонили ее к тумбе с фонарем под углом, близким к 45 градусам. Жандармы, растолкав зевак, создали перед госпожой Кривогорбатовой пятачок свободного пространства величиной с небольшую танцевальную площадку, и теперь сановная пассажирка Железного Змия могла созерцать толпившийся вокруг нее народ.

По знаку, данному распорядителем проводов, вновь заиграли музыканты, стоящие сразу за фонарем по правую руку от ковчега. Жалобно всхлипнула скрипка, приглушенно заныли трубы, сдержанно, в унисон прощальной мелодии, зарыдали наемные плакальщицы. По прошествии двух или трех минут распорядитель, подобно некому дирижеру, взметнул руки вверх – и плакальщицы тут же смолкли. Траурная музыка оборвалась. В наступившей тишине вперед выдвинулся господин Алле-Базаров, придал своей деревянной физиономии задумчиво-скорбный вид и, держа котелок с черной креповой ленточкой на отлете, стал держать речь:

– Дорогая наша Аида Иудовна… Сегодня мы провожаем тебя в далекий путь. Что же сказать тебе на прощанье?

Речь господина Алле-Алле-Базарова лилась легко и непринужденно. В ней он воздал должное её редкому уму, такту и необычайной выдержке; упомянул, что её отличали несгибаемая воля, а также душевная чуткость к окружающим её людям.

Окончив свою болтовню, Алле-Базаров скромно стушевался, высвобождая место для следующего краснобая. Тут же заголосили плакальщицы, тягуче завыли трубы, зарыдала скрипка… С печальной миной на устах, к Аиде Иудовне приблизился господин Поп-Пом-Пузатов. Распорядитель проводов взмахнул рукой, запала мертвая тишина.

Речь господина губернатора была столь же напыщенной и пустой, сколь и пространной. В ней он искренне сожалел о том, что на его долю не выпало «великого счастья общаться с этой интеллигентной дамой» столь тесно, как её верным бесстрашным цирикам. Общение господина Пом-Пом-Пузатова с госпожой Кривогорбатовой ограничивалось балами, приемами и светскими раутами. Что, впрочем, не помешало господину губернатору выразить твердую уверенность в том, что Аида Иудовна – это «великий деятель современности», и что её имя будет «высечено золотыми буквами на скрижалях истории».

После этих пустомель выступило еще несколько витий, рангом пониже, и в их числе – Тригуб-Заде-Новозадворский. Словом, все протекало чинно-благородно, если не считать нескольких недотеп, которые глазели на госпожу Кривогорбатову, словно на макаку в зверинце и тыкали в неё пальцами, перемигиваясь и корча рожи.

Но вот раздался сиплый гудок, извещающий о скорой отправке Железного Змия. Распорядитель проводов взглянул на часы, готовясь к следующему пункту церемонии, и тут к ковчегу протиснулся новый оратор – адъютант Аиды Иудовны Кривогорбатовой. Черный офицер мягко опустил левую руку на плечо своей грозной начальницы, задумчиво вперил взор в небеса и так повел свою речь:

– Дорогая наша Аида Иудовна…

В толпе зашушукались. Все были уже порядком утомлены этой болтовней – пора было и кончать эту бодягу.

– Я не мастак говорить, – невозмутимо заплёл черный офицер, прикладывая другую руку к своему сердцу, – но и молчать в такой знаменательный день тоже не в силах. Слишком уж много накопилось у меня на душе…

В среде зевак шумно высморкались. Некий долговязый тип вскинул ладонь, и с широкой улыбкой на пьяненькой физиономии крикнул приятелю:

– Эй, Васек! Давай, двигай сюда! Тут прикольно!

Его дернули за обшлаг рукава, бабы зашикали на баламута.

– Вот тут очень много говорилось о выдающемся уме, кристальной честности, несгибаемой воле и многих других достоинствах этой выдающейся личности, – заметил черный офицер. – И правильно говорилось. Мне ли, её верному соратнику, не знать об этом? Но сейчас мне хотелось бы сказать совсем о другом. Сейчас мне хотелось бы приоткрыть перед всеми вами завесу над одной важной тайной…

Офицер огладил подбородок и, таинственно помолчав, продолжил:

– Долгие годы я был одним из самых близких друзей Аиды Иудовны… Со мной она делилась всеми своими радостями и печалями. Мне, одному лишь мне, поверяла она все свои самые сокровенные мысли и мечты… Я никогда не афишировал этого. Но сейчас, у тела драгоценной нашей Аиды Иудовны, я чувствую себя обязанным рассказать вам о тех мыслях, чувствах, сомнениях, которые терзали её в последние дни…

Вторично загудел гудок. Стоявший среди провожающих Маркович недоуменно сдвинул плечами и справился у Абрама Моисеевича:

– Какие еще пни?

– Не пни – а дни! – рявкнул тот в подставленное ему ухо.

Вдоль Железного Змия неспешно шагал служитель в фирменном кителе, простукивая молотком буксы в колесах.

– Аида Иудовна горела на работе! – развлекал толпу черный офицер. – Но силы её были уже на исходе. Ей требовался отдых, однако она и слышать не хотела о нём. К тому же, в последние дни она шла по следу одного очень опасного преступника, и ей хотелось довести начатую операцию до конца.

«Тук, тук, тук» – флегматично постукивал служитель по буксам. Небо омрачилось, с низко нависших туч стал накрапывать мелкий противный дождь. Одна из баб безмолвной тенью скользнула к ковчегу с госпожой Кривогорбатовой и распахнула над ним чёрный зонт. В резном обрамлении богато украшенного ложа, сановная пассажирка Железного Змия походила на восковую куклу, заключенную в изящную оправу.

Черный адъютант продолжал упражняться в своих измышлениях:

– Я полагаю, в тот роковой вечер Аида Иудовна уже предчувствовала свой скорый отъезд в иные миры. И, вероятно поэтому, она пригласила меня к себе в кабинет в конце рабочего дня. Там между нами состоялся один очень непростой разговор…

Услыхав эти небылицы, госпожа Кривогорбатова с недоумением захлопала глазами. Губы ее адъютанта раздвинулись в бесстыдной улыбке:

– Дорогая наша Аида Иудовна… Поверьте мне, я сохранил в своем сердце все ваши слова! И я целиком и полностью разделяю ту тревогу и ту глубокую озабоченность, с которой вы говорили мне о самом наболевшем – о том святом деле, на алтарь которого вы принесли всю свою жизнь…

Тригуб-Заде-Новозадворский нервно затоптался, приглаживая свою плешь внезапно вспотевшей ладонью. До него стало доходить, куда гнёт этот чёрный пройдоха.

– …Ваши мысли, ваши бесценные наработки ни в коем случае не должны пропасть даром! Это волновало вас больше всего. Вот тогда-то вы и произнесли эти слова: «Если дело в твоих руках – я спокойна!»

– Ну и ну! – загудел в ухо Марковичу Абрам Моисеевич. – Еще не успели спровадить старую калошу, а он уже рвется на ее место!

– Неужто сумеет обскакать Тригуба? – усомнился Маркович.

– А кто его знает? Сейчас у них такая буча за трон начнется – только держись!

Служитель уже простукивал буксы в хвосте Железного Змия.

Послышались звуки гармоники, и он увидел, как на перрон вывалилась бесшабашная компашка. В ее голове катилась допотопная коляска, или, правильнее будет сказать, тачка, которую толкал перед собой долговязый детина с припухшим и изрядно помятым лицом. В коляске полулежал Горелик, смахивающий на пьяного сатира. С правой руки от него вразвалочку вышагивал гармонист в полосатых штанах, заправленных в сапоги, и над козырьком его ухарски заломленной на ухо кепки красовалась красная гвоздика. Позади коляски нетвердой поступью двигалась тетка Алина и жена Горелика, Любарочка; сбоку от них брел мужлан с перебитым носом и неприятной усмешкой в глазах. За этой троицей тащилось с десяток сомнительных личностей. Гармонист наяривал на гармонике жалостливую мелодию, а сопровождавшая коляску бражка пела нестройными хмельными голосами:

Уезжал ты в края далекие

Провожала тебя я, родно-ой,

А за моря, за дубравы широкие.

А потом возвращалась домой.

А у оконца присела, уныло я –

Приклонились к земле васильки!

И рыдало сердечко постылое,

Разрываясь от дикой тоски!

Там, в краю-то далеком, неведомом,

Может, встретишь зазнобу свою-у.

Я же в мире, тобою похеренном,

Свою верность тебе сохраню!

Дойдя до последнего вагона, ватага остановилась. Мужик с перебитым носом приблизился к подножке у тамбура, на котором стояла служительница Железного змия в болотной униформе и, протянув ей билет, с усмешкой произнес:

– Принимай пополнение, командир!

– Кого?

– А вон того придурка, что в люльке сидит.

И, уже обращаясь к удалой компашке, махнул ей рукой:

– А ну, тащите сюда этого гада!

Проводница спрятала билет нового пассажира в специальное отделение коричневой папки, сделав на нем какую-то отметку. Двое забулдыг подхватили Горелика под руки, другие ухватили его за ноги и поволокли к тамбуру. Бестолково суетясь, они стали заталкивать Горелика на площадку тамбура ногами вперед. В этот момент к супругу пьяно шарахнулась Любарочка, обхватила его за голову и пронзительно заголосила:

– И на кого ж ты меня покидаешь, га!? И что же я буду без тебя делать, га?

По ее щекам покатились слезы. Она застучала себя кулаком по груди:

– Не пущу! И я с тобой! Пустите, пустите меня, и я тоже хочу с ним уехать!

– Безбилетных не берем, – сказала ей служительница Змия, насмешливо улыбаясь. – Давай, вали отсюда.

Любарочка уткнулась головой в щеку Горелика.

– Ишь, как убивается, – сочувственно сказали в толпе.

– Да чего ж тут убиваться-то? – молвила какая-то рожа. – Все там будем.

Из головы Железного Змия вырвалось облако черного дыма, раздался третий гудок. Кривоносый обнял жену Горелика за талию и помог ей встать на ноги. Он сказал, похлопывая ее ладонью по заду:

– Ну, все. Довольно уже. Назад не воротишь.

Жалобно всхлипывая, Любарочка прильнула к его груди. В толпе зевак заинтересовались:

– А это кто?

– Дык, хахиль ейный.

Продолжение 18 У ночного костра

Маркиза

Однако если уж комиссар дал кому-либо свое веское слово – он привык его держать. Это было одной из отличительных черт его сложной многогранной натуры. Поэтому, как только Пьеро покинул кабинет, Конфеткин проворчал:

– Эй, лежебока, подъем! Довольно дрыхнуть. Есть работенка.

Занавеска на одном из окон всколыхнулась, и оттуда послышался высокий мелодичный голосок:

– Мурр!

– Вставай, вставай, – с напускной строгостью сказал Конфеткин. – Хватит нежиться. У человека невеста сбежала – надо помочь.

Из-за занавески высунулась белая симпатичная мордашка с красивыми изумрудными глазками. Под маленьким изящным носом красавицы торчали тонкие длинные усики. Кошечка потянулась и выгнула спину дугой.

– Мурр, мурр, – пропела она и сладко зевнула.

Грациозно соскочив с подоконника, она подошла к комиссару и нежно боднула его лбом в ногу. Не довольствуясь этим проявлением дружеских чувств, кошечка ласково потерлась об его голень.

– Ну, все, Маркиза, довольно, – сказал Конфеткин с притворной строгостью. – Экая ты, однако, приставала.

В ответ Маркизой подобралась и вскочила ему на колени. Прежде чем улечься, она принялась утаптывать ноги Конфеткина своими мягкими лапками, то и дело запуская ему в них острые коготки. Комиссар легонько стукнул ее ладонью по спине:

– Маркиза! Ты делаешь мне больно!

Кошечка повернулась к комиссару спиной, и ее пушистый хвост попал ему в нос.

– Ну-с, – усмехнулся Конфеткин, отстраняя от своего носа ее хвост. – И где же наши светские манеры, моя милая леди?

Маркиза прыгнула с колен на стол. Она уселась на какую-то официальную бумагу, приподняла лапку и легонько взмахнула ей у щеки комиссара.

– Слушай, киска, – сказал Конфеткин, доверчиво глядя в ее узкие зеленые глазки. – Мне сейчас не до игр. Ты же все слышала. Исчез Буратино. Пропала Мальвина. Дело принимает скверный оборот.

– И ты опять никак не можешь обойтись без твоей глупой Маркизы, верно? – приятным грудным голосом произнесла кошечка. – Ладно, уж, так и быть, помогу тебе и в этот раз.

– Да уж, сделай одолжение, киса, – сказал комиссар. – Разузнай там по своим каналам, куда подевалась Мальвина. А заодно выясни, если удастся, и насчет Буратино.

Как правило, он прибегал к услугам Маркизы лишь в очень редких случаях, когда обычные методы расследования не приносили успеха. Впрочем, сейчас его зеленоглазая красавица все равно лежала без дела, и Конфеткин решил, что прогулка на свежем воздухе ей не повредит.

– Кстати, прихвати с собой и Рекса, – лукаво заметил он. – Вдвоем у вас дело пойдёт веселее.

Он знал, что Маркизу и Рекса связывают узы самой нежной дружбы и вместе они могут горы свернуть. Причем, если Рекс безошибочно брал практически любой след, его пушистая подружка была поистине неоценима, когда дело касалось добычи всевозможных сведений. Перед ее шармом, ее обаянием не мог устоять никто.

– Ну, долго ты еще будешь тут прихорашиваться? – справился Конфеткин, видя, что кошечка принялась умываться у него на столе. – Иди, ты мешаешь мне работать.

– Вот еще, – возразила Маркиза. – Неужели ты думаешь, шеф, что я выйду на дело в таком растрепанном виде?

Она приводила себя в порядок еще с добрых полчаса, и Конфеткин был вынужден терпеть это безобразие. Когда же Маркиза, окончив свой туалет, выпрыгнула в осенние сумерки через открытую форточку, комиссар приоткрыл дверь:

– Заходите, ребятки.

Продолжение 13 Золотые деревья

Текст рассказа

1

Дом № 17 по улице Солнечной похож на раскрытую книгу, в корешке которой находится серая металлическая дверь. 

Около трех часов пополудни из этой двери вышел пожилой человек в очках с тонкой золотистой оправой – Иван Иванович Елагин собственной персоной.

Фигура у него была поджарая, а лицо как у пустынника на древних фресках, проводящего жизнь в посте и молитвенных бдениях – с подковообразным подбородком и высоким лбом мыслителя, увенчанным пространной плешью.

Был солнечный день бабьего лета, и он вышел из своей кельи на седьмом этаже в белой сорочке с короткими рукавами, сандалиях и широких старомодных брюках, подтянутых кожаным ремешком. В руке у него была потертая дерматиновая сумка.

На лавочке у подъезда сидели две «кумушки» – Ольга Викторовна Караваева и Антонина Гавриловна Гопак. Елагин поздоровался с ними и потопал своей дорогой. Ольга Викторовна посмотрела ему вслед и, качнув сухонькой головой, вздохнула:

– О-хо-хо… Совсем мужик подался.

– Да, – протянула Антонина Гавриловна. – Просто смотреть на него жалко. Такой бравый был, а после смерти жены…

Елагин не расслышал этих слов, но он угадал, что женщины судачат о нем. Минут через десять он был уже в Гранде.

В небольшом зале расхаживал охранник в униформе с округлым брюшком и бдительным оком следил за тем, чтобы покупатели не сперли чего-нибудь с лотков. Иван Иванович взял порожнюю тележку и двинулся к стеллажам с продуктами. Он неспешно передвигался вдоль полок, наполняя тележку провизией. Затем проследовал к кассе, рассчитался за покупки, переложил их в потертую сумку, вышел из магазина, обогнул ограждения перед тротуаром и поднялся по сбегающей вниз улице к пешеходному переходу.

В небе плыли пушистые облака, светило ясное ласковое солнышко, и листья на деревьях горели золотом и багрянцем. Машины лились сплошным потоком – одни с холма, а другие им навстречу, отравляя воздух выхлопными газами. Выбрав момент, Иван Иванович пересек улицу тяжелой походкой, дошел до бордюра, и тут сердце его защемило, а на глаза навернулись слезы.

Для того чтобы ступить на тротуар с правого края зебры, ногу следовало поднять довольно высоко, но к корабельной площади бордюр шел под уклон, и тут его высота уменьшалась. По этой причине его жена, когда она еще могла ходить, всегда тянула его влево. А он, по укоренившейся привычке, забирал в правую сторону – потому что так идти было короче, и она, молча, влекла его за собой, ибо уже утратила дар речи. И тогда он следовал за ней, и поднимался на тротуар, и она протягивала ему свои худые дряблые руки, и он вытягивал ее наверх. А потом вел к стоящей неподалеку скамеечке, чтобы она могла отдышаться и передохнуть перед тем, как они продолжат свой путь.

И всё это так живо припомнилось ему сейчас…

Вот и та скамеечка на железном каркасе с прогнившими рейками, на которой они сиживали когда-то – а сейчас её уже нет…  

Он проходил мимо автозаправки, погруженный в свои невеселые думы, когда возле него притормозила золотистая Хонда. Распахнулась дверца, и из машины выглянула его кума, Вика.

– Привет, – сказала она ему и улыбнулась.

Несмотря на то, что ей уже скоро должно было стукнуть пятьдесят лет, она еще сохраняла женскую привлекательность. Похоже, недавняя смерть мужа так и не выбила её из седла.

– Привет, – сказал он.

– Из магазина?

– Ну.

– Подвезти?

– Не стоит. Погодка стоит отличная, пройдусь пешком.

Они поговорили о том, о сем, и она поехала на заправку. Он не знал ещё, что видит её в последний раз, и что жить ей осталось не более двенадцати часов.

2

Виктория Сасс проживала в переулке Клубничном, за высоким кирпичным забором, от ворот которого, по новехонькой коричневой плитке, шел подъезд к гаражу в глубине двора. На фасаде одноэтажного дома под каштановой черепицей торчал глазок камеры наружного наблюдения, а на воротах красовалась табличка, извещавшая о том, что объект находится под охраной.

После работы Виктория обычно просматривала видеозапись с камеры наблюдения: не терлись ли в её отсутствие возле дома какие-нибудь подозрительные типы? Ибо типов, готовых позариться на чужое, в последнее время расплодилось немало.

Вечером, накануне трагедии, ей позвонила старушка-мать, Валентина Федоровна Колбасова, справилась у дочери, как идут её дела и пообещала прийти завтра часам к десяти – присмотреть за домом в ее отсутствие. Утром, в начале восьмого, набрала её номер – чтобы еще разок напомнить дочери, что придет непременно. Но, если положить руку на сердце, ей просто хотелось услышать ее голос.   

Однако Вика трубку не подняла.

Что же случилось? Возможно, она еще спала?

Но Валентина Федоровна прекрасно знала утренний распорядок дочери: подъем в семь часов, затем утренние процедуры, зарядка, легкий завтрак, почистила перышки – и в половине девятого уже за рулем своего авто.

Колбасова выждала минут десять и позвонила снова. Ответа не последовало. Возможно, Вика находилась в ванной? Или вышла во двор? Но когда и её третий звонок оказался безрезультатным – мать ощутила беспокойство.

Ведь выйти из дома дочь не могла: на работу ей к девяти часам, рано было еще. Возможно, что-то с телефоном? Она перезвонила ей на сотовый телефон, однако услышала лишь длинные гудки.

Минут десять или пятнадцать Колбасова пыталась дозвониться до дочери, и на сердце её становилось всё тяжелей: что-то случилось!

Она попыталась отогнать от себя дурные предчувствия: мол, всё это её глупые выдумки. Мало ли по какой причине Вика не берёт трубку?  Но материнское сердце настойчиво било тревогу.

Она оделась и, не позавтракав даже, вышла из дому. Ноги сами принесли её в тихий переулок, где проживала Вика. Вот и её дом.

Сейчас, сейчас она войдёт в него, и увидит свою девочку. И она представила себе, как Вика выйдет ей навстречу, и как улыбнется ей, удивленная её ранним приходом, и как станет отчитывать её за нелепые материнские фантазии…

Валентина Федоровна вставила ключ в замок калитки, однако же, к её удивлению, калитка оказалось не запертой. Она ступила во двор. Собака не выбежала ей навстречу, она отметила это, но не придала значения. Дверь в дом была распахнута настежь.

Почему?

Недоумевая, она поднялась на крылечко и вошла в дом.

Внутри царил беспорядок. Ей бросилось в глаза, что плазменного телевизора на тумбочке нет, ящики серванта выдвинуты, в них явно кто-то рылся, со стеклянных полок исчез хрусталь. На полу валялась пустая бутылка из-под коньяка.

Она заглянула в другие комнаты. Вики не было и там, и повсюду царил ужасный беспорядок.

Что же случилось с дочерью?

Она вышла во двор и подошла к гаражу: гаражные ворота оказались запертыми. Затем зашла за боковую стену гаража, где был разбит цветник на небольшом клочке земли и… увидела ее.

Дочь лежала в луже крови, на цементированной дорожке между цветником и гаражом. На ней был стеганый светло-малиновый халат, одна тапочка держалась на ноге, другая валялись поодаль. На лбу запеклась кровь, а на груди и животе расплылись багровые пятна от колотых ран.

Как она не рухнула в обморок, и что пережила в эти мгновения – одному Богу известно…

В восемь часов двадцать семь минут в дежурной части милиции раздался звонок, и женский голос сообщил, что убита её дочь. Звонившая женщина сообщила адрес, назвала свою фамилию. Прибыла оперативная группа. Осмотрела тело. На цветочной клумбе был найден окровавленный кухонный нож. Немного поодаль валялась швабра, и на её перекладине было обнаружено пятно крови. Пока криминалисты снимали отпечатки пальцев в доме и на возможных орудиях убийства, а также фотографировали мертвое тело и проводили иные следственные мероприятия, приехала следователь: Ильина Ольга Романовна. Это была женщина бальзаковского возраста, с очень хорошей фигурой, одетая в темно-зеленый брючный костюм. У нее было открытое приятное лицо, и от нее исходил тонкий запах парфюма и волнующих женственных флюидов. Встретишь такую женщину на улице – и никогда не подумаешь, что она может работать в милиции.

Ольга Романовна ознакомилась с оперативной обстановкой. Уже прибывший к этому времени врач сообщил ей, что смерть наступила в результате проникающих колотых ран в промежутке от двенадцати часов ночи и до половины второго (точнее он скажет позднее). Выслушав его, Ильина предложила Валентине Федоровне войти в дом, и они уединились на кухне.

Мать убитой женщины сидела за овальным стеклянным столом. Голова у нее плавала, как в тумане и, казалось, она не понимала даже, где находится и что происходит вокруг. Ольга Романовна мягко опустила ладонь на её руку и сочувственно сказала:

    – Я понимаю, у Вас горе. Но мы должны найти тех, кто это сделал. Вы можете отвечать на мои вопросы?

Колбасова сглотнула слюну и кивнула.

– Хорошо. Тогда скажите, каким образом вы обнаружили тело дочери?

– Утром я позвонила ей, – было видно, что слова женщине даются с трудом. –  Но она не отвечала на мои звонки, и я заволновалась.

– И пришли узнать, в чем дело?

– Да.

– У Вас были причины для беспокойства? Ей кто-нибудь угрожал?

– Нет.

– Возможно, её что-то тревожило?

– Нет.

– Вы уверенны в этом?

– Да. Вика никогда ничего от меня не скрывала. Она всегда рассказывала мне обо всем!

При этих словах Колбасова не удержалась и зарыдала. Она уронила голову на руки, скрестив их на столе. Худенькие плечи ее вздрагивали, и редкие седые волосики шевелились за её головой.

Ильина терпеливо ожидала, пока она выплачется. Она не в первый раз видела человеческое горе, но привыкнуть к нему так и не могла.

Ольга Романовна опустила руку на её судорожно вздрагивающие плечи и сказала:

– Успокойтесь, Валентина Федоровна.

Колбасова подняла голову, утерла ладошкой глаза.

– Да, да. Простите…

– Мы можем продолжать?

Колбасова кивнула.

– Итак, вы открыли калитку. Она была заперта?

– Нет, – промолвила старушка. – Я хотела открыть её ключом, но она оказалась уже открытой.

– А дверь в дом?

– Распахнута настежь.

– Были ключи от калитки и дома у кого-нибудь, кроме вас и дочери?

– Нет. Только у меня, и у Вики.

– Припомните. Возможно, вы, или же ваша дочь, давали их кому-нибудь?

– Ну, да… Викочка давала их одной женщине.

– Зачем?

– Ну, понимаете, – пояснила Колбасова, – мой зять перенес два инсульта и лежал, как колода. И за ним требовался постоянный уход. А Викуся бросать работу не хотела, ей надо было как-то дотянуть до пенсии. Вы понимаете? Ведь сейчас работу потерять легко, а найти новую – не так-то просто. Особенно в ее возрасте.

– И эта женщина присматривала за её мужем?

– Да. Но неделю назад Толик умер, Вика похоронила его, а ключи забрала назад. С тех пор я ежедневно приходила к ней, чтоб поддержать её и присмотреть за домом.

– А фамилию этой женщины вы знаете?

– Да. Это Соскина.

– Где она живет?

– Улица Солнечная, 17. На седьмом этаже. Номер квартиры я не помню, но там её все знают.

– Кем работала ваша дочь?

– Главным бухгалтером.

– Где?

– В морском порту.

Ольга Романовна прикрыла веки, стараясь не выдать охватившего её волнения. Теперь дело открывалась перед ней в совсем ином свете. От коллег из управления по борьбе с экономическими преступлениями и коррупцией она знала, что в морском порту проворачиваются махинации на очень крупные суммы. Ребята из УБЭП давно удили рыбу в этом мутном пруду и кое-каких судаков уже держали на крючке. Однако подсекать их было не велено: бандиты, жулики и генералы – все переплелись в одном клубке.

Не связано ли убийство Виктории Сасс с аферами в морском порту? Ведь все платежные документы шли через главбуха. Возможно, она знала нечто такое, что представляло для кого-то опасность? И её решили убрать? А дело обставить так, как будто бы это – банальное ограбление?

Но если это так… если это игры портовой мафии – а, скорее всего, так оно и было – то, какие ходы ей, Ольге Романовне Ильиной, теперь следует предпринять? Тут главное – не ошибиться. Раскрыв это преступление, она окажется на коне. Да только от него веяло чертовски сильным жаром. Смертельным жаром… Как бы не обжечься. Один неверный шаг, и…

– А эта Соскина, о которой вы говорили… – мягко произнесла Ильина. – Наверное, Ваша дочь хорошо знала её, если доверяла ей ключи?

– А! Галка Пьяные Трусы! – по лицу Колбасовой скользнула брезгливая гримаса, и она пренебрежительно махнула сухонькой ладошкой. – Это та ещё сука, прости Господи. Клейма на ней ставить негде. Сколько раз я говорила: Викочка, доченька, послушай меня, дуру старую! Гони ты из дому эту тварь подзаборную. Смотри, подведет она тебя под монастырь. Так это всё Толька, зять мой, настаивал: мол, она моя родственница! Пусть ухаживает за мной!

– А она родственница вашего зятя?

– Какая там родственница! – Старушка плеснула рукой. – Седьмая вода на киселе. Бывшая полюбовница она его, шлюха из шлюх – вот какая она родственница! – Колбасова взглянула на Ильину так, как будто бы собиралась открыть ей великую тайну: – Смотрите! – она подняла палец. – У зятя был дядька. Этот дядька ушел из своей семьи и женился на Шурке Соскиной. А у этой Шурки была дочь Галка, нагулянная ею, невесть от кого. Вот какая она родичка.

– А кем работал зять?

– Да никем. На шее у Вики сидел, Альфонс.

– А раньше?

– Фотографировал на свадьбах. И уж больно падок был до всяких молоденьких курочек. А Галка в то время начинающей шлюхой была. Вот он и начал фотографировать ее голой, во всяких позах. А потом продавал снимки разным типам из-под полы. Я как-то нашла в комоде несколько таких фотографий… Это ж такой срам, такой срам, прости Господи! – Валентина Федоровна перекрестилась. – Век прожила – а такой мерзости не видывала.

– И больше к вам в дом никто не приходил?

– Ну, еще Элеонора заскакивала иной раз вместе с этой сукой, чтобы помочь ей прибраться.

– А это кто?

– Дочка ее. Тоже профура конченная, как и её мамаша.

Ольга Романовна потерла пальцем лоб.

– Скажите, Валентина Федоровна, а дети у вашей дочери есть?

– Нет. Не дал Бог ей деточек.

– А другие родственники, кроме вас?

– Никакого. Одна она у меня была.

Ильина нахмурилась:

– Ладно, давайте посмотрим, какие вещи пропали.

Они поднялись из-за стола. Валентина Федоровна ходила по дому, перечисляла пропавшее имущество, а Ильина записывала в блокнот: «Хрустальная посуда, столовое серебро, плазменный телевизор, ноутбук, ковер, дубленка…»

– А из ювелирных украшений ничего не взято?

– Золотые сережки. Виточка никогда не снимала их с себя.

– Опишите, как они выглядели.

– Ну, такие висюльки, с изумрудными камешками. Очень красивые. А под ними идет ажурный бриллиантовый полумесяц. Я подарила их ей на свадьбу.

– А другие ценности, деньги – все на месте?

– Все ценное Вика хранила в сейфе. А в серванте у нее лежали только небольшие суммы на текущие расходы, но теперь там ничего нет.

– А где сейф?

Он был сокрыт за репродукцией с картины Айвазовского, изображавшей сцену морской баталии.

– Вы знаете шифр кода?

– Нет.

– Ничего, – сказала Ильина, – наши специалисты разберутся…

Она попросила одного из криминалистов принести нож, найденный в цветнике.

– Узнаете этот нож?

Колбасова посмотрела на окровавленный нож с широким длинным лезвием и деревянной ручкой. Он был упакован в целлофановый пакет.

– Да, – выдавила она из себя. – Это нож Вики. Она работала им на кухне.

Ильина дала знак, и вещдок унесли.

Дело казалось крайне запутанным. Если это были грабители – то почему они действовали так глупо: убили хозяйку, даже не попытавшись выяснить у неё, где хранятся деньги? И почему убийство произошло в глубине двора, за гаражом? Что побудило хозяйку выйти ночью на дорожку у цветочной клумбы, прихватив с собой кухонный нож? Вопросы, вопросы…

– Собака во дворе есть?

– Да. Барсик. Но он куда-то исчез. Я как вошла во двор, так и ждала, что он навстречу мне кинется. Но его не было.

– Вас это не удивило?

– Я не подумала об этом. Решила, что он, наверное, где-то на улице загулял.

Возможно, как раз лай Барсика и привлек внимание Виктории Сасс? И она, вооружившись кухонным ножом, вышла во двор и столкнулась там с неизвестными?

Но если это люди из портовой мафии – а Ильина склонялась именно к этой версии – то зачем было наносить женщине столько ножевых ран, каждая из которых была смертельна? При этом и на дверцах серванта, и на бутылке из-под коньяка «Наполеон», которая валялась на полу, и в других местах были оставлены многочисленные отпечатки пальцев. Преступники не стерли их даже с орудий убийств – кухонного ножа и швабры. Всё это выглядело так нелепо, как будто тут орудовали какие-то зеленые сосунки.

Она зацепилась было за эту мысль, но тут же отогнала ее: нет, нет, это маловероятно. Скорее всего, тут – разборки олигархов. Кому-то надо было вывести из игры главбуха, её деньги – это для них пустяки. А весь этот хаос – просто прикрытие, ширма. Надо копать в морском порту!

Тем временем, оперативники обошли соседей, но их опрос оказался пустой тратой времени – никто ничего не видел и не слышал. Ольга Романовна изъяла видеозапись из камеры наблюдения и, покончив с формальностями, уехала в контору.

Она поручила двум сотрудникам прочесать ломбарды и комиссионки – не всплывут ли где-нибудь сережки убитой?

Конечно, она не рассчитывала на успех. Для тех, кто убил Викторию Сасс, было бы сущим безумием продавать сережки, снятые с еще не остывшего трупа. Но – чем черт не шутит?

Записи видеонаблюдения тоже результата не принесли. Их попросту не оказалось. Случайность?

К одиннадцати часам ее вызвали на летучку к начальнику. К этому времени ей уже стало известно, что преступников было трое – их отпечатков не было разве что на потолке. Но в картотеке эти пальчики не значились.

Снова тупик.

Её ребятам удалось открыть сейф. В нём оказались документы на дом, паспорт убитой, свидетельство о смерти мужа. Отдельно лежали 22 тысячи долларов, 4 тысяч евро и 9 тысяч гривен. Бижутерия, лежавшая в позолоченной шкатулочке отдельно, скорее всего, не имела большой цены. Так что и здесь зацепок не было. 

Ильина доложилась начальнику по этому делу. Он спросил, что она намерена предпринять, и она ответила, что, прежде всего, хотела бы пошевелить палкой в морском порту – возможно, там всплывёт что-то интересное. Затем повстречаться с Соскиной и прояснить ситуацию с ключами.

Начальник линию её расследования одобрил, но предупредил:

– Только смотри там, поаккуратнее шевели. А то ведь можно и без палки, и без головы остаться.

Она возвратилась в свой кабинет.

Последние слова шеф произнес как будто в шутку – но в них чувствовалось предостережение: не разевай варежку, гляди, куда ступаешь!

И все-таки, Ольга Романовна решила начать с порта.

Она уже собралась выходить из кабинета, когда зазвонил её мобильный телефон. На связи был Паша, один из двух сотрудников, посланных ею на поиски сережек убитой.

– Есть! – услышала она его взволнованный голос. – Записывайте, Ольга Романовна! Негода Геннадий Яковлевич, 2000 года рождения от рождества Христова, проживает по переулку Овражному, дом №23. Час назад, или около того, принес в ломбард по улице Кутузова сережки. Золотые висюльки. Очень красивые изумруды. Под ними – филигранные полумесяцы. Все сходится, это они.

Неужели удача? И все оказалось так просто? Ей даже не верилось в такой легкий успех.

Она села за компьютер и подключилась к базе данных тех, кто уже попадал им на заметку. Ввела в строку поиска фамилию Негода, и выпало сразу четыре человека. Все они прописаны по адресу: Овражная, №23.

Негода Яков Кузьмич, 1964 года рождения, профессиональный вор-карманник, имеет три судимости, в настоящее время отбывает наказание в лагерях общего режима. Фотография не очень хорошего качества: тощий тип с темным костлявым лицом, лоб узкий, короткие щетинистые волосы, мертвящие угольки глаз…

Негода Ирина Игнатьевна, 1972 года рождения, его законная супруга. Одна судимость. Пырнула ножом собутыльника в пьяной драке. Три года условно – принимая во внимание тот смягчающий её деяние факт, что на момент поножовщины она являлась матерью двух малолетних детей. Ее фотография была немного лучше: огненно-рыжая баба с круглым лицом, усеянным крапинками.  Взгляд тяжелый, угрюмый. Расплывшиеся бедра. Талии, в обычном понимании этого слова, нет.

Отпрыски этой четы.

Негода Геннадий Яковлевич, принесший в ломбард золотые сережки. Имел несколько приводов в милицию за хулиганство и кражу металлолома. Состоит на учете в детской комнате милиции. Достиг совершеннолетия три недели назад, и теперь уже может отвечать за свои деяния по полной программе. Фигура – как и у отца: тощая, поджарая. От матери унаследовал рыжие волосы и веснушки на туго обтянутом кожей костлявом лице. Взгляд хищный, недобрый – молодой волчонок!

Потап Негода, 14 лет. Несмотря на столь юный возраст, уже сподобился сомнительной чести попасть в их картотеку: шарил в чужих дворах и огородах, орудовал на чердаках, воровал телефонные кабели. Одним словом, приобретал навыки, проходил курс молодого бойца. Внешне почти не отличим от брата. 

Через три четверти часа к переулку Овражному подкатил милицейский уазик, и из него вышла оперативная группа – машину оставили за углом, дабы не спугнуть «клиентов». Однако, как выяснилась вскоре, проехать к дому Негоды на автомобиле они все равно бы не смогли: метров через пятьдесят переулок начинал круто сбегать с холма узкой извилистой тропой. С обеих сторон возвышались гнилые покосившиеся заборы, над головами нависали ветви акаций и абрикос, а с левой руки петляла вонючая канава, прорытая помоями и дождевой водой. Идти по этой козьей стежке можно было лишь гуськом, подобно футболистам, выходящим на поле.

Нечетные дома шли по левой стороне переулка, но таблички с номерами вывешивать тут принято не было. И все-таки, оперативники сумели вычислить нужный им дом.

Это была старая покосившаяся мазанка – из тех, что воспевал в своих творениях Тарас Григорьевич Шевченко. Хатка сидела в яме, край её с течением времени обсыпался, и забор, соответственно этому, переносился все дальше на тропу, пока не вылез на её середину. Сооружен он был из разносортных кусков шифера, и это вносило свежую струю в угрюмый пейзаж. С противоположной стороны стояла облезлая хибара с заколоченными окнами, так что в этом месте следовало протискиваться бочком. За шиферным забором теснина обрывалась, и с правой руки взору открывался лысый бугорок, на котором был разбросан всяческий хлам, и росла чахлая травка – когда-то на этом месте стоял дом. А как раз против бугра, между забором из шифера и следующей хатой, словно в бильярдной лузе или же мышиной норе, схоронилась покосившаяся калитка, как бы раненная в левый бок. Из-за забора доносилась брань, уснащенная самой отборной матерщиной. И именно это обстоятельство и убедило сыщиков в том, что они вышли на искомый объект.

Бойцы проверили оружие. Осторожно просочились во двор через кособокую калитку и увидели перед собой открытую настежь дверь в убогую хату. Однако пьяные голоса доносились из сарайчика в глубине двора. Старший команды дал знак – и двое оперативников устремились в открытую дверь, а остальные двинулись к сараю.

Там пировало трое подростков. Они и глазом и не успели мигнуть, как оказались лежащими на полу лицами вниз. Все трое были пьяны в дымину. Двое из них – рыжеволосые братья Негоды, тут и к бабке ходить не надо. Третий – белобрысый шкет какой-то. Ему бы соску еще сосать, а не водку пить…

На следующий день Ольга Романовна докладывала на летучке по делу об убийстве Виктории Сасс.

– Снятые с ушей убитой золотые сережки были сданы в ломбард Негодой Геннадием Яковлевичем, 2000 года рождения, проживающим по адресу переулок Овражный, дом № 23. По указанному адресу обнаружены вещи с квартиры убитой: плазменный телевизор, ноутбук, посуда из хрусталя, женская дубленка и прочее. Отпечатки пальцев на ноже принадлежат Геннадию Негоде, а на швабре – его четырнадцатилетнему брату Потапу. Задержан и третий член банды, такой себе Пушин Тарас Григорьевич, о тринадцати с половиной лет от роду. Его отпечатки пальцев присутствуют на бутылке из-под коньяка «Наполеон», дверцах комода, а также рассеяны по всему дому – как и братьев Негоды. На момент задержания троица находилась в состоянии сильного алкогольного опьянения. На допросах они показали, что проникли во двор Виктории Сасс с целью хищения металлолома. Залаявшую на них собачку огрели камнем и выгнали со двора. На шум вышла хозяйка с ножом в руке и стала на них кричать. Они забежали за гараж, и она последовала за ними. Тогда четырнадцатилетний Потап, в целях самозащиты, как он пояснил, схватил швабру, которая стояла у стены гаража, и ударил ею по голове хозяйку дома. А его старший брат вырвал у женщины кухонный нож и нанес ей пять смертельных ран – тоже, по его словам, в целях самозащиты. После этого троица вошла в дом, распила бутылку коньяка «Наполеон», найденную ими в серванте, забрала плазму, ноутбук, дубленку и скрылась с места преступления. Ночью, в сарайчике у Негоды, пили самогон, отмечая успех своего предприятия. Под утро вспомнили о золотых сережках. Вернулись назад и сняли их с ушей убитой. Заодно прихватили ковер и ещё кое-какие вещички. Золотые сережки Геннадий Негода снес в ломбард, купил водки, сигарет, закуску, после чего троица продолжила банкет. До суда малолетки выпущены на подписку о невыезде, а Геннадий Негода взят под стражу.

Начальник отдела, тихонько постукивая пальцами по столу, задумчиво произнёс:

– Так, говоришь… портовая мафия к этому делу непричастна?

– Никак нет, Владимир Сергеевич. Теперь остается только прояснить эпизод с ключами от дома Виктории Сасс. Наши эксперты установили, что это – дубликат. И сделан он с тех ключей, которые, во время болезни её мужа, находились у Соскиной. Как они попали в руки к этим отморозкам – пока неясно.

– А они что пояснили?

– Двое молчат. А старший Негода, утверждает, что случайно нашёл их у калитки убитой. 

– Врет?

– Конечно. Этот тип якшался с дочерью Соскиной, а также водил дружбу с её сыном. К тому же Элен, так зовут эту девицу, бывала с матерью в доме убитой, и вполне могла быть наводчицей.

Начальник почесал затылок и изрёк:

– Хорошо. Работай.

Криминальная обстановка в их районе была отнюдь не радужной.

На днях были амнистированы толпы уголовников, дабы под эту сурдинку выпустить из тюрьмы бабу-ягу с оранжевой косой, и теперь они терроризировали население. На руках у гопников гуляло множество неучтенного огнестрельного оружия, а лучшие кадры были либо изгнаны из рядов милиции после фашистского путча кастрюлеголовых, либо уволились сами, глядя на весь этот кавардак. Герои майдана совсем охренели от безнаказанности.  Его самого, того и гляди, обольют зеленкой и бросят в мусорный бак…

Владимир Сергеевич поднял палец и дал последнее ценное указание:

– Но не затягивай. Нам некогда топтаться на месте. Сегодня утром трое в масках ограбили гражданку Елизарову. И, представь себе – в том же переулке, что и Викторию Сасс. Возьмешь это дело себе. Тем более, что и местность тебе уже знакома.

3

Об убийстве Виктории Сасс Елагин узнал на следующий день. Он проходил мимо скамейки, на которой сидели две кумушки: Караваева и Гопак.

– Иван Иванович, – окликнула его Гопак, – а ты слыхал, что Вику убили?

– Какую Вику?

– Да куму же твою!

Он с утра ходил в приват банк, где получал пенсию, потом делал некоторые покупки, и поэтому сия весть еще не долетела до него.

– Да, ну! – удивился Елагин. – Я же её только вчера видел.

– А сегодня ночью её убили.

– И кто же?

– Генка Негода со своим братком. И еще один шкет какой-то. А ключи они взяли у Соскиных.

– Точно?

– А то! Ведь Галка ухаживала за мужем Вики, и ключи у неё были. А Элеонора путалась с Генкой, и он её обрюхатил… Значит, она их ему и дала.

Логика у Караваевой была железной.

– К ним и милиция уже заявилась, – со злорадным торжеством присовокупила Антонина Гавриловна Гопак. – Сейчас за жабры возьмут!

В течении пяти минут, Елагин получил от этих Пинкертонов в юбках самые наивернейшие сведения:

1. Убийцы пытались изнасиловать Викторию, но она их узнала, и они прикончили её, заметая следы.
2. Из сейфа убитой было похищено сто тысяч американских долларов, шестьдесят тысяч евро, два килограмма золота в слитках, полкило ювелирных изделий и множество ценных бумаг, включая акции Газпрома. И это, кроме плазменного телевизора, ноутбука и всего прочего.
3. В доле с преступниками находились Соскины. Они-то и передали ключи от дома бандитам, а те сделали с них дубликаты.

Выслушав эти новости, Елагин вошёл в подъезд и лифтом поднялся на свой этаж. Пинкертоны не соврали: у двери Соскиных действительно топтались представители правоохранительных органов.  

– Вы не знаете, Соскина дома? – спросила у Ивана Ивановича статная дама в строгом, бутылочного цвета костюме.

– Понятия не имею, – ответил Иван Иванович. ­­– Я только что пришел, как видите.

Он вынул из кармана ключ и начал вставлять его в замочную скважину. Дама приблизилась к нему, и он почувствовал её благоухание: от нее исходил нежный запах духов и дурманящих женских флюидов. Она спросила его тоном, располагающим к полной и безусловной откровенности:

– А как бы вы могли охарактеризовать вашу соседку?

Он сдвинул плечами.

– Никак.

– А все-таки? – она улыбнулась ему – мягко и доверительно, как это делала его покойная бабушка, угощая конфеткой.

– Видите ли, – сказал Елагин, – мы живем с ней на одной площадке, но тесных отношений не поддерживаем. Так что ничем помочь вам, увы, не могу.

Она отошла от него, нахмурив брови. Милиционерам надоело звонить, и они принялись барабанить в дверь:

– Откройте, милиция!

На пороге появилась Соскина – в мятом халате и с растрепанными волосами. Елагин открыл дверь и вошел в свою квартиру.

Он сбросил с себя пропотевшую одежду и принял душ. Потом надел майку и шорты – день был теплый, и он не стал одевать сорочку. Выпил чашечку кофе со сливками – эта была уже вторая за сегодняшний день, и подумал о том, что с этой пагубной привычкой пора кончать – решительно и беспощадно. Затем вышел на балкон.

Во дворе ребятня гоняла мяч, и он стал наблюдать за их игрою.

Он и сам любил играть в футбол, и иной раз, проходя мимо мальчишек, его так и подмывало тряхнуть стариной и показать этим недорослям, как следует финтить и наносить прицельные удары. Но он тут же одергивал себя, вспоминая о своем почтенном возрасте.  

Мысли его вернулись к Соскиной.

Как бы он мог её охарактеризовать? Он заявил этой милицейской даме, что никак – но это было неправдой. Уж кому-кому, как не ему, было знать своих милых соседей!

Покойный муж Соскиной работал телевизионным мастером – пока не спился окончательно и его не выперли с работы. Жену он колотил нещадно, как врага народа – и кулаками, и ногами, вообще всем, чем только подвернётся под руку – но на ней всё заживало, как на собаке. При этом он крыл ее таким матом, что мухи дохли от конфуза.

Жизнь в их квартире оживлялась под вечер – как в лучших домах Лондона и Парижа. Галина Соскина, как правило, к этому времени уже напивалась в вдребезги, а её дочь, если бывала дома, врубала магнитофон на всю катушку и из него гремела дикая попса. 

Был ли у них квартире притон?

Во всяком случае, вонь из нее шла специфическая, и какие-то упыри уголовной наружности то и дело шныряли в эту клоаку, воровато озираясь по сторонам. Выходили они оттуда со стеклянными глазами, и двигались очень осторожно – как космонавты в открытом космосе. 

Толян корчил из себя пахана.

Тело его было покрыто татуировками, говорил он, держа пальцы веером и выталкивая слова через нос, как это принято у блатных. Нередко в их квартире вспыхивали пьяные дебоши, и тогда соседи вызывали по телефону милицию.

Однажды Толян даже участвовал в перестрелке – как в самом настоящем гангстерском кинофильме – и был ранен пулей в ногу.

В тот день Елагин вышел на лестничную площадку и увидел кровавый след, ведший в открытую дверь соседа. Он пошел по следу. В прихожей лежал Толян без признаков жизни. На нем были серые мятые штаны и задрипанная рубаха. Одна нога – в сандалии, другая – босая, очень грязная, и чуть выше ступни виднелось пулевое отверстие, и из которого лилась кровь. В соседней комнате орал телевизор.

Елагин склонился над соседом и потряс его за плечо. Тот замычал, не открывая глаз, и стало ясно, что он жив. Елагин заглянул в комнату с орущим телевизором. Галка Пьяные Трусы лежала на топчане уже «готовая» – как и обычно в это время суток. Он попытался разбудить её, но безуспешно. Тогда он выключил телевизор, вернулся в прихожую, перетянул ногу раненому под коленом какой-то тряпицей и вызвал по телефону скорую помощь.

Нельзя сказать, чтобы она приехала слишком уж быстро. А когда все же приехала – врач задумчиво посмотрел на Толяна, важно покачал головой и сказал, брезгливо морща нос:

– Так он же пьяный.

– И что же из этого вытекает? – поинтересовался Елагин.

– Пусть проспится. А как протрезвеет – приходит в поликлинику.

– А если он истечет кровью?

– Ну, до утра, я думаю, доживет.

– Как Ваша фамилия?

– Зачем?

– На всякий случай. Если он умрет от потери крови – вы ответите за это, – пояснил Елагин. – Хотя у вас все вызовы фиксируются, не так ли? Так что узнать вашу фамилию не составит особого труда.

– И что же вы, прикажете тащить мне его на горбу? – возразил врач.  – Носилки в лифт не войдут.

– Я могу помочь вам, – сказал Елагин. – А если боитесь руки замарать – позовите шофера.

На второй день, к вечеру, Иван Иванович зашел к Соскиным справиться о здоровье Толяна. Тот сидел на табурете с перебинтованной ногой и пил пиво. Вид у него был – как у мумии, восставшей из погребальных пелен. Время от времени Толян как-то странно передергивал костлявыми плечами и смахивал с тощего тела нечто, видимое лишь ему одному. По его темному выпуклому лбу струился пот, и мутные глаза невидящие смотрели в одну точку.

– Ну, как нога, казак? – спросил его Елагин намеренно бодрым тоном. 

– Нормально, – хрипло булькнул раненый боец. – Через два дня буду танцевать!

– А кого это ты всё время смахиваешь?

– Пауков, – сказал Толян. – Достали уже. 

– А больше тебя ничто не тревожит?

– Да рожи всякие мерещатся, – пожаловался Толян и как-то по-детски улыбнулся. – К себе зовут.

– Куда?

Он ткнул пальцем в пол:

– Туда, куда ж еще.

Через полгода он пал в неравной битве с пауками и Зеленым Змием. Эстафету «славных дел» подхватила Галка Пьяные Трусы.

Выучку она прошла отменную.

За это время у неё развился туберкулез, и лицо почернело, как перепаханное поле. Мутные типы какие-то продолжали нырять в эту клоаку. Иные сожительствовали с ней сколько-то времени, потом исчезали, на смену им являлись другие, и это приводило Елагина в величайшее изумление.

Ведь Галка Пьяные Трусы была явно леди Гамильтон! И как же можно было клюнуть на такую? А вот, поди ж ты, находились-таки добры молодцы на земле Русской! 

Младшая Соскина, Элеонора, достигла половой зрелости и, как поется в одной популярной песенке, залетела. От кого именно – покрыто мраком неизвестности, как пишут во французских романах.

Родилась девочка. И до того она была хороша, так похожа на одного рыжего парнишку, что ей даже было жаль отдавать её в колокольчик. Но суровые будни жизни побудили её пойти на этот шаг.

Ведь жили-то они на гроши: с того, что мамка перепродавала на рынке, да получала по инвалидности. А на эти копейки особо не зашикуешь. И без того пилила ее день и ночь: тунеядка, проститутка, коза драная, когда работать пойдешь?

Юрка Соскин катился по наклонной дорожке. И компашка у него подобралась приблатнённая: известный всем фрукт Тарас Негода и его брательник, Потап. Оба были длинные, тощие, рыжеволосые и конопатые, отличались чрезвычайной тупостью, держались нагло, и ясно читалось на их рыжих лбах, что в скором времени их ждут тюремные университеты.

К семнадцати годам берда у Элеоноры округлились, груди налились, как спелые груши, и у неё начали появляться дорогие наряды, а держаться она стала как-то слишком уж вызывающе. 

Занималась ли она проституцией?

Скорее всего… Ведь на те деньги, что получала её мать, торгуя на базаре помидорами, так не упакуешься…

Взгляд Елагина опустился во двор, и он заметил, как по асфальтированной дорожке топает один из тех типов, что ходили в дружках у Галины Соскиной.

Этого гуся он запомнил хорошо – так колоритна была его фигура – длинная и вялая, как у глисты. Да, к тому же еще, однажды Елагину пришлось однажды с ним стакнуться.

В тот вечер из квартиры Соскиной донеслись истошные крики. Конечно, в том не было никакой новости, но на этот раз Соскина орала так, словно её режут на куски.

Елагин вышел на лестничную площадку и вошёл в незапертую (как и обычно в часы вакханалий) дверь соседки.

Обнажённая дама стояла на четвереньках, уткнувшись носом в грязный кафельный пол кухни. На костлявой корме у неё красовался синяк. В кильватере Соскиной стоял ее новый плейбой: длинный, блеклый и худой, с голым рябым черепом, смахивающим на яйцо индейки. Хилый торс его был обнажен, и яйцевидная голова блаженно и безумно плавала на тонкой шее. Еще не видя Елагина, он поднял палец и, повелительно ткнув им в пол, прохрипел:

– На колени, я сказал, сука!

Он начал расстегивать ширинку.

Иван Иванович приблизился к Казанове и негромко, но очень задушевно спросил:

– Ты что творишь, гад?

Увидев новое действующее лицо, мачо сник и часто замигал очами. Елагин поднял руки и возложил их на его цыплячье горло. Шея оказалась мягкой и податливой. Этот тип стоял перед ним – вялый, как слизняк, – вытянув руки по швам и не делая никаких попыток к сопротивлению. Елагин усилил давление пальцев на его кадыке и увидел, как глаза у мачо начинают вылезать из орбит. Пожалуй, так можно и задушить… Он разжал пальцы.

– Ты чо, в тюрягу захотел? – спросил Елагин. – Так я могу устроить. Сейчас звякну в милицию. Они приеду и оформят. Лет так на десять. Ну, так как, звонить?

– Звони, звони, Иван Иванович! – долетел до него пьяный голос Соскиной.

Она предприняла попытку встать на ноги. Хотя и с трудом, ей это удалось.

– А я напишу заявление, что он хотел меня изнасиловать!  

– Слыхал, что дама говорит? – спросил Елагин. – Заявление она накатает. Свидетель у нее есть. Следы побоев на её попке тоже присутствуют, не так ли? Что еще надо? И загремишь ты, сизый голубь, по полной программе.

– Давай, давай, Иван Иванович! Звони! – подзуживала Соскина. И, уже обращаясь к своему кавалеру, сварливо присовокупила: – Петух ты долбанный! Пи…

Из её рта изверглись потоки грязной матерщины.

– А теперь слушай, что я скажу, – сказал Елагин. – Сейчас ты уйдешь отсюда, и больше никогда здесь не появишься. И если я тебя увижу тут еще хоть раз – заказывай себе гроб с кисточкой. Ты понял?

Казанова кивнул.

– Не слышу!

– Понял, – пролепетал незадачливый Дон Жуан.

– Громче. Повторяй: «я понял!»

– Я понял!

– Так. А теперь – пошёл вон.

Елагин ухватил мачо за ухо и потянул за собой. На лестничной площадке он отпустил его, зашел ему за спину и дал хорошего пинка под зад коленом.

Конечно, некрасиво это получилось. Не по-христиански как-то. Однако же другого разговора эти типы не понимают.

Но через несколько дней этот гусь опять засветился у Соскиной, и она вела себя с ним так, как будто они справляли медовый месяц. Иван Иванович решил больше не вмешиваться в их амурные дела – милые бранятся, только тешатся.

Продолжение 2

Прозвенел звонок и Николя, выудив из портфеля потертый учебник по физике, раскрыл его на парте, спеша пробежать хотя бы одним глазком домашний материал. Прочитать дома физику (как, впрочем, и химию, и всё прочее) ему не удалось, потому что игра в футбол, бренчание на гитаре и чтение рассказов Конан Дойла съели у него всё свободное время. Он заткнул пальцами уши – так как шум в классе стоял неимоверный – и углубился в чтение, пытаясь постичь в этом кавардаке за оставшиеся минутку или две закон Бойля-Мариотта.

Из сосредоточенности его вывел нагловатый голос Гарика Штейна:

– А ну-ка, встань!

Николя поднял голову и спросил:

– А в чем дело?

– Ни в чем, – сказал Штейн. – Вставай, тебе говорят.

Николя уже давно сделал одно любопытное наблюдение: все люди, которых он знал, произносили слова с помощью рта. А Штейн, хотя и шевелил губами, как и все прочие представители гомо сапиенс, выговаривал их почему-то при помощи носа. Как это ему удавалось? Загадка! Необъяснимый феномен природы! Но от того, что он выдавливал слова через нос, звуки его голоса приобретали какой-то неприятно гудящий, мерзкий тембр.

– Ну? – промычал Штейн своим непередаваемо противным голосом. – Подымайся!

– Зачем?

– Так надо.

Пожав плечами, Николя поднялся со стула.

– Вот так-то, – сказал Штейн и деловито вытащил стул из-под Николя. Приподняв свою добычу за спинку, он поволок ее к своей парте. Николя удивленно следил за тем, как Штейн уселся на его стул, раскрыл учебник физики и с самым невозмутимым видом погрузился в чтение. Николя подошел к Гарику и дернул стул за спинку. Штейн поднял голову:

– Ну? Чо надо?

– Как это – «чо надо?» Отдай мой стул!

– Какой стул? – нахально переспросил Гарик.

– Мой стул. Тот, на котором ты сидишь.

– Это не твой стул, – возразил Гарик.

– А чей же?

– Мой.

– Как же он твой – если он мой?

– А кто на нем сидит?

– Ты. И что с того?

– Значит, он мой!

Штейн всегда гордился своей логикой. После школы он собирался поступать в Университет, и в будущем видел себя не иначе, как в лаврах профессора физико-математических наук. Он ходил в любимцах у учителя физики, строгой и дотошной Музы Модестовны. Главным образом потому, что перед каждым её уроком штудировал не столько заданный на дом, сколько новый, еще не пройденный материал. А потом, при объяснении физичкой этого материала, тянул руку до самого потолка, блистая своей «сообразительностью». В отличие от Николя, который и заданного-то на дом урока часто густо не успевал прочесть и сидел за партой тихо, не высовываясь, даже когда и знал ответ. 

Придя в себя от такой неслыханной наглости, Николя потянул стул к себе. Штейн ухватился за сиденье и откинулся на спинку стула.

– Отдай мой стул! – воскликнул Николя, дергая стул к себе.

– Всё! Всё! Барыня встала – место пропало! – отвечал Штейн, оплетая стул ногами и руками, словно осьминог.

Пока они препирались, в класс вошла Муза Модестовна. Все поднялись со своих мест. При этом Штейн заплел левую ногу за ножку стула и вцепился рукой в его спинку. Николя попытался вырвать у него стул, но безуспешно.

– Садитесь, – сказала Муза Модестовна.

Все сели, кроме Николя.

– Хрусталев, а ты что не садишься? – спросила физичка.

– Кронштейн забрал мой стул, – ответил Николя.

– Ничего я него не забирал, – противно замычал Штейн. – Я сижу на своем стуле!

– Врешь! – воскликнул Николя звенящим голосом. – Это мой стул!

Муза Модестовна стукнула по столу линейкой:

– Так. Все. Мне некогда тут выяснять, у кого чей стул. Хрусталев, пойди, найди себе, на что сесть.

– А, где же я найду?

– Не знаю. Пойди, и поищи где-нибудь. Не задерживай урок.

* * *

Если сказать по совести, то Штейн был несколько туповат, и самые элементарные вещи доходили до него, словно до жирафа – на третьи сутки. Но он так усердно тянул руку вверх, когда другие играли под партами в морской бой, с такой гнусавой «профессорской» растяжкой сыпал словечками, типа: «но если трактовать это с точки зрения формальной логики…» что все смотрели на него, разинув рты: Ух, ты! Вот это да! Оказывается, наш Гарик умеет что-то там такое «трактовать!» Да ещё и не просто так трактовать, а с точки зрения формальной логики! В то время как Николя просто-напросто отвечал у доски своим звонким мальчишеским голосом, без всяких трактовок – и, причем, довольно-таки часто путался в ответах. Куда ж ему было тягаться с самим Штейном!

Но, если бы в мире существовали волшебные весы, на одну чашу которых можно было бы положить ум и способности Николя, а на другую – Штейна, то все стали бы свидетелями удивительного явления: чаша с умом и способностями Николя легко перевесила бы чашу Гарика Штейна.

* * *

На свете есть два способа добиться успеха в жизни.

Первый способ – это делать свое дело лучше других, причём так, чтоб уж для каждого человека стало очевидным: ты возвышаешься над всеми прочими в своей отрасли, как гора над некими холмиками. Но для этого надо обладать огромным трудолюбием и двигаться к своей цели, жертвуя очень многими радостями жизни. И, конечно же, быть одаренным Богом. Да ещё необходимо и попасть в струю, и ухватить за хвост свою птицу удачи. Но и это ещё не гарантия успеха: ведь какой-нибудь тип, вроде Кронштейна, мог подстрелить жар-птицу твоей удачи на самом её взлете.

Существует и другой путь, и по нему идут многие. На этом пути можно быть и болотной кочкой и, вместе с тем, вращаться на неких орбитах. Тут, главное, держать себя с апломбом, словно ты не кочка, а Казбек. И делать всё возможное для того, чтобы оболгать, опошлить и принизить, в глазах других, настоящего Казбека.

* * *

В армию Штейн не пошел. «А кого защищать? – рассуждал он в кругу своих одно думцев. – ЭТУ страну? Пусть её защищают другие. Всякие там лирики типа Николя. Им и автомат Калашникова в руки. А мы лучше родину будем любить!»

После школы Штейна «пристроили» в Университет, а Николя забрали в армию. Придя со службы, он устроился работать слесарем на Судостроительный завод, а параллельно с этим поступил в институт на вечернее отделение. Потом женился, а там и дети пошли… Институт он бросил на третьем курсе. Жил тогда в заводских бараках, на работе уставал до чертиков, а тут еще и с женой пошли размолвки… среда нивелировала, пригибала к земле… Конечно, можно было бы поднатужиться и стать кочкой: сперва производственным мастером, а там дорасти и до начальника цеха. Да только карьера как-то не прельщала его, а был у него другой пунктик: он пописывал стихи.  

* * *

Литературные «мэтры» в клубе «Эллинг» отзывались о его стихах с благодушной снисходительностью. Ну, не дано тебе, мол, убогому свыше – что тут попишешь? Нет в тебе этой поэтической струнки, понимаешь? этого ощущения напевности и тонкого понимания ускользающей неоднозначности стиха. И, как пример высокого, нетленного искусства, читали ему свои шедевры.

Но не поверил Николя местным болотным кочкам, мнившим себя гениями – он чувствовал, что в нем сияет икра божья. Надо было только не дать угаснуть ей, развить свой дремлющий талант. Он решил поступать в Литературный институт имени Горького, и уж там-то, у настоящих пиитов, постичь секреты высокой поэтики. Он отправил в Москву свою творческую работу. Ответ пришел, на диво, быстро. Волнуясь, он вскрыл пакет. В письме сообщалось о том, что его стихи, к сожалению, не получили одобрения. Под письмом стояла расплывчатая подпись какой-то Курочкиной.

Значит, правы были его собратья по перу? Вот и не ведомая ему Курочкина была того же мнения. На поэтическом поприще можно было поставить большой жирный крест!

* * *

Как-то зашел Николя в шахматный клуб к своему приятелю-однокласснику, Эдику Мендельсону.

– Наслышан, наслышан! – встретил его у порога, расплываясь в приветливой улыбке, приятель. – Говорят, уже вторая книжка вышла! Наверное, я скоро засяду за мемуары: «Мои воспоминания о Николае Хрусталеве!»

В школе они сидели за одной партой, и частенько играли тайком от учителя в шахматы на тетрадном листке, расчерченном под шахматную доску. Фигурками им служили крохотные обрывки бумажек с обозначениями: Ф – ферзь; Л – ладья; Кр – король, и т.д.

Эдик выигрывал чаще. Уже в девятом классе он был мастером спорта по шахматам и выступал во всевозможных турнирах, а после школы нужные люди устроили его в Сельскохозяйственный институт, а затем передвинули в кресло директора шахматного клуба.

– Ну, заходи, заходи, рассказывай, что там слышно у вас на Парнасе, – радостно улыбался Мендельсон.

Он был неисправимым трепачом и оболтусом. В школе учился на одни трояки. Обычно Николя по пути в «храм знаний» заходил к нему домой, а Эдик, как всегда, бывал еще не готов и опаздывал. То он не мог отыскать невесть куда запропастившуюся ручку, то тетрадь, и тогда Николя, сжав локоть Эдику, тихонько говорил:

– А зачем тебе ручка?

– А! – глаза приятеля радостно вспыхивали. – Понял! Пошли.

Они выходили на улицу, и Эдик доставал из кармана металлический рубль.

– Значит так, – говорил он. – Если орёл – идем в Коминтерн. Орешка – в Украину. Ну, а если выпадет на ребро – тогда в школу.

На ребро не выпадало никогда, и они шли в кинотеатр.

Николя пожал руку своему школьному приятелю, подсел к его директорскому столу, и они начали болтать о всякой всячине.

– А помнишь, как мы с тобой на Русс. Лит. играли под партой в шахматы, – вспоминал Эдик золотые деньки прошедшей юности, – и у тебя была совершенно безнадежная позиция. А тут к нашей парте подходит Анна Сергеевна. Ты взял фигурки и сдул. И говоришь мне: «Ничья!»

– Ничего подобного, – смеялся Николя. – Там был мой чистый выигрыш. Тебе ж висел мат в три хода. Но я же понимал, что нас могут застукать, и уничтожил улики.

– Ага! Рассказывай кому-нибудь другому!

Мендельсон смеялся, и его большие выпуклые глаза сияли добродушием и юмором.

– А помнишь…

Они проболтали еще минут десять, а потом Эдик сказал:

– Кстати, недавно я встретил Кронштейна. Если посидишь немного, сможешь его лицезреть. Он должен зайти ко мне.

Встречаться с Кронштейном у Николя охоты не было. Но, с другой стороны, было любопытно взглянуть на него через столько лет.

– Ну, и как он? – спросил Николя. – Уже дотрактовался до доктора наук?

– Не-а. Фокус не удалсИ! Его институт, в результате всех этих горбачевских ускорений, прикрыли, и его кандидатская накрылась медным тазом. Ну, и куда податься бедному интеллигенту? Идти на рынок колбасой торговать? Так, ты знаешь, что он учудил?

– Нет. А что?

– Ха-ха! Ни за что не угадаешь! Он выкинул свой партбилет в сортир и двинулся в массажисты! И, кстати сказать, неплохо заколачивает! Ты знаешь, какие у него там таксы? Атас! К нему ж идут одни нувориши. А они почти все неучи и бывшие босяки. И теперь знаешь, как им щекочет самолюбие, что чувак с университетским образованием шлепает их по голой заднице?

– А что на личном фронте?

– Голый вассер! Три раза расходился. Сейчас пошел по четвертому кругу. Не то, что мы с тобой, бедолаги. Как вляпались один раз – так и тянем эту лямку уже по 20 лет.

– И как на этот раз? Порядок?

– Не-а. Снова мимо. Говорит, такая стервоза попалась – еще даже хуже первых трех.

* * *

– А, Николякис-папасракис! – воскликнул Штейн, вваливаясь в кабинет. – И ты тут? Пук-пук!

«Николякис папасракис, пальцем в носе ковырякис!» – эту дразнилку Штейн выдумал в восьмом классе. Позже он несколько видоизменил текст, и стал говорить ковырякис не в носе, а в ином, более смешном и интересном, с его точки зрения, месте.

– Привет, – сказал Николя, подымаясь со стула.

Он пожал пошляку Кронштейну мягкую влажную ладонь.

Гарик и в школьные годы не был красавцем – низкорослый, узкоплечий, с рыхлым лицом и нагловатыми, на выкате, глазами. Чтобы придать себе более мужественный вид, он носил рыжий ежик, который ему совершенно не шел. Теперь его лицо одрябло, а на месте ежика блестела лысина. Он весь как-то заматерел, и выглядел, словно запойный сторож с какой-то котельной, а не человек, трактующий заумные вопросы.

– Ну что, – спросил Гарик с присущей ему наглостью. – Я слыхал, ты там пописываешь вирши?

– Ну, – сказал Николя.

– И что имеешь?

– В смысле?

– Ну, в смысле бабла?

Голос у него стал еще омерзительней, чем прежде. Слова дребезжали где-то в носу, как будто там жужжали мухи.

– В смысле бабла ничего не имею.

– Так нахрена же тогда ты их пишешь? – удивился Кронштейн.

Он сдвинул плечами с таким видом, который ясно давал понять, что Николя – неисправимый чудак. Покоробленный такой беспардонностью, Хрусталев спросил:

– А ты, я слыхал, уже освоил ремесло массажиста?

Кронштейн резко повернулся к Эдику:

– Это что, ты ему напердел?

* * *

Встреча с Кронштейном оставила неприятный осадок на душе у Николя и разбудила еще одно давно забытое воспоминание.

Как-то раз он купил в школьном буфете бутерброд с колбасой и только хотел откусить от булки, как к нему подошел Штейн.

– Жрать охота! Николякис, угости хавчиком!

И, хотя Хрусталев был и сам очень голоден, он все-таки протянул Кроншейну свой бутерброд. Гарик откусил от булки, пожевал, перекривился и выплюнул откусанное.

– Фи! Какая гадость! – сказал Штейн и бросил булку в урну.

Николя стало очень обидно, но он промолчал.

– Что ж ты делаешь, сволочь? – спросил видевший это Толик Васильев.

– А шо такое? – сдвинул плечами Штейн. – Не пердите, чуваки!

* * *

Хрусталёв шел по улице и всё думал о Штейне.

Он так и не создал крепкой семьи, и это так и должно было быть. Иного себе и представить было невозможно.

Он не стал и уважаемым профессором. И это тоже было закономерно, даже если бы и не случилось горбачевской катастрофы. В старости – если Гарик дотянет до неё – он будет очень одиноким, вредным и больным человеком.

А после смерти никто не помянет его добрым словом… Никто…

Будущее Штейна было написано горящими буквами на его лбу уже со школьной скамьи…    

Это случилось в конце октября далекого уже теперь 1967 года.

Тосик шагал мимо здания судомеханического техникума своей смешной подпрыгивающей походкой с какой-то девчонкой. Первым сие великое чудо узрел Зубрун.

– Парни, глядите! – произнес он, стоя у окна.

Мы сгрудились около него, и с высоты второго этажа, на котором находилась наша комната, увидели эту поразительную картину.

– Ух, ты! – изумился Шпингалет. – Вот это да!

Лицо у него вытянулось, словно он увидел за окном космических пришельцев. И вот тогда-то с уст Симы-беллетриста и сорвалась эта фраза, ставшая впоследствии крылатой:

– Гляди-ка… Половой гигант!

С тех пор эта кличка намертво приклеилась к Тосику – как кожа к телу: «Половой гигант!»

Позже появились вариации: «Половой маньяк», «Половой гангстер» и прочие.

Причины этих саркастических выпадов в адрес Тосика коренились в его нескладном облике и чудаковатом характере – с одной стороны, и в нашем юношеском жестокосердии – с другой.

Вообразите себе такую картину: на каком-нибудь пустыре – израненная ворона, привязанная к колышку. А напротив нее – шайка сорванцов без Царя в голове, и они швыряют в нее камни, состязаясь в меткости. Так вот, израненная ворона – это и есть Тосик Лапкин. А безмозглые сорванцы – мы, его однокурсники.

Итак, привожу имена главных истязателей этой жертвы: Шпингалет, Сима-беллетрист, Витя Баюшки-баю, Емеля, Никита, и я – Иуда, отрекшийся от своего товарища.

Много воды утекло с тех пор, много событий промелькнуло в моей жизни, но образ бедного Тосика и по сей день стоит перед моими внутренними очами так живо и ясно, словно все это происходило лишь только вчера.

Точно наяву, вижу я перед собой это молочно-белое, удлиненное лицо с большими лучезарными глазами – добрыми, наивными, мечтательными глазами нескладного юноши, осененными пушистыми кукольными ресницами; вижу его скошенный узкий лоб под короткой косой челкой, разделенной пробором надвое. И его широкий, немного тяжеловатый подбородок с ямочкой посередине, и тонкие бледные губы, и крючковатый нос, служивший предметом постоянных насмешек наших записных остряков.

В те времена у нас в моде были расклешенные брючки с высоким широким поясом – разумеется, шившиеся на заказ. Рубахи носили приталенные, туфли – остроносые, на высоких каблуках, а пиджаки – длиннополые. Одежда Тосика резко диссонировала с шаблонами тогдашней моды.

Во все времена года на нем болтались подстреленные мешковатые брюки мышиного цвета. Пиджачишко достался ему, наверное, еще от прадедушки. Ботинки – порыжелые, тупорылые, никогда не видавшие щетки, быть может, были бы и уместны в каком-нибудь коровнике, но никак не «катили» на наших городских мостовых.

Особо комичное зрелище являл собой Тосик на уроках физкультуры.

Был он чуть выше среднего роста, сутулый, ширококостный, с длинными худыми руками и выпирающими ключицами, которые так и тянуло пощупать руками. Спортивную форму ему заменяли черные «семейные» трусы (причем с одной из солп свисала, едва ли не до пола, распустившаяся нитка); некогда белая майка побурела от грязи, и в ее глубоком вырезе чернел клин загара, в точности соответствующий очертаниям открытого ворота его летней рубахи. Руки от локтей, где окачивались ее рукава, по той же причине казались как бы облаченными в темные перчатки. Все это указывало на то, что даже в самые жаркие летние дни Тосик не загорал и не ходил купаться на речку.

Итак, все ребята – ловкие, подвижные, в спортивных трусиках и майках – шумною ватагой носятся по спортзалу, играя в ручной мяч или же баскетбол. Лишь один Тосик, в своих длинных черных трусах, бестолково снует по площадке, высоко поднимая ноги, как цапля на болоте. Кто-нибудь из шутников и крикнет:

– Тосс! Держи пас!

И резко бросит ему мяч, метя в лицо.

Лапкин неуклюже взмахнет руками, присядет, или же шарахнется в сторону, и по залу прокатится дружный смех:

– Что же ты не ловишь пас?

– Испортил такой мяч, корова!

Впрочем, внешний вид «Лапы» – это только цветочки! Был он знатным оригиналом и в иных смыслах: в «клетку» на танцульки с нами не ходил, участия в студенческих попойках не принимал, ругаться матом не умел совершенно! И даже более того! когда при нем кто-то начинал материться, или рассказывать какой-нибудь сальный анекдот, Лапкин зажимал уши пальцами, а то и попросту сбегал. Так что некоторые умники уже и специально принимались крыть матом и пошлить в его присутствии.

Ну, и был ли он после всего этого не марсианин? Не какой-то пришелец с иных галактик в глазах тогдашней «продвинутой» молодежи?

Этот чудак-человек явился к нам из Ельца (быть может, и впрямь прилетел на летающей тарелке?) И, сдав экзамены, первым долгом обошел все улицы Херсона, составляя карту города. Через месяц он уже знал его, как свои пять пальцев и писал письмо другу в Елец (очевидно, такому же Марсианину, как и он сам) начинавшееся словами: «Дорогой сэр!»

Нашим Штирлицам удалось ознакомиться с содержанием этого послания.
В письме «дорогому сэру» Тосик описывал достопримечательности Херсона, повествовал об истории нашего края, делился этнографическими впечатлениями – одним словом, это было нечто вроде путевых заметок Миклухи Маклая…

Другое письмо он начинал словами: «Дорогая моя мамочка!»

К несчастью для Тосика, оно тоже не осталась тайной для наших острословов, и они стали поддразнивать его, кривляясь и мурлыкая елейными голосками: «Дорогая моя мамочка! Пишет тебе твой маменькин сыночек, Тосик…»

Короче сказать, над Лапкиным насмехались, его пародировали, о нем сочиняли анекдоты. А после той злосчастной прогулки с девушкой под окнами нашей комнаты, из-под пера Беллетриста вышел колкий рассказец под названием: «Половой гигант». Начинался он так.

«Была тихая лунная ночь… Половой гигант вышел на охоту. Он шел по кладбищу упругой подпрыгивающей походкой, зорко всматриваясь в ночную тьму в поисках очередной жертвы…»

Понятно, это была белиберда несусветная и, тем не менее, она имела успех в среде наших зубоскалов. Вдохновленный этим успехом, Сима, в соавторстве с Витей Баюшки-баю, Шпингалетом и Булочкиным, написал новую ахинею. В ней Тосик, облаченный в смокинг с бабочкой, сидел в фешенебельном ресторане с некой кралей, звонко стучал вилкой по тарелке и кричал пьяным голосом: «Официант, счет!» Но венцом его художественной мысли явилось подметное письмецо, накарябанное Лапкину от имени некой влюбленной в него девицы – своего рода, письмо Татьяны Лариной Евгению Онегину. Воспроизвожу эту галиматью по памяти.

«Дорогой Тосик!

Ты, наверное, удивишься, прочтя это письмо, но я не могла иначе!

С тех пор, как я впервые увидела тебя в гастрономе, где ты покупал вареную колбасу за два сорок, твой образ преследует меня и днем, и в ночи.

Милый Тосик!

Поверь, нелегко скромной целомудренной девушке признаваться в своих потаенных чувствах! Но это – сильнее меня: я втюрилась в тебя с первого взгляда, и теперь уже готовая на все!

Так что подгребай сегодня, как стемнеет, к памятнику Владимиру Ильичу Ленину на площади Свободы. Не упусти свой шанс! Ручаюсь, мы неплохо проведем время, и тебе будет что вспомнить.

На всякий случай, сообщаю свои приметы.

Я в меру упитанная, невысокого роста, рыжеволосая. На мне будет платье в желтый горошек, красная косынка, синие туфли и зеленая сумочка. Смотри же, не перепутай!

Твоя Лола».

Придя с занятий, Тосик увидел на тумбочке письмо, взял его, повертел в руках, распечатал конверт и, близоруко щурясь, прочел послание. Затем отшвырнул листок на кровать и, нахмурившись, пробормотал: «Дураки! Дураки!»

Постепенно, шаг за шагом, мы переходили ту грань, что отделяет грубоватую дружескую шутку от злых издевательств. Приближался день, о котором я вспоминаю с особым стыдом и болью.

Ведь, несмотря даже на мои глупые «приколы» – а в них я не уступал самому Шпингалету и Беллетристу! – между мной и Лапкиным установились приятельские отношения. Тосик доверял мне, почти как «дорогому сэру» из Ельца, и у нас с ним даже сложилось нечто вроде детской игры.

– Тосик, Тосик! – иной раз восклицал я. – У тебя чудесный носик!

И делал вид, будто пытаюсь ухватить его за нос. Он отмахивался от меня, и с детской улыбкой отвечал мне словами инженера Брунса из «Золотого Теленка»:

– Дусик, Дусик! Готов мой гусик?

Но тут, впрочем, пришло время объявить об еще одном действующем лице, неком Никитине по прозвищу Никита. Это был круглолицый, краснощекий крепыш – заводила и страшный бузотер. Клеш на его брюках (с разрезом до самых колен) достигал такой ширины, что им было впору улицы подметать. «Патлы» носил, как у Битлов. Голос имел густой, басовитый.

Так вот, этот Никита частенько потчевал нас разными историями о том, как он вступал в драки с разными крутыми парнями – обычно боксерами и каратистами – и неизменно выходил из них победителем. Причем меньше трех человек зараз он, как правило, не бил. Сверх того, он умел играть на баяне и петь:

 Девушка, ну что же ты стоишь
 И не поднимаешь своих глаз
 Ты же хочешь, ты же вся дрожишь
 Это будет с каждою из вас
  
 Девушка, не бойся, я не груб
 Я не стал развратнее вдали.
 Дай коснуться запылавших губ
 Дай прижаться к девичьей груди. 

При этом Никита уверял нас, что и слова, и музыку он сочинил сам.

Итак, зашел я как-то раз к этому баламуту в комнату – сейчас уже и не припомню, по какому именно поводу. Был с ним тогда и его закадычный дружок, Емеля – тоже парень оторви и выбрось. Оба были на хорошем подпитии. Мы поболтали о том, о сём, и я уже вознамерился было уходить, как вдруг дверь отворилась, и в ее проеме возникло сияющее лицо Тосика.

– Дусик, Дусик, – крикнул он мне радостным голосом. – Готов мой гусик?

– Ах ты, Лапа! – взревел Никита. – Ну, ты, половой Геракл!

В мгновение ока он очутился у двери, схватил Лапкина за грудки и втянул в комнату.

– Ну, как дела на любовном фронте? – грозно осведомился Никита. – Сколько палок кинул сегодня ночью?

Никита был силен, как медведь. Он повалил Тосика на пол. Вместе с Емелей они стянули с Лапы одежду и, нагишом, вытолкали в коридор.

Вступись я тогда за Тосика – и эти смутьяны наверняка оставили бы его в покое. Но я, со стыдом признаю это, предпочел остаться молчаливым зрителем, хотя и видел, что выходка эта зашла уже слишком далеко.

Между тем, по злой иронии судьбы, на наш этаж уже поднималась по лестнице Соня Рутченко. Эта Соня училась на параллельном потоке и была той самой девушкой, с которой прогуливался Тосик. Сейчас я уже почти не помню ее – возможно, даже и фамилию переврал. Припоминаю только, что какой-то особенной красавицей она не являлась. Но была в ней, однако, некая притягательная сила, некая внутренняя краса, как бы изнутри озарявшая ее, в общем-то, заурядное, лицо.

Так вот, голый Тосик первым делом бросился к своей комнате, надеясь скрыться за ее дверьми от травли злых пересмешников. Но в этот самый миг эта дверь отворилась, из нее выглянул Бабич (тоже пошляк хоть куда) и, завидев голого Лапу, радостно заорал:

– Полундра! Половой гангстер вышел на охоту!

После чего захлопнул дверь перед самым носом Лапкина. Тосик стал дергать дверную ручку, но тщетно: дверь заперли на ключ. Из других комнат стали выглядывать развеселые рожицы. Послышались крики!

– Атас! Половой гигант вышел на охоту!

– Шухер! Спасайся кто может!

Бедный Тосик метался по коридору, он стучался во все двери, но никто ему не открывал. Никита сгреб одежду Лапы, вышвырнул ее коридор и крикнул:

– Эй, половой маньяк! Держи свое шмотье!

Я выглянул за дверь.

Лапкин стоял, прижав одежду к груди, и затравленно озирался. Тут я не выдержал и крикнул ему:

– Эй, Тосик, иди сюда!

Но было поздно: на другом конце коридора появилась Соня. Чтобы попасть в свою комнату, ей надо было пройти мимо наших дверей. Увидев голого Тосика, девушка замерла, как вкопанная. Лапкин, сверкнув тощим задом, вбежал к нам в комнату и стал лихорадочно одеваться. Его бил озноб.

– Дураки, дураки! – бормотал он, стуча зубами.

На том дело и кончилось.

На следующий день я подошел к Тосику и, зная его мягкий, покладистый характер, сказал дружеским тоном:

– Тосик, Тосик, у тебя чудесный носик!

Но он посмотрел на меня с презрением, как на какую-то вошь, и произнес:

– Уйди… Иуда!

Я пожал плечами и отошел.

А через десять дней после этого нам стало известно, что Тосик утонул. Поговаривали, что он поехал в Гидропарк купаться, но зашел слишком глубоко и захлебнулся. В тот день стояла холодная, ветреная погода, и никто не мог взять в толк, с какой стати этот чудила поехал на пляж, когда и летом-то он на реке никогда не бывал.

А еще через день или два из Ельца приехала мама Тосика, забрала его тело из морга и отвезла в свой родной город. Там она и похоронила своего сыночка.

02. 04. 2011 г.

Автор предупреждает

Все события, описанные в этой повести, ведутся от лица сумасшедшего и являются его бредом. Никакой ответственности за возможное сходство героев, рожденных больной фантазией Федора Ивановича Лапшина, с реальными лицами, автор не несет.

На дансинге кружили пары. С моря дул легкий бриз, и верхушки пальм покачивались на ветру, подобно гигантским опахалам. Брячислав подтолкнул мне ногой в потертых джинсах фирмы Левис дорожную сумку из кожи канадского носорога. Сумка скользнула по гладкой плитке зеленого кафеля и замерла у моего колена.

– Что там?

– Как и обычно… Пароли, явки… Списки агентуры иностранных разведок. Твоя задача – переправить все это Му.

Я с наивным видом простака сдвинул плечами:

– А что случилось с почтой? Вроде, никаких сообщений о забастовках почтовиков по ящику не передавали.

– Ничего не случилось,– сказал Брячислав. – Почта работает исправно.

– Так в чем же дело? Почему бы тебе не пойти на почтамт и не отправить всю эту канцелярию обычным путем? С указанием адреса отправителя и получателя, а?

– Не валяй дурака,– угрюмо осадил меня Брячислав. – Сейчас не до шуток.

Его левая щека нервно дернулась. И это – Брячислав! Тот самый Брячислав, о железной выдержке которого в нашей конторе ходили легенды!

– Ладно,– сказал я. – С этим я как-нибудь разберусь. А ты сообщи Страннику о моем прибытии. И устрой мне с ним встречу.

Лицо Брячислава помрачнело, словно он ожидал конца света. Желая найти что-нибудь более веселенькое, чем похоронная физиономия моего друга, я перевел взгляд на соседний столик. За ним сидела красивая мулатка в лиловом жакете. Забросив нога на ногу, она пила кофе с шоколадом. Картинка что надо!

– Встреча не состоится,– булькнул Брячислав.

– Почему? – Я все еще любовался ножками мулатки. Потом перевел взгляд на Брячислава. На его скуластых щеках играли желваки.

– Странник сгорел.

– Как?

– Подробности мне неизвестны. Знаю только, что его застрелили в отеле Шипр.

Такого расклада я не ожидал…

– Скверно,– сказал я. – Хуже некуда. Помимо этого фарша,– я пнул носком туфля сумку из кожи канадского носорога,– я должен был получить у него кое-что еще.

– В таком случае, ты опоздал,– сказал Брячислав.

Я закурил. Выпустил через нос кольцо сизого дыма. Последние годы Странник ходил по лезвию кинжала. Он рисковал больше всех нас. И вот его срезали. Действительно, скверно.

– Тебе что-то известно обо всем этом? – спросил я.

– Почти ничего,– сказал Брячислав. – Туда сразу же понаехала полиция. Быть может, она и забрала то, за чем ты прикатил?

– Не думаю,– сказал я. – Странник был слишком хитер, чтобы оставить такую важную информацию копам. Наверняка, он ее где-то припрятал.

– Или она попала в лапы к тем, кто отправил его на тот свет,– заметил Брячислав. – Эти ребята свое дело знают.

Я подмигнул Брячеславу:

– Но ведь и мы не лыком шиты, а? И теперь пришел наш черед вступить в игру с этими нехорошими дядями.

– Вернее, твой,– с горечью в голосе молвил мой связной. – Похоже, в центре решили, что я уже ни на что не годен. И поставили на мне крест. Они правы: толку от меня – пшик. Пора выходить на пенсию и ловить в пруду карасей. Или плотву на хлебный мякиш,– он испустил тяжкий вздох и косо усмехнулся. – Так что после этой встречи я выхожу из игры. Приказ центра!

Я не стал прижимать к груди своего боевого товарища и утирать слезу на его шершавой щеке. Он – профессионал. И, следовательно, сам должен уметь управляться со своими эмоциями.

– Ладно. Кто ты сейчас?

– Фотограф. Здесь полно всяких туристов, вот я и делаю снимки на набережной и у разных достопримечательных мест. По национальности я грек и меня зовут Папаракис Тодоракис. Тут поблизости у меня свое ателье.

Стройные, с золотистым отливом ноги мулатки по-прежнему не давали мне покоя, отвлекая от разговора.

– И давно ты тут?

– Уже полгода…

– Похоже, ты неплохо окопался.

– И это все, что мне удалось сделать,– уныло молвил мой собеседник. – Вот потому-то они и прислали тебя. В центре считают, что лишь ты способен управиться с этим делом. Что ни говори, а ты – лучший ученик Странника!

Увидев, что к нам приближается гарсон, Брячеслав повесил рот на замок. Подойдя к нашему столику, официант изогнулся в почтительном поклоне:

– Синьор Браухман?

– Да, это я.

– Вас просят к телефону.

Я бросил взгляд на мулатку. Теперь она пудрила свой симпатичный носик, глядя на себя в маленькое круглое зеркальце и, казалось, не замечала моего присутствия. За ее спиной пил виски капитан торгового флота в белом кителе. У него были седые волосы и бледное бесцветное лицо. На дансинге по-прежнему кружили пары.

Я зашел в телефонную кабинку и плотно прикрыл за собой дверь:

– Алло?

В трубке зазвенел истерический женский голос:

– Браухман?

– Да.

– Сейчас же уходите из бара!

– Кто вы?

– Ах, ради Бога! Не спрашивайте меня ни о чем! Скорее уносите ноги, пока не поздно! Вам грозит смертельная опасность! Яндекс шутить не стан…

Послышался какой-то странный всхлип, и связь оборвалась. Я слышал, как откуда-то пробиваются глухие стуки. Очевидно, на другом конце провода трубка болталась на кабеле и билась о стенки кабинки.

– Алло! Алло! – заорал я в микрофон. – Кто вы? Ответьте мне!

Но трубка хранила гробовое молчание. Я вернулся за столик. Мулатки уже не было. Капитана торгового флота тоже. Возможно, они ушли в туалет?

– Кто звонил? – спросил Брячислав.

– Понятия не имею,– сказал я. – Но, похоже, тут становится жарковато. Пора сматывать удочки. Где нам лучше всего встретиться?

– У памятника Дю Ришелье. Там я обычно делаю снимки туристов и разных зевак. Так что это ни у кого не вызовет подозрений.

– Хорошо. Встречаемся там завтра в восемнадцать часов двенадцать минут. А сейчас – делаем ноги.

Брячеслав допил свой вермут и поднялся из-за столика. Я продолжал сидеть, как манекен, отлично понимая, что представляю собой великолепную мишень для снайпера. Из боковой двери вышел капитан торгового флота. Он оправил китель, сел за свой столик и стал потягивать виски. Мулатки с ним не было. Очевидно, все еще сидела в туалете.

Я расплатился по счету, дал бармену на чай три песо и, взяв дорожную сумку из кожи канадского носорога, покинул бар.

2

– Давайте следующего,– произнес Янсон.

Ганли, словно фокусник, хлопнул в ладоши, и в овальный кабинет ввалился крупный мужчина с узким лбом и покрасневшим носом. Янсон осмотрел его с головы до пят и недовольно наморщился:

– Ну, что скажешь?

Вошедший мужчина крякнул, с наглой косой ужимкой подмигнул Янсону и приподнял на уровень шеи широкую, как лепешка, ладонь.

– Россияне! – трубным голосом возвестил он, плавно покачивая ладонью-лепешкой. – До каких пор мы с вами еще будем терпеть этот преступный антинародный режим? Давайте засучим рукава и, вместе с Вами, наведем порядок в нашей великой многострадальной матушке России! Не ждите указаний сверху! Берите власти столько, сколько Вы сможете проглотить! 

Он по бандитски прищурил око.

– Довольно,– сказал Янсон.

Ганли нажал на кнопку веблера, и человек замолчал. Янсон задумчиво постучал пальцами по столу с плавными лекальными обводами. За окнами вились стебли бледно-молочных лиан. Еще дальше, за прозрачным колпаком периметра, виднелся безжизненный лунный ландшафт.

– А что это он все время рожи корчит? – спросил Янсон.

– Подмигивает,– пояснил Ганли.

– А я думал, детей пугает… И на какой ляд вам вообще сдались эти подмигивания?

– Ну, как же… – стал объяснять Ганли. – Так он вроде как бы как свой получается. Такой же, как и все. И, по нашему замыслу, еще ближе входит в доверие к электоральной массе…

– А-а! Хм-хм… – проворчал Янсон. – И это все, на что он способен?

– Нет. Еще вот,– сказал Ганли и нажал на кнопку пульта.

«КА-линка, мА-линка, кА-линка моя», вдруг запел мужик и, лихо размахивая руками над головой, пустился в пляс.

– Хоп-хоп! Хоп-хоп! – в такт его приседаниям, стал притоптывать ногой Ганли.

Янсон вскинул руку, насупившись:

– Ну, все! Хватит! Устроили тут балаган…

– Так в этом-то и вся изюминка,– сказал Ганли, остановив мужика. – Сделать его раскованного, свойского… Такого, чтобы он мог любому в душу влезть…

– Ну, не знаю, не знаю… – со вздохом вымолвил Янсон. – Не нравится он мне. Какой-то слишком уж мужиковатый вышел. И нос красный. Он что, пьяница?

– Да.

– Да вы что там, ландышей объелись?! Президент такой огромной страны – и пьянь?

– Так ведь в этом-то и весь трюк! Наши аналитики провели самый тщательный анализ мировосприятия славян – главным образом, русских. И пришли к однозначному выводу: пьяница-президент – это как раз то, что им подходит.

– Ладно… – сказал Янсон. – Вы специалист, руководитель проекта, вам виднее. И если вы считаете, что эта модель действительно сработает…

– Сработает! Еще как сработает! – заверил Ганли.

– …то тогда вся ответственность за то, что вы сочинили этого вульгарного клоуна, ляжет на вас. Хотя, как вы помните, я всегда считал, что нам нужен пламенный борец за идею.

– Ну, нет,– сказал Ганли. – Пламенный борец сейчас не покатит. Мы взвесили все за и против и пришли к выводу, что народу, в его основной массе, уже осточертели все эти пламенные борцы за идею фикс. Люди давно их раскусили. А тут – свой, мужлан! Простой и понятный: не дурак выпить, пошастать по бабам, любит крепкое словцо. И в нем, как в зеркале, почти любой увидит самого себя. И, к тому же, все это у них сейчас так ново! Нет, нет, вы как хотите – а интеллигенту перед мужиком не устоять! Интеллигента мы запустим позже, когда мужик уже все развалит, и придет время разгребать то, что он наворотил.

– Ну, как знаете, как знаете… – промычал Янсон.

Представленная модель его явно не вдохновляла. Он была сделана совсем не так, как он себе ее представлял…

– А какова его легенда?

– Прораб. Работал на стройках Союза. Потом двинулся по партийной линии. Докарабкался до членов в политбюро, а потом внезапно прозрел, порвал свой партбилет и стал клеймить, почем зря, ненавистный ему тоталитарный режим. Ну, и расписывать повсюду, какие там, у партократов стоят в туалетах телевизоры и всякое такое. Люди на подобные байки неплохо ведутся.

– Женат?

– Да. Мы решили, что так будет увесистей, солидней. Женат – значит не щелкопер!

– И Вы уверены, что жена его не раскусит?

– А как? Ведь эта модель – само совершенство. Смотрите: он пьет, матюгается, закатывает дома скандалы, время от времени лезет под юбку к жене. И, причем, не только к своей! Он ничем не отличается от тысяч других, ему подобных.

– Гм-гм… Что ж, я вижу, вы неплохо поработали,– сказал Янсон. – И все-таки я бы навел на него некоторый лоск. А то он у вас совсем какой-то шут гороховый вышел.

– Так в этом как раз и весь шарм! – убеждал Ганли. – Нам нужен разрушитель, не так ли?! И кто его узнает под маской шута? Весельчак, балагур, пьет водку, калинку-малинку пляшет… Рубаха парень! Попробуй, раскуси!

– Ну-да, ну-да…

– И, потом, у шута ведь больше шансов стать президентом!

– Ну, я бы не стал утверждать это столь категорично… – заметил Янсон, почесывая нос. – С чего бы это народ, давший миру Толстого и Достоевского – вдруг кинулся бы выбирать себе в президенты паяца?

– А у паяца больше креатива.

– Чего, чего? Ты мне своими словечками-то мудреными не сыпь,– недовольно проворчал Янсон. – Нахватался там, в своих Земных вояжах… Ты толком объясни. Какова его политическая платформа? На что он станет избирателя цеплять?

– Так нету же у него никакой платформы,– сказал Ганли. – Не-ту!

– То есть как так это – нету? – изумился Янсон. – А что ж это за политик тогда у вас получается? Не, у кандидата на пост президента великой державы должна быть и своя политическая платформа! А то как же!

– Зачем?

– Как зачем?

– Ну, да, зачем? Кто станет в ней копаться? Лишнее все это! Вложим ему в уста пару-тройку слоганов – и довольно. Вот, глядите!

Ганли нажал на кнопку веблера. Мужик сложил руки рупором и торжественно провозгласил:

– Россияне! Севастополь был, есть, и будет российским!

– Ну, как? – на бледно-зеленом лице Ганли появилось некое подобие улыбки. – Все гениальное – просто. Сперва развалит страну – а потом  начнет трещать на всех перекрестках что-нибудь в этом роде.

– Гм… гм… Ну, хорошо. И сколько времени вам потребуется на раскрутку этого фигляра?

– Думаю, года полтора …

Янсон ткнул пальцем в сторону мужика:

– Вы полагаете, никто не поймет, что эта фанера?

– Исключено. Сами увидите, его рейтинги начнут расти, как на дрожжах. А если даже кто-то и просечет, что за свинью мы им подсунули – так, кто же станет его слушать? Объявят сумасшедшим – и в дурку.

– Хорошо… Вы провели большую и полезную работу… – похвалил Янсон – Но это – не самое главное! Развал Союза – всего лишь промежуточный этап. Наша цель – построить молекулярное общество!

– Гражданское,– поправил шефа Ганли.

– То есть?

– Наши специалисты решили назвать его гражданским. Они пришли к выводу, что так оно прозвучит приемлемей для широких электоральных масс. Мы, кстати сказать, уже подкинули этот термин в некоторые земные СМИ. И теперь они там уже дискутируют на эту тему.

– В нужном нам направлении?

– Естественно. Рассуждают о том, как им лучше построить гражданское общество. И доказывают при этом друг другу, что это – панацея от всех их бед.

– А как обстоят дела с психоизлучателями?

– Уже выведены на орбиту. И потихоньку промывают мозги землян.

– Прекрасно! Главное – добиться, чтобы русские стали простыми молекулами. Некими обезличенными единицами. Как это сейчас происходит в той же Америке и Европе. А уж тогда мы возьмем вожжи в свои руки.

– Не хотите ли взглянуть на еще одну модель из серии Демагогов. Мы разработали новую версию – Пастырь/Рус? Прекрасная фанера!

Получив согласие Янсона, Ганли нажал на кнопку пульта управления. Через полминуты в овальный кабинет вплыл лысый мужчина в строгом сером костюме. Его голова была помечена коричневым пятном. Модель остановилась у порога, неспешно нацепила на нос очки и обвела кабинет серьезными карими глазами.

– Товарищи! – убедительным тоном произнесла модель. – Мы должны найти с вами консенсус…

Пастырь/Рус очертил перед своим животом контуры большого колеса. Голос у куклы был необычного глуховатого тембра, с глубокими модуляциями. Движения – плавные, усыпляющие, и весь он казался каким-то округлым, неуловимым.

– Мы должны построить социализм с человеческим обличьем, – заявила модель. – И наполнить его новым содержанием… Так вот… о чем я еще хотел Вам сказать, товарищи?

Демагог начал загибать пальцы на руке:

– Гласность! Ускорение! Плюрализм мнений! Ну и, конечно, Новое Мышление. (В слове мышление ударение было сделано на первом слоге). Вот наши приоритеты, товарищи. В плане нашего с вами поступательного движения вперед, к мировому сообществу, демократии и прогрессу. А также либерализации всех наших с вами сторон жизни, товарищи. Правильно я говорю, товарищи? Вы согласны со мной, товарищи? Процесс пошел?

– Пошел, пошел,– сказал Ганли и выключил Демагога. Янсон строго поджал губы…

– А почему мышление, а не мышление? – после некоторого молчания, осведимился он. – И зачем у него эта дурацкая клякса  на голове?

– Ну, это у него бренд такой,– пояснил Ганли. – Должен же он как-то отличаться от других. Таким его увидели наши стилисты.

– А что он там у вас собрался наполнять новым содержанием? Человеческое обличье – или социализм? Неужели Ваши специалисты не могли поработать над текстом?

– Так это ж сделано нами намерено,– снова стал пояснять Ганли. – Это – хорошо продуманная глупость. Этакий невинный ляп. Народу уже до чертиков надоели все эти гладкие заупокойные речи. И наши специалисты решили придать ему словесам некоторую корявость… Пусть народ все это подметит, начнет сочинять про него анекдоты. Это только добавит ему популярности. Ведь главная наша задача состоит в чем?

– Ну? – спросил Янсон.

– В том, чтобы приблизить его к электоральной массе. Пусть он будет невежа, пусть будет чурбан – но пусть это будет СВОЙ невежа, СВОЙ чурбан! В этом – вся суть.

– И что, он тоже станет у вас принародно калинку-малинку плясать?

– Ну, нет… Зачем же… У него ж совсем другое амплуа…

– А что с его легендой?

– Тракторист. Выходец, так сказать, из самой гущи электоральных масс. Мы протолкнем его аж до самого верха. А там…

– А там он внезапно прозреет?

– Ну, да.

– Гм-м… гм-м…

– Вас что-то смущает?

– Да что-то поздно они у вас там все прозревать начинают. Нельзя ли ему как-нибудь пораньше прозреть? Пострадать там чуток, что ли? Посидеть в каких-нибудь брежневских застенках? А потом выехать, на гребне народного негодования, на белом коне. А то ж люди могут и не клюнуть?

– Не,– сказал Ганли. – Ему ж надо взобраться на самый верхний шесток. И уже оттуда начать гадить. Иначе никак невозможно.

– А что с женой? 

– Тоже фанера…

– Ох, не нравится мне это!

– Почему? Все продумано до мелочей. Это будет такая партийная леди…

– Ладно, о жене потом,– отмахнулся Янсон. – Сейчас надо решить главный вопрос. Не лучше ли нам вообще обойтись без всех этих затей? И действовать надежными, испытанными методами. Поставить на простую, хорошо проверенную лошадку? Собрать на нее добротный компромат, хорошенько подкормить, да и дергать себе за ниточки?

– Смотрите сами, –  сказал Ганли. – Но жизнь на месте не стоит. И на старых методах далеко не улетишь. Мир стремительно меняет свое обличье. И кто не успел запрыгнуть в тарелку – тот опоздал. Земляне уже и сами давно ведут подобные разработки. Разве последние американские президенты – не сплошные манекены?

– Ну да, конечно… – проворчал Янсон. – Кто же спорит?

– Ибо человек есть только человек,– продолжал Гнали самодовольным тоном. – Он непредсказуем по самой своей сути и подвержен всяческим человеческим слабостям. А робот всегда будет делать то, что ему велят.

– Ну, хорошо… А сколько исполнителей посвящено в этот проект?

– Пока что восемь.

– Много.

– Но все это проверенные, абсолютно надежные слуги!

– Все равно, слишком много. Вы отдаете себе отчет в том, что будет, если это выползет наружу?

– Меньше никак нельзя,– стоял на своем Ганли. – Ведь фанерой надо управлять. Робот есть робот, пусть даже и самый совершенный. Всегда могут произойти поломки, сбои. К тому же, по ходу пьесы, придется постоянно вносить коррективы в их программы. Писать новые сценарии поведений. Что-то менять, шлифовать, регулировать… А возможные болезни, вирусы? Так что круг обслуги придется еще и расширять.

Янсон поднял руку, подержал ее какое-то время в воздухе…

– Ладно! – он хлопнул ладонью по столу. – Сделаем так. Давайте, запускайте первым номером Меченного, чтоб не шокировать народ. А уж потом и этого, мужлана, подключайте. И путь они работают на пару, на контрастах. Один возьмет на себя свою часть электоральной массы, а другой – остальных. А наши СМИ пускай уже начинают чернить их историю, культуру и всякое такое.

– Хорошо. Сделаем, босс.

3

Я шел к своему Ягуару по теневой стороне улицы, беззаботно мурлыча себе под нос новомодную песенку, когда из-за угла Бейкер стрит выскочил мотоциклист в синем шлеме и желтых перчатках с крагами. За спиной у него сидел стрелок с винтовкой, как две капли воды похожий на водителя. Поравнявшись со мной, стрелок открыл огонь. Я барсом метнулся вбок, лихо перекатился по тротуару и, как змея, взвившись на животе, прицельно выстрелил им вслед с обеих рук. Мотоцикл вильнул и врезался в фонарный столб.

Один ноль в мою пользу!

Стараясь не привлекать внимания к своей скромной персоне, я встал, отряхнул пыль с брюк, сунул пистолет в кобуру под мышкой, поднял сумку со сверхсекретными документами, подошел к своему автомобилю, сел за руль и не спеша, выехал на перекресток. Завывая сиреной, мимо меня промчалась полицейская машина. Она проскочила на красный свет, летя к месту происшествия.

На светофоре загорелся зеленый. Чуток помедлив, я тронул машину с места, как человек, которому некуда торопиться. Сумка из кожи канадского носорога стояла у пассажирского сиденья. Она была прострелена двумя пулями – насколько я мог судить, 34 калибра. Отпрыгивая вбок, я успел подбросить сумку вверх, это и спасло мне жизнь. Пули вошли в сверхсекретные документы, вместо того, чтобы войти в мое тело.

Но кто были эти двое на мотоцикле? Люди Яндекса? Или тут крылось нечто иное? Было ли это связано с моим новым заданием? Или же за мной тянулся шлейф какой-то давней истории?

Я посмотрел в зеркальце заднего обзора. За кормой вроде все чисто… Тем не менее, я решил перепровериться.

Я выехал на Колорадо стрит и повел свой Ягуар в густом потоке автомобилистов. Потом свернул на улицу Сальвадора Дали, покрутился в районе площади Фигуристов и набережной Святого Петрарки.

Если слежка за мной велась – обнаружить ее мне не удалось.

Решив слегка поразмять ноги, я припарковал машину на автостоянке. Прихватив с собой баул из кожи канадского носорога, я вышел на Бульвар Сент Пауло Диего Марадона Асуньсьон. Денек выдался что надо, и я безмятежно прогуливался по тенистой мостовой, волоча за собой сумку со сверхсекретным «фаршем» и попутно глазея на хорошеньких женщин. Вскоре мое внимание привлек небольшой букинистический магазинчик, и я подумал о том, что неплохо было бы купить что-нибудь почитать.

Я вошел в магазин и словно попал в иной мир. На полках лежали потрепанные временем книги, и даже сам воздух, казалось, был пропитан здесь пылью давно минувших эпох. Древний старик – в турецком котелке с кисточкой, синей жилетке и белых шальварах – стоял за низеньким прилавком, заставленном пестрой литературой. В левом ухе у него торчала серьга. При моем появлении он сложил ладони на груди и сдержанно мне поклонился. Я кивнул ему в ответ и прошел к книжной витрине.

Судя по тому, что лежало на полках, часть книг из знаменитой Александрийской Библиотеки все-таки не сгорела. Она уцелела и теперь хранилась в этом букинистическом магазине. Наверное, тут можно было отыскать и литературу допотопного периода – если, понятно, таковая существовала. Во всяком случае, некоторые раритеты были написаны на уже неведомых человечеству языках.

– Могу ли я помочь чем-то синьору? – осторожно приблизился ко мне продавец.

– Да,– сказал я. – Мне хотелось бы что-нибудь почитать, но только не на древне-шумерском или старославянском. Язык древних инков мною тоже пока не изучен.

– А что именно интересует синьора? История, алхимия, магия и оккультизм?

Я неопределенно покрутил пальцами:

– Что-нибудь остросюжетное. Фантастика там, или  детектив…

– Тогда прошу сюда,– сказал букинист, подводя меня к одной из полок. – Здесь собраны самые лучшие детективы мира. Классика жанра. Вот, не хотите ли: «Полет попугая?»

Он протянул мне книгу, которая весила приблизительно столько же, сколько и силикатный кирпич. Писал ее явно не Антон Павлович Чехов. Я взял «кирпич»,  неопределенно хмыкнул и стал его перелистывать. Чтобы получше рассмотреть аннотацию, написанную слишком мелким шрифтом на языке Диккенса и Вальтера Скотта, я подошел к окну.

Я с огромным вниманием читал восхваления автору «Полета попугая», время от времени бросая рассеянные взгляды на улицу сквозь оконное стекло. Там ничего интересного не происходило. Прохожие сновали по своим делам. Вероятно, в этот час суток они предпочитали пище духовной, пищу более осязаемую – ту, что подавалась во всевозможных кафе и бистро.

Я уже совсем было решил купить рекомендованное мне чтиво, как вдруг увидел, что мимо витрины с озабоченным видом проскочил седоватый мужчина в белом кителе капитана второго ранга.

Я крякнул в кулак и спросил:

– А есть у вас что-нибудь полегче?

Имея в виду, разумеется, вес книги. Однако продавец понял все по-своему:

– Вот,– сказал он, снимая с полки новую книгу. – «Мазурка со смертью». Читается очень легко!

Я взял у него «Мазурку со смертью» взамен «Полета попугая» и стал придирчиво перелистывать страницы. Я выпячивал губы, хмурился и шевелил носом с видом большого знатока детективного жанра. Это, по-видимому, производило нужное впечатление на продавца.

Мимо витрины – но теперь уже в обратном направлении – прошла знакомая мне мулатка из бара. Вид у нее был озабоченный.

– Очень интересная книга,– принялся расхваливать свой товар букинист. – Мой деверь прочел ее на одном дыхании. И совсем недорого стоит! А посмотрите, какая обложка! Сейчас таких уже нет.

– Да-да…  Действительно… Гм, гм… Но, по-моему, я ее уже читал,– пробормотал я.

– В таком случае, могу предложить вам «Мой папа – маньяк»,– сказал букинист.

– Сексуальный? – уточнил я привередливым тоном.

– Ну, разумеется! – воскликнул букинист.

 Я стал перелистывать «Папу-маньяка». В магазин вошел еще один покупатель, и продавец переключил свое внимание на него.

Мулатка вернулась минуты через три. Она остановилась у моего окна, разводя руками и пожимая плечами. Но ее жесты адресовались не мне. Через полминуты я увидел и этого счастливца – человека с сединой, в кителе капитана второго ранга. Он тоже разводил руками, хлопая ресницами. Создавалось впечатление, будто они что-то потеряли. Затем человек в белом кителе взглянул на свои часы, и они разошлись. Я расплатился с букинистом за «папу маньяка», сунул книгу в сумку из кожи канадского носорога и вышел из магазина. Не озираясь по сторонам, пересек бульвар Сент Пауло Диего Марадона Асуньсьон и прошел через проходной двор на улицу Манильских Инвалидов. Здесь я поймал такси, и минут через двадцать уже был на железнодорожном вокзале.

Я оставил сумку в камере хранения. Потом зашел в кассовый зал и занял очередь в одну из предварительных касс. Через полчаса в моем кармане уже лежал билет в купейный вагон до Брюсселя.

После всех этих хлопот я решил немного перекусить. Привокзальный ресторан располагался на втором этаже. Пиво в нем было вполне сносным.

***

– Мистер Мягкофф?

– Да.

– На какой срок желаете снять номер?

– Думаю, дней на пять. А, может быть, и больше. Я пока еще не решил.

– В таком случае, извольте заплатить 100 песо, и на пять суток номер будет за вами. Если захотите продлить срок – дайте мне знать.

– О, кей,– сказал я.

Человек за стойкой сделал запись в своем амбарном журнале и, получив 100 песо, протянул мне паспорт и ключ от номера.

– Желаю вам приятного отдыха, мистер Мягкофф.

Итак, теперь я мистер Мягкофф, приехавший из Болгарии по туристической путевке. Чемоданчик я купил в местном универмаге, чтобы придать себе вид какого-никакого туриста. Человек без багажа всегда выглядит для гостиничных церберов чересчур подозрительно. Чтобы заполнить внутренность чемодана, я накупил всякой всячины: пижаму, рубахи, туалетные принадлежности и носки – словом, все то, чем пользуются в своих путешествиях добропорядочные туристы.

Легенду также пришлось сменить… Похоже, по следам бедолаги Браухмана идут цепные псы Яндекса, или кого-то еще. Того, кто желает скоропостижной кончины этого тихого, мирного парня. Вот только этот тихий и мирный парень почему-то не согласен с таким раскладом. И его можно понять: ведь ему еще не стукнуло и тридцати пяти лет. И, как ни странно, ему чертовски хочется пожить на этом свете.

Отель я не стал бы относить к разряду фешенебельных. Вряд ли здесь останавливаются царственные особы или мультимиллионеры. Истоптанная дорожка цвета абрикос на лестничных ступенях – вот, пожалуй, и все, что претендует в нем на некий шик.

Поскольку никто не бросается к моему чемодану, чтобы отнести его в номер, мне приходится сделать это самому. Впрочем, я не царственная особа и не мультимиллионер. Я – всего лишь скромный турист из Болгарии, привыкший таскать свой чемодан без посторонней помощи. Тем более что подниматься не так уж и высоко – всего-то на третий этаж.

Номер не блистает роскошью. Но зато в нем есть все необходимое для скромного туриста из Болгарии: кровать, стол, телевизор, два стула и кресло, а также небольшой шкафчик для вещей. Вид из окна не располагает к написанию лирических стихов в духе Сергея Есенина: серый прямоугольный двор, запруженный служебными автомашинами, да высокая стена противоположного дома с облупившейся штукатуркой. Возможно, человек с тонкой поэтической натурой мог бы впасть в депрессию от такой унылой картины. Но я лишь равнодушно задергиваю шторы, предварительно убедившись, что влезть в окно по кирпичной стене под силу разве что человеку-пауку.

Как я уже сказал, отель не относится к разряду фешенебельных. И мой скромный приезд сюда не сопровождался вспышками Юпитеров и интервью журналистам. Так что мои фотографии не появятся завтра на первых полосах газет.

Но я и не стремлюсь к популярности. С присущей мне скромностью, я сторонюсь мирской славы и суеты. В настоящий момент мне хочется лишь одного – «залечь на дно». И как раз такой отель – тихий и неприметный – больше всего подходит для этой цели.

В моем номере оказалось еще одно благо цивилизации – душ! И, что немаловажно, душ работающий. Поэтому я становлюсь под его теплые струи и, щедро намылившись мылом, смываю с себя дорожную грязь. Вместе с грязью я смываю с себя, как утверждают некоторые ясновидящие и экстрасенсы, и негативное энергоинформационное поле, налипшее ко мне за истекший день. 

После душа я растираюсь махровым полотенцем, облачаюсь в пижаму, подхожу к кровати, и принимаю на ней рабочее положение – то есть горизонтальное. Затем гашу на тумбочке свет лампы и принимаюсь за дело – начинаю крутить шариками в своем котелке. Я усиленно кручу шариками до девяти вечера, после чего включаю настольную лампу и заказываю себе в номер по телефону (еще одно благо цивилизации!) чашечку кофе.

Подкрепившись кофе, я вновь принимаю позу индийских йогов – шавасана – и продолжаю крутить шариками до трех часов ночи. После чего меня охватывает крепкий сон.

После пробуждения процесс кручения шариками продолжается до самого обеда, но потом я прекращаю это занятие из опасения, что от перегрева из моей черепной коробки может повалить дым. Впрочем, все, что можно было, я уже прокрутил во все стороны, и теперь мои шарики вращаются на холостых оборотах. КПД их действия при этом равен нулю. Чтобы повысить этот важный показатель, мне необходима новая пища для размышлений.

4

– Но это идет вразрез с Декларацией о невмешательстве в дела развивающихся цивилизаций,– заметил Янг Си голосом, лишенным каких-либо эмоций. – Земляне еще не вышли из состояния дикости, и мы не можем идти с ними на контакт. Пусть, для начала, прекратят свои братоубийственные войны и перестанут пожирать живых существ. А уж заодно и губить свою матушку планету.

– А мы, значит, тем временем, станем безучастно наблюдать за всем происходящим? – возразил ему Данай Дар, и на его лбу появилась непокорная складка. – Просто сидеть, сложа руки, и смотреть, как земляне превращаются в общество манекенов?

– Они проходят свою ступень развития,– колыхнул округлыми студенистыми обводами-плечами Янг Си. – И ее нельзя перепрыгнуть. Своими предостережениями мы окажем им плохую услугу. Им нужен опыт, урок. Если они не набьют шишек на лбу – то никогда не научатся ходить.

Этот диалог, если его перевести на язык человеческих слов, происходит на дне Северного Ледовитого Океана – на одной из подводных инопланетных баз Наблюдательного Совета Большого Кольца Миров. Янг Си является представителем высокоразвитой, но уже дряхлеющей цивилизации из созвездия Весов. Дар же прибыл на Землю с Сириуса. По сути, он был человеком – в его жилах текла та же кровь, что и у землян.

– Все не так просто,– сказал Данай Дар. – Сейчас дело идет не о безобидных шишках. Люди теряют свою индивидуальность, которой наделены даже амебы. И мы просто обязаны им помочь.

– И что ты предлагаешь? Нарушить инструкции? Или ты считаешь себя мудрее Совета Кольца?

Лицо Даная стало еще упрямее.

Он не обладал таким холодным рациональным интеллектом, как Янг Си, но зато его эмоциональная сфера была необычайно ярка.

– Совет далеко,– сказал сириец. – И он не знает всей подоплеки происходящего. А мы тут, на этой планете!

И Данай Дар, со свойственной ему горячностью, постучал пальцем по столу.

– Но ведь мы регулярно шлем отчеты в Совет Кольца,– не согласился с ним Янг Си. – И там прекрасно осведомлены обо всем, что здесь происходит. Их аналитики изучают процессы, протекающие на этой планете, систематизируют их и…

– … кладутся свои рекомендации на полки. Которые потом пылятся в архивной пыли. А Земляне тем временем стоят на поворотном этапе своей истории!

– Вот именно: «Своей истории!» – подхватил брошенный ему словесный мяч Янг Си. – Ты сам сказал это. И мы не вправе на нее влиять.

– А Селениты вправе?

– Но люди и без них уже шли по этому пути. У них был родовой строй, затем традиционное общество, а теперь они вступили в фазу Дробления. И если они желают рассыпаться на молекулы – это их дело. 

– Все так. Но при условии: если бы эта фаза развивалась естественным путем. Тогда человечество смогло бы опять выработать традиции – теперь уже на новом, космическом уровне. Оно насытило бы свою ноосферу прекрасными образами, люди стали бы обладать своим коллективным разумом. Их внутренний мир обогатился бы неизмеримо! Их энергетика, их творческий потенциал смогли бы творить чудеса. И тогда они снова пришли бы к идее рода – но уже не только земного. Они влились бы, как полнокровные космические братья, в мир Большого Кольца Планет. По этому пути шли многие цивилизации. Но тут-то ситуация в корне иная! Селениты стремятся раздробить людей на простейшие элементы, а потом сложить их вновь по своему усмотрению. Они желают превратить землян в пустые манекены, выхолостить из них все живое, человеческое!

– Согласен,– вяло кивнул Янг Си. – Но разве земляне не сами начали манипулировать сознанием своих граждан? Разве это не они изобрели пси-оружие? Или, может быть, Грамши со своей молекулярной теорией свалился к ним с Луны?

– И что с того? – Дар упорно стоял на своем. – Это – болезнь их роста, и только. Земляне смогли бы выработать в себе иммунитет, переболеть этой болезнью, как и многими другими, и продолжать свое развитие. Но селениты стали катализатором всех негативных процессов. Они вступили в сговор с самой дикой, самой бездушной страной на Земле и передали в ее руки свои технологии. И что же, мы так и будем сидеть тут, под водой, делая вид, что ничего не происходит?

Данай Дар был неисправимым романтиком и бунтарем. Все его эмоции отражались у него на лице, как у ребенка. Он был представителем еще относительно молодой цивилизации – с горячей кровью и дерзновенными амбициями. Первопроходец, колонист новых, еще неведомых планет. В глубине души Янг Си завидовал сирийцу.

Он предпринял еще одну попытку охладить пыл своего импульсивного коллеги.

– Ну, хорошо. Положим, мы решим проинформировать Землян об угрозе. В исключительных случаях такое право у нас есть. Но скажи мне, ради Великого Кольца, кого ты станешь предостерегать?

– Людей доброй воли! – ответил Данай Дар. – Тех немногих, на которых держится их мир!

Святая наивность! И эти слова исходят их уст опытного космита, не один год проработавшего на Земле. Янг Си засопел носом.

– Вот именно,– проворчал он. – Немногих! А точнее сказать – тех, кто составляет менее 10 % от всего народонаселения Земли. Причем все они раздроблены, непрактичны и не занимают никаких ключевых постов в своих странах. Остальные – просто душевнобольные люди. Каждый на свой лад, понятно. Те же, кто еще сохранил остатки незамутненного разума, никак не могут повлиять на общее состояние дел. А если они попытаются сделать это – их тут же объявят сумасшедшими.

– Да ты просто сидишь  в своей полынье, как чукотская Нерпа, и не хочешь даже пальцем пошевелить,– не удержался от обвинения Данай Дар. – Тебе не жаль людей!

Янг Си приподнял свои белесые брови.

– Эмоции – плохой советчик,– апатично возразил он. – Да ты и сам можешь смоделировать ситуацию. И убедиться еще раз, что наше вмешательство ни к чему хорошему не приведет. 

В ответ Данай скрестил руки на груди и нервно поджал губы. У него были темные жгучие глаза и густые волнистые волосы.

– Хорошо,– наконец произнес он. – Оповещать всех, кто может услышать голос разума, быть может, и не нужно. Но что-то мы можем предпринять?

– И что же? – Янг Си посмотрел на сирийца проницательными очами.

– Послать сообщение в сердце Земли,– сказал Данай Дар.

Советник откинулся на спинку объемного кресла. У него была крупная покатая голова с остатками блеклой чешуи вместо волос.

– Иными словами, ты хочешь предупредить русских?

– Да.

– И ты считаешь такой шаг оправданным?

– А ты как считаешь? Ведь по Русским селениты готовятся нанести главный удар. Последние сводки с наших спутников-невидимок свидетельствуют о том, что они подготовили двух новых кукол – демагога Горбоноса и мужика Елкина. На их жаргоне это называется фанерой. С помощью этой фанеры селениты намерены развалить Советский Союз, а на его обломках создать молекулярное общество. Они уже заложили программы в свои американские манекены, и те также станут действовать по их указке. После краха Союза, у них на повестке дня стоит буча в Сербии, Ираке, Иране и других странах. Они собираются потихоньку тянуть с Луны за веревочку, пока не охватят ею всех землян, как удавкой.

Янг Си приподнял ладонь:

– Не стоит утруждать себя перечислением того, что мне и так известно.

Но Дара было уже не остановить:

– А пси-синтезаторы селенитов? Они уже плавают над городами России и делают пробные облучения беззащитных людей! На русских начинают литься потоки лжи даже в их собственных СМИ! И что последует дальше? После того, как им хорошенько промоют мозги? Ты можешь сложить два и два? Или для этого тебе нужен суперкомпьютер?

– Понятно,– кивнул Янг Си. – Американцы извлекли уроки из просчетов Гитлера, и теперь действуют более изощренными методами.

– А, имея таких мощных союзников, как селениты,– подхватил Данай Дар,– они уже через столетие превратят всех землян в своих рабов!

– Ну, что ж. Это печально,– меланхолично изрек Янг Си. – Но ты и сам отлично знаешь, что из сотни миров не более трех-четырех поднимаются с колен на ноги с первой попытки. Остальные приходится засевать по множеству раз.

– Если дать волю безумцам – то засевать скоро будет уже негде. Планета и без того истощена. Ее сила не безгранична. 

– Хорошо. И что ты намерен делать? Бросать русским письма в каждый почтовый ящик?

– Я ценю твое чувство юмора,– сказал Данай Дар. – Но сейчас не до шуток. Следует предупредить их правительство.

– И оно тут же нам и поверит!

– А это смотря по тому, откуда поступит к ним информация. Если она придет к ним из надежного, внушающего доверие источника – тогда поверят.

– Я вижу, ты уже все продумал?

– Да, есть одна идейка. Смотри: единственный источник, который пользуется безусловным доверием Советского правительства – это их КГБ. Там собраны лучшие аналитики и спец. агенты их державы. Нам необходимо выйти на наиболее значимую фигуру. На кого-то из тех, кто дает им самую важную и правдивую информацию. Тогда они не смогут просто так отмахнуться от нее.

– Но такой агент может находиться под колпаком у селенитов, разве нет? – возразил Янг Си. – Как только мы приблизимся к нему – его ликвидируют. А потом пройдут по всем его связям и обрубят концы.

– Дадим ему прикрытие!

– Ты хочешь втянуть нас в очень опасную игру…

– А ты – отсидеться на дне океана!

Лунг Си пропустил эту шпильку мимо ушей.

– И кто этот агент? – спросил он. – Готов поспорить, у тебя уже есть кандидатура.

– Да,– сказал Данай Дар. – Такой человек есть. Его псевдоним Странник. Сейчас он работает в Маниле.

– И как ты хочешь к нему подступиться?

– Ну, это детали, которые мы можем обсудить и позже. Сейчас для меня важнее всего заручиться твоей поддержкой при обсуждении этого вопроса в Наблюдательном Совете. Ты знаешь, как много значит твой голос! Итак, могу я рассчитывать на тебя?

Янг Си зарезал на стуле, чувствуя, что его приперли к стенке и увильнуть от прямого ответа уже не удастся.

– Хорошо, – сказал он без особого энтузиазма. – В принципе, я не стану возражать против твоей затеи. Хотя, скажу откровенно, на все сто ты меня не убедил.

Продолжение 2

Кен хлопнул дверцей, и она мягко чавкнула в вечерней тишине. Машина покатила по дороге, а он остался стоять на её обочине, с жёлтым портфелем в руке. В голове было пусто.

Он и понятия не имел, как оказался в этой легковушке. Что было с ним, когда он ехал в ней, он тоже не помнил – не мог даже воскресить в памяти облик шофера, который его вёз. Зачем он вышел из автомобиля, он тоже не знал.

Когда машина скрылась из виду, Кен зашагал по дороге. Вокруг него тянулись поля с редкими перелесками. Уже вечерело, и низкие грозовые тучи обложили все небо. Сырой сизый воздух был неподвижен, как вода в стакане.

Он двинулся по желтой грунтовке… Потом свернул на боковой шлях.

Долго ли он шел по нему? Час, полтора? Время исчезло, оно сжалось в некую упругую точку. И, вместе с тем, эта точка вмещала в себя очень многое: и этот путь по проселочной дороге, и какие-то события, происходящие в иных сферах бытия – события, которые (он интуитивно угадывал это!) оказывали влияние и на его судьбу.

Сердце влекло его в родной город – в те места, где прошли его детство и юность, где оставалась семья, и где был его дом. В какой-то мере, его сейчас можно было бы сравнить с беззащитным котенком, брошенным хозяевами за многие километры от своего жилища.

Как это животное находит дорогу домой? Чем оно руководствуется? Каким образом настраивается на волны тепла и домашнего уюта, входит в сферу привязанности к своим хозяевам? Где тот загадочный компас, что указывает ему верное направление?

И вот этот четвероногий странник, обдирая лапы, тощий, голодный, покрывает огромные расстояния, преодолевает реки и, неведомым никому образом, возвращается домой.

Не таким ли инстинктом руководствовался и Кен, сворачивая на эту тропу? Что было там, в конце этой разбитой грунтовки?

Кен вышел из небольшой рощицы, и его взору открылся полустанок.

У одноколейки стояли люди – человек так двенадцать, или, может быть, пятнадцать. Кен подошел к ним и спросил у какой-то женщины, скоро ли прибудет поезд. Она сказала, что он уже вот-вот подойдет. А куда он идет? Женщина посмотрела на него так, точно он свалился с Луны. «В Благовещенск, куда же еще?»

Отлично, подумалось ему. От Благовещенска до его родного Славянска – всего полтора часа езды наФантомасе. Но у него не было денег на билет, и это беспокоило его, однако он постарался задвинуть эту мысль куда подальше, на задворки своего сознания. В конце концов, Фантомас был обычным пригородным дизель-поездом, а не каким-то международным экспрессом, так что он попробует проехать и без билета…

Засветились белые лучи прожекторов, и через минуту-другую грохочущий состав с матово светящимися рамами окон, затормозил у низкой бетонной платформы. Пассажиры устремились к вагонам. Несмотря на свою малочисленность, они устроили страшную давку – словно при штурме Очакова. Кен вломился в поезд одним из первых, проскакал по проходу и плюхнулся на свободное место у окна.

Он вытянул ноги, вынул из портфеля газету, развернул её и сделал вид, что читает. В вагон врывались все новые пассажиры. Они рыскали по узкому проходу, громко перекликаясь и рассаживаясь тут и там. Скрипнули тормоза… За окном поплыли темные силуэты строений, потянулись черные, почти неразличимые в густых сумерках ландшафты полей. Поезд слегка покачивало, слышался мерный перестук колес. В рубиновом свете потолочных софитов появилась проводница. Она шла по истертой ковровой дорожке, обилечивая вновь вошедших пассажиров. Кен заметил её, как только она показалась в коридоре, и еще глубже зарылся носом в газету.

Он притаился, чувствуя себя изгоем, человеком второго сорта. В ушах звенел бесстрастный голос, смахивающий на голос робота-автомата:

– Вошедшие, приобретаем билетики! Кто еще не оплатил проезд?

Она приближалась. Неотвратимо, как сама судьба. Судьба в образе уже пожилой женщины в синей железнодорожной униформе, с лицом усталым и лишенным всяких эмоций.

– Вошедшие, приобретаем билетики!

Сидящая напротив Кена тетка раскрыла свой кошелек и ковырялась в нем толстыми пальцами. Во время посадки, она взобрала́сь на подножку первой, словно суворовский солдат, загородив своей необъятной тушей весь проход. Тяжело дыша, она ухватилась за поручни руками-окороками и все никак не могла вскарабкаться в тамбур вагона, и Кен поневоле вынужден был созерцать ее упитанный зад…

– Кто еще не оплатил проезд?

Толстозадая, наконец, выковыряла из своего кошелька деньги и протянула их проводнице.

– Мне до Буденовска.

Получив билет, тетка сунула его в кармашек вязаной кофточки. Кен вдавился в угол. Он загородился газетой, точно желая сделаться человеком-невидимкой. До его слуха донеслись скрипучие слова:

– Мужчина! А вы что расселись, словно в избе-читальне?

Непонятно, на что он надеялся?

– Та вы шо, оглохли, чи шо? Я к вам обращаюсь!

Он высунул нос из газеты:

– Га?

– Оплачиваем проезд!

Теперь в её голосе ему почудились нотки лениво рычащей тигрицы. Кен отложил газету, и его губы дрогнули в некоем подобии улыбки; он похлопал себя по карманам пиджака. Потом полез в один карман, в другой… Его не покидало ощущение того, что все это происходит в каком-то фантасмагорическом мире.

Однако же вагон был материальным, а не сотканным из его сновидений, и он ехал в нём под мерный перестук колес – в этом не могло быть никаких сомнений. И за проезд – он отдавал себе в этом отчет – надо было заплатить. Так почему же весь этот диалог с проводницей казался ему таким нелепым? Отчего ему чудилось, что тут что-то не так?

– Ну, шо вы там копаетесь, как жук в навозе?

Она могла позволить себе быть грубой. Он выдавил из себя вымученную улыбку и развёл руки:

– А я, кажется, потерял кошелек.

– Так, значит, заяц?

Всё. Слово было произнесено, и теперь все открылось. Он – заяц, человек без билета, ему не место среди добропорядочных людей.

Кен почувствовал, что взоры пассажиров обратились к нему. Он взмок, и его лоб покрылся испариной. Толстозадая надменно искривила свои сальные губы-лепешки и трубно высморкалась в носовой платок. Похоже, его отчаянное положение ни у кого не вызывало сочувствия.

Кен приложил ладонь к груди:

– Обождите. Сейчас я вам все объясню. У меня, наверное, сперли кошелек, понимаете? А мне необходимо попасть в Славянск. Там мой дом, моя семья! Понимаете?

Он поднял на нее глаза, светящиеся мольбой. Такой взор мог бы растопить и каменное сердце. И услышал в ответ:

– Это ваши проблемы.

Он понурился.

О чём можно было говорить с человеком, который заявляет тебе: «Это ваши проблемы?»

– Оплачивайте проезд. Или вставайте – и идем к бригадиру.

Кен поднялся со скамьи.

Странно, странно устроен человек. Он наперед знал, что его высадят. И, вместе с тем, в душе его те́плилась надежда, что проводница сжалится над ним и позволит ему доехать до Благовещенска. Но – чуда не случилось.

Он встал со скамьи и покорно поплелся за ней по истоптанной ковровой дорожке. Позади него раздались голоса:

– А куда это его повели?

– К бригадиру.

– И што же он натворил?

– А, безбилетник! Говорит, что у него украли кошелек.

– Ага! Такой сам у кого хош чемодан сопрет!

В задрипанной купешке, за проржавевшим бачком для питьевой воды, сидел на скамье невзрачный мужичок в форменном пиджаке с расстёгнутым сальным воротом, под которым виднелось несвежее нижнее белье. Откидной столик у окна был заставлен немытыми стаканами в подстаканниках.

– Ну, шо, Тамара? – спросил мужичок. – Порядок?

– Мугу…

– А это шо ещё за голубь мира?

– Та заяц. Брешет, шо у него сперли кошелек.

– А-а… – бригадир потянулся. – Старая песня о главном…

Вагонному боссу было, наверное, лет под сорок. Физиономия какая-то безликая, словно потрёпанная тряпка. Такого не выделишь взглядом из толпы. Кен почему-то был уверен, что под его железнодорожной фуражкой скрывается плешь.

– Так шо, гражданин? Не желаем покупать билет? – спросил бригадир начальственным тоном. – Желаем проехать на шару, за казенный счет?

– Так я же уже объяснял вашей проводнице, что у меня куда-то подевался кошелек, – сказал Кен. – Не знаю, то ли я потерял его где-то, то ли у меня его украли… Понимаете?

– Понимам, – сказал бригадир с ухмылкой. – Отчего же не понимать? А вот, допустим, вы пришли в магазин, и говорите там, к примеру сказать, что, так мол, и так, мне необходимо приобрести пальто и ботинки. И заявляете при этом, что у вас украли кошелек. И как вы считаете, отпустят вам продавцы товар задаром?

– Но мы же не в магазине! – возразил Кен.

– О! Вот, значит, как вы рассуждаете! Значит, вы, полагаете, что в магазине на халяву взять товар нельзя – а в поезде на халяву проехать можно? Так?

– Нет, – сказал Кен. – Я этого не говорил. Я просто прошу вас войти в моё положение и помочь мне найти какой-нибудь выход!

– Что ж, выход мы найдем, – сказал бригадир. – И очень скоро. Тамара, сколько там еще осталось до Баштановки?

– Минут сорок.

– Ну, вот, на Баштановке и будет ваш коронный выход. С песней и с плясками. Если, конечно, вы не оплатите проезд.

– Но я же прошу вас, понимаете, очень, очень прошу войти в мое положение! – Кен приложил руку к сердцу. – Ведь мы же все – люди, и должны помогать друг другу, не так ли?

Войти в купе ему не предложили, и он торчал в коридоре у открытой двери. Да и, после того, как в него вошла проводница, места там оставалось не больше, чем в мышеловке. Бригадир придал своей физиономии величественный вид, взялся за козырек и поправил фуражку.

– Я вижу, гражданин, что вы так ничего и не поняли. Так вот, я вам сейчас всё объясню популярно. Вы знаете, что такое подвижной железнодорожный состав? И вообще, что такое железная дорога? Ну, так послушайте. Для того чтобы мы сейчас с вами могли ехать в этом вагоне, трудятся тысячи людей! Ведь железнодорожную колею надо было кому-то проложить, не так ли? Поезда же по воздуху не летают? Нужно было изготовить шпалы, рельсы… Понимаете, нет? А потом надо было еще построить станции, горки, железнодорожные вокзалы. А поезда? А вагоны? Вы что же, полагаете, что все это прилетело к нам с Марса? Нет, многоуважаемый гражданин заяц. За всем этим стоит труд многих, и очень многих людей. А теперь прибавьте сюда еще машинистов, обходчиков, ремонтников, стрелочников, кассиров… Это что же, по-вашему – все шухры-мухры? И, наконец, – он потряс пальцем перед своим носом. – Проводники! Эта же целая армия железнодорожных работников! И, причем, работников очень и очень высокой квалификации! Которых надо ещё обучить, обуть-одеть, и которым – вы только представьте себе это! – надо ещё  и платить за их труд! А вы как думали? Что вагоны бегают по рельсам по мановению волшебной палочки? Нет, многоуважаемый гражданин заяц, подвижной железнодорожный состав двигается по рельсам благодаря усилиям огромного коллектива! И все это, вместе взятое, знаете, как называется? Ин-фра-структура!

Он произнес это словцо по слогам – гляди, мол, какие мудреные словечки мы знаем!

– И в этой инфраструктуре, – продолжал витийствовать бригадир с весьма довольной рожей, – предусмотрены также и контролеры, чтобы вылавливать всяких зайцев, не желающих покупать билеты. Разных там любителей проехать на шару. Фармазонов, которые рассказывают нам байки об украденных кошельках.

– Но я…

– Цыц! – властным движением руки осадило его вагонное начальство. – Только не надо нам тут ля-ля! Ты знаешь, сколько я перевидал на своем веку всяких шаровиков? Да если их всех привести сюда – то и вагона этого не хватит! И все они поют мне одни и те же песни. А мы, – бригадир постучал себя заскорузлыми пальцами по впалой груди, – действуем строго по инструкции! И инструкция не велит нам провозить зайцев. Понятно? Но если бы мы даже сделали бы для тебя исключение и пошли на такое вопиющее нарушение инструкции – то в нашей системе ещё предусмотрены и такие люди, как ревизоры, в чьи функции входит контроль за нашей служебной деятельностью. И если они обнаружат, что мы укрываем зайца – ты знаешь, чем это нам грозит?

А ничем, подумалось Кену. Одна шайка-лейка. Но вслух он, подыгрывая этому краснобаю, спросил:

– И чем же?

– А тем, что нас могут лишить премии! Или вообще вытурить с работы к едрене-фене. А нам это надо? У нас, кстати, тоже – и семьи и дети есть. Вот и объясни мне теперь, многоуважаемый гражданин заяц, с какой это стати я должен из-за тебя подставлять свою голову под топор?

– Хорошо, – сказал Кен. – Я отдам вам свои часы.

Он ощупал рукой запястье, но часов на нём не оказалось.

– Вот черт…

Бригадир усмехнулся:

– Что? И часы украли тоже?

– Не знаю. Может быть, сломался браслет, и я их где-то обронил.

– Так, значит, ни часов, ни денег нет? – строго прокомментировал вагонный царь и бог. – Так зачем же вы тогда садились на поезд? Чтобы спереть у кого-нибудь чемодан?

– Да что вы такое говорите? – возмутился Кен. – Как вам не стыдно?

– Вот што, гражданин, – произнес бригадир суровым тоном, – или оплачивайте проезд – и ехайте до своего Благовещенска в свое полное удовольствие, как все нормальные люди. Или я сейчас вызову по телефону наряд милиции – и они живо определят вас в обезьянник. Хы! Будет он мне тут ещё права качать!

Царь и бог снял фуражку и вытер с темечка капли пота несвежим носовым платком. Как и предвидел Кен, череп у него оказался совершенно голым, как школьный глобус – хоть бери указку и изучай по нему географию. Бригадир сунул платок в карман пиджака и опять надел фуражку.

– Ну, шо там, Тамара? Сколько еще до Баштановки?

– Та минут двадцать.

В подстаканниках тихонько тренькали стаканы. На верхних полках лежали свернутые в рулоны матрацы, нависая над головами проводников, как гробы. В мутном мареве рубиновых софитов физиономии проводников казались похожими на рожи мертвецов. Очумевший от скуки бригадир вновь принялся витийствовать. Мысли его текли по уже проторенному руслу. Только теперь вместо магазина, в котором Кен решил взять «на шару» пальто и ботинки, выступал универсальный магазин, где он хотел приобрести «на халяву» телевизор и холодильник. Развивая эту благодатную тему, бригадир добрался, наконец, и до фешенебельного ресторана, в котором Кен норовил заказать себе шикарный ужин, кося при этом под дурачка и не имея в своем кармане ни шиша. Наконец этот Спиноза опустился на ступеньку ниже, и принялся поразмышлять о том, что могло бы произойти, если бы да кабы Кен вознамерился выпить на шару чашечку кофе каком-нибудь кафе?

Вагон плавно покачивало на пологих поворотах. Матрацы-гробы на верхних полках отбрасывали мрачные тени. Бригадир продолжал без устали молоть языком, словно он подрядился развлекать своей болтовней безбилетного пассажира. Ему бы министром путей сообщения быть, думалось Кену. Никак не меньше.

– Баштоновка! – возвестила Тамара.

На этой станции его повели на выход. И как не протестовал Кен, как ни упрашивал оставить его в вагоне – ему всё-таки пришлось спрыгнуть с подножки на перрон в полосу какого-то странного белесого дыма.

2

Ведущий программы «Паранормальные миры» Андрей Цветков произнес:

– В поселке Новые Кулички убит гражданин Халилов Арсен Махмудович, 1958 года рождения.

На экране телевизора Цветков выглядел внушительно – крепкий, подтянутый, уверенный в себе мужчина лет тридцати, или чуть более того. С цепким взором стальных проницательных глаз и обветренной ветрами дальних странствий медовой кожей скуластого лица. У него был уверенный голос доброго сказочника, уводящего за собой телезрителя в неведомые, таинственные дали…

Это был бывалый путешественник, тертый журналист, пытливый собиратель фольклора и очень тонкий аналитик, одетый в грубые потрепанные джинсы, бордовую водолазку и серую штормовку, в которой было так удобно сиживать у ночного костра, в какой-нибудь таежной глухомани. Или карабкаться по хребту зловредной Шайтан-горы в поисках захоронения Чингиз-хана, спускаться в разломы глубоких ущелий с неимоверной концентрацией антител и всяческой отрицательной энергетики, от которой зашкаливают, а порой и вообще перегорают приборы. И там, в чернильном зеве подземных галерей, у какого-нибудь безмолвного мёртвого озера, окутанного упругими торсионными полями, прислушиваться к леденящей кровь поступи некоего духа – хозяина подземных недр. А также различать жуткие стоны несчастных существ, поднимающиеся из центра Земли. И с дрожью в коленях, со вздыбленными от ужаса волосами наблюдать странные свечения, обладающие всеми признаками разумных существ, которые затем каким-то мистическим образом исчезают с пленок кинокамер и фотоаппаратов. В таком прикиде удобно закатиться и в кабак, и пить там водку со старинным приятелем, толкуя «за жисть». И достичь с ним консенсуса по одному из ключевых вопросов бытия: «Все женщины – стервы. А уж их жёны – и подавно». А потом пожать друг другу потные руки и нетвердой походкой разойтись по своим углам. А на следующий день, в тех же самых джинсах, и в той же неизменной штормовке, нанести визит самородку-ученому с двойной птичьей фамилией, к какому-нибудь Гусеву-Лебеву, еще пока не признанному в снобистских академических кругах, триста лет не выходящих из заезженного круга старых парадигм. И взять у него интервью, до основ опровергающее не только теорию относительности Альберта Эйнштейна, но и старые заплесневелые законы Исаака Ньютона, на которых зиждется вся школьная физика. Очень хорош этот «прикид» и тут, на телевидении канала НТВ, когда на экране вдруг появляется кровоточащий кварцевым свечением логотип передачи на глухой черной подложке, начертанный вертикально, в два столбца, подобно китайским иероглифам, и который сменяет свои очертания под заунывно-скрежещущие звуки бог весть каких музыкальных инструментов. А затем расползается по сторонам, как створки двери или театрального занавеса, за которыми обнажается длинный пустынный коридор бесконечного лабиринта, набегающий на телезрителя во всевозможных ракурсах, и в который прямо из стены выходит Андрей Цветков своей собственной персоной. Он бесстрастно топает по длинному изломанному лабиринту в своем простецком «прикиде». И его ноги в кроссовках фирмы Адидас, взятые крупным планом, наконец, утверждаются в центре черного квадрата – увеличенной копии знаменитого шедевра Казимира Малевича. И Андрей Цветков стоит в профиль к телезрителю на этом гениальном квадрате, который, по мнению знатоков, таит в себе бездну сакрального смысла. После чего, подобно некой статуе на вращающейся платформе, разворачивается недвижимым корпусом вокруг своей оси, и становится к зрителю анфас.

«В эфире программа «Паранормальные миры и я, ее ведущий, Андрей Цветков» – вещает Андрей Цветков своим сочным убедительным баритоном, и тут же берет быка за рога: «В поселке Новые Кулички был убит гражданин Халилов Арсен Махмудович, 1958 года рождения…»

3

Ирина Красовская направила пульт управления к экрану, чтобы увеличить громкость звука, поскольку все таинственное, мистическое, потустороннее вызывало у нее жгучий интерес. Летающие тарелки, параллельные миры, магия, колдовство – все это так будоражит ее воображение! И ведущий программы, Андрей Цветков – такая лапочка, такая прелесть!

И она сидит перед телевизором, словно прикованная к нему тайными сладострастными цепями. Отчего же так печально её сердце, а голова плавает, словно в тумане?

С таким парнем, как он, она могла бы спуститься на плоту по какой-нибудь бурной горной реке и к чертям на кулички. И погрузиться с ним в батискафе на дно Байкала в поисках баз инопланетных цивилизаций, и отправиться на раскопки Алтайских дольменов, и прыгать с ним, в льняной рубахе, расшитой славянскими рунами, через дымящиеся костры под звон бубенцов и глухие уханья бубнов старых шаманов. И заночевать с ним после длинного, трудного перехода в каком-нибудь заброшенном охотничьем домике, в забытом Богом медвежьем углу. И…

Бог ты мой! Как красиво двигаются его губы, как точны, скупы и, в то же время, выразительны его жесты… Как лаконично, сухо и беспристрастно выстреливает он свои фразы – и они бьют ей прямо в сердце.

Но… увы!  Всё это только пустые мечтания, которыми искушает её враг рода человеческого. Ведь Ирина Красовская – верная жена, она посещает церковь, причащается святых Таин, внимает пламенным проповедям Отца Иннокентия и прекрасно осознает, что прелюбодеяние – пусть даже и мысленное – это великий грех, за который потом придется держать ответ на страшном суде!

Продолжение 2

Больше всего на свете я не люблю ожидать.

Бегать, прыгать, мокнуть под дождем, как последний идиот – это да. Это – всегда пожалуйста. Могу даже сигануть с парашютом, если уж на то пошло. Мне это – пофиг дым, я ж с Эйфелевой башни на спор прыгал. Мне только чтоб не торчать на месте, чтоб все время в движении быть. Природа у меня, знаете ли, такая. Да… А ожидать – не, этого я не люблю. Не, ожидание – это не по моей части. А еще говорят, что ждать и догонять – хуже всего. А вот и неправда Ваша. Догонять – это да. Отчего же и не догнать? Можно и догнать. Особливо, коли есть кого. Хе-хе. Если, положим, перед тобой плывет этакая фифочка, типа Софи Лорен, вихляя бедрами. Туда-сюда! Туда-сюда! Отчего же не догнать такую фифочку, да и не задрать ее в темном углу, как сидорову козу? Ну, не нужно, не нужно только вертеть носом и разыгрывать из себя папу римского. Я, знаете ли, этого не люблю. Не надо ставить себя на пьедестал высокой нравственности и взирать на меня оттуда с заоблачных высей.

Я правду люблю. Нагую, голую тетю правду, без всяких прикрас. Да! Вот такой я – злой и лохматый. Я – бяка, которой пугают маленьких детей. Не нравится? Ну, и идите, сами знаете куда, со своей праведностью. Я не червонец, чтобы всем нравиться. И я вам прямо скажу: уж я этих баб перепаганил… А они все одно ко мне липнут, словно я медом намазанный. Взять хотя бы ту же Диану, английскую принцессу. Или Пугачиху. Уж и не представляю, что они во мне такого нашли? Человек я прямой, как дверь в сортире. Я брехать не стану. Алку я бросил. А на фиг она мне сдалась? А Дианка – так та втюрилась в меня по самые уши, с первого взгляда, еле-еле от нее отбоярился. И все это – чистая правда. Говорю, как на духу. Уж можете мне поверить. Если я говорю что-нибудь, то так оно и есть. А все эти ваши законы морали, выдуманные для глупцов, я презираю. Смеюсь над ними и презираю. И плюю на них с высокой-превысокой колокольни. И если мне нужно украсть – то я и краду, будьте спокойны. Залезу вам в карман и украду. И буду прав. Не нужно быть таким разиней, вот что я вам скажу. Хочешь жить – умей вертеться, таков закон Джунглей, в которых мы все живем. А все эти ваши принципы морали мне до едрени-фени. Вот такой я человек. Прямой, как дверь в сортире. Я пьянь? Да, пьянь! И я горжусь этим. А кто сейчас в нашей стране не пьянь? Может быть, скажите, Брежнев не пьянь? Пьянь! Еще какая пьянь! И я его за это уважаю! Потому что самый порядочный человек в нашей стране – это пьянь, мерзавец и вор! А разве нет? Бандиты и воры – да это же самые сливки нашего общества! И, между прочим, я пью за свои, а не за ваши. Ну, а коли угостите – то выпью и за ваши. Какая мне, хрен в тетю Мотю разница, за чей счет выпить? Если подвернется случай – то можно выпить и на халяву. А отчего же и не выпить на халяву? И даже нужно выпить на халяву! Если, конечно, найдется такой дурак, как вы.

Однако что-то начинает припекать, и голова трещит, как тыква! И долго мне еще тут торчать? Вдруг не придет?! Терпеть не могу ждать! Уж лучше догонять.

А еще эти дурацкие лопухи. Я, знаете ли, прикрепил парочку к башке для пущей маскировки. И теперь нельзя пошевелить головой. Пошевелишь котелком – и тут же выдашь себя! Вот и лежишь на этом пустыре, как бегемот в болоте. Только что не хрюкаешь.

Ну, и печет, однако! Прямо спасу нету! Я имею в виду – в груди. Так палит, так палит… А голова трещит… да еще эти лопухи… А что поделаешь? Приходится терпеть, а то куда ж деваться? Ведь он может нагрянуть в любой момент. А может и вообще не придти. И ничего ты ему не предъявишь. Никто не знает, что у него на уме. Он, как и я – гуляет сам по себе, мы с ним одного поля ягоды. Но если уж он заявиться – все, ему амба, уж можете мне поверить. Ему от меня не уйти. Он мой. Я продырявлю ему кишки, не сомневайтесь в этом. Ружье у меня что надо – бьет метров на сто, и даже дальше. Жаль только, оптического прицела нет. Оно у меня, знаете ли, с гарпуном, предназначено для подводной охоты. Так что нужно будет подпустить его поближе. А потом – пафф – и он уже на том свете мурлычет, уж можете мне поверить. Ведь я же воевал в Анголе и Вьетнаме! А во время Карибского кризиса я знаете, где был? Плавал на подводной лодке Товарищ! И потом, ведь я же специально тренировался на консервных банках. Наставил их тут на помойке – и давай по ним лупить. Ни единого промаха! Все в цель! Не даром же ведь я воевал во Вьетнаме! Трех снайперов там с дерева снял! Неужто тут не управлюсь? Управлюсь, еще как управлюсь! Да он и муркнуть не успеет, и даже оком не моргнет, как будет мой. Уж я его заделаю, будьте уверены в этом. Или вы полагаете, что маршал Устинов был такой дурак, и не знал, что делал, когда награждал меня боевой медалью за отвагу? Да я ж тогда в Афгане с одним армейским ножом целую роту духов ухайдохкал! А потом сутки держал перевал один против целой дивизии, пока наши вертушки не подоспели. А вы говорите, Столоне, Шарцнеггер! Да кто они такие, эти ваши Столоне и Шварцнеггер? Подайте мне их сюда, я их голыми руками задушу!

Эх, Васька, Васька! Где же ты, голуба!.. И сколько ж мне еще тебя здесь ожидать?

2

Терпеть не могу ожидать! Уж лучше догонять!

А все Горихата, фуцин он долбанный, футболист хренов! Все из-за него!

Да вот погодите, я Вам сейчас расскажу, как дело было.

Иду я, значит, сегодня поутрячку в гадюшник к Райке, чтоб маленько подлечиться, а там уже Горихата трется, супермен хренов. Увидал меня, рукой машет:

– Чао-какао, Геноцвали! Вали сюда!

Ну, я и подгребаю к нему мелкими шажками. А он мне бухтит своим противным шепелявым голоском:

– Ну и видуха у тебя, братишка. Тошно с крешта шняли!

Уж чья бы корова мычала!

Горихате еще только 37 лет – а выглядит на все 120. Зубы вставные, одна нога на протезе, под глазами синюшные мешки… Куда там Дракуле! Дракула по сравнению с ним – красавец.

А брехун какой! И шагу ступить не может, чтоб тут же не соврать!

Гонит, что ему ногу снарядом на Курской Дуге оторвало. Какая Дуга, братцы, если он родился уже после войны? Кому он втирает, клоун конченный? Да я ж этого Горихату еще с таких вот пацанов знаю!

Мы ж с ним на одной улице выросли, вместе в футбол гоняли. И, между прочим, я тогда его по всем статьям превосходил. И по технике, и по удару головой. Ну, а за ноги я уже молчу. За ноги я вообще не ручаюсь. У меня ж удар ногой – смертельный. В особенности левой. А Горихата – я вам прямо скажу – мне тогда даже и в подметки не годился. Так себе был, ничем не примечательный середнячок. Это он уже потом вознесся до небес! Дорвался до футбольного мяча, як скаженный маньяк до голой тетки. Сперва в заводской команде играл, потом его в Комету взяли. Ну, и как-то раз в кубковом матче, он сдуру Планетянам гол залепил. Вот тогда-то он и задрал нос, тогда-то и стал местной знаменитостью! Ну, и что с того, что гол забил? Да я, может быть, на его месте не один – а десяток голов бы забил! Вы знаете, какая у меня техника? Да это ж просто фантастика!

Меня ж Лобан как увидел в игре – так сразу и обалдел! Так у него сразу челюсть и отвисла, а глаза на лоб полезли! Да у тебя, говорит, техника покруче, чем у Бышевца будет! Сам Блохин против тебя – это козявка! А рывок? А удар головой? Я уже за ноги молчу! Ноги у тебя вообще волшебные! И уж как он меня зазывал, как умолял, как убалтывал, чтобы я пришел играть в его Динамо – в ногах у меня валялся! Я, говорит, тебя озолочу, в натуре. С ног до головы тебя баблом засыплю. Я тебя капитаном сделаю, поставлю на место Блохи, а его – под зад коленом, к едрене фене, чтоб он мне воду в команде не мутил. Ведь он же против тебя – все равно, что козявка. А ты – звезда, покруче самого Пеле и Марадоны, вместе взятых, будешь! В общем, требуй от меня, чего захочешь – баб, машину, денег, все для тебя сделаю. Но я отказался. Взял – и отказался. Вот такой я человек. Прямой, как дверь в сортире. Стукнул кулаком по столу, и сказал ему – нет! Не пойду, и все тут! Хоть стреляйте в меня из пулемета, хоть с ног до головы баблом засыпьте – а все равно не пойду! Потому что я свободу люблю! А все эти ваши спортивные режимы мне до едрени фени!

Так что пусть Гарихата теперь не чванится, не задирает нос, фуцин он долбанный! Он же – алкаш, совсем конченный стал, от него ж жена к Бабуину ушла. Это он раньше финтил, автографы фанам налево и направо раздавал, когда при своих зубах и ногах был. А сейчас ковыляет на протезе в рваных штанах, как Лев Яшин. Тоже мне, суперпуперзвезда выискалась!

Или взять хотя бы такой факт из его биографии. Ведь мы же с ним одногодки. А насколько я выгодней отличаюсь от него: стройный, подтянутый, как стебелек! Лицо – тонкое, одухотворенное. И ни жиринки лишнего весу! А в интеллектуальном плане? Да Горихата и слов-то таких не знает, как я! Прочитал в детстве одну книжку про колобка – вот вам и весь его багаж. А у меня ж такой могучий интеллект, что аж самому иной раз становится страшно! Да я бы мог запросто стать каким-нибудь Достоевским или, на худой конец, Львом Толстым! И вот такая козявка, такое ничтожество, как Горихата, что-то там такое из себя еще и корчит! Напился недавно вдрызг, как дядя Степа почтальон, и зубы потерял! А баба Феня шла к бабе Дусе занять подсолнечного масла – глядь, в траве горихатины зубы валяются. Ну, она их подобрала, платочком пообтерла и себе в кружку положила. А через три дня, когда этот придурок чуток до тямы дошел, она ему их, как порядочному человеку и отдала. Так Горихата потом на радостях, что его зубы нашлись, целую неделю каруселил! А потом пошел, скотина этакая, к бабе Фене и все окна ей повыбивал.

А вы мне тут – Горихата, Горихата!

Да что Вы носитесь с этим Горихатой? Козел он драный, этот ваш Горихата, фуцин коцаный, ишак гималайский! Это ж такая тварь – и дня без выпивки прожить не может! Я, например, если только захочу, могу хоть целых три дня не пить! А он уже что только не делал: и кодировался, и лечился – все по барабану.

Да… Так к чему это я? И прилепится же к зубам такая шушера, такое трепло мутнячее, как Горихата…

А! Вспомнил! Вспомнил! Память, у меня еще, скажу я вам – дай бог каждому! Покруче, чем у Штирлица будет! Я еще пока, слава тебе, господи, свой ум не пропил. И склерозом, как Горихата, еще пока не страдаю!

3

Ага. Так вот, значится, подхожу я к Ганделику, а Горихата там уже трется, как карась у коряги. И гундосит мне своим мерзопакостным голоском:

– Вали сюда, геноцвали!

Ну, я и подгребаю к нему. А в кармане у меня, скажу я вам, – голый васер. Как раз вчера в одном кабаке отрывался… Шампанское – рекой лилось! Полштуки с корефанами просадил, баб клеевых коньяком «Наполеон» поил, черную икру им столовыми ложками, как свиньям, на бутерброды намазывал… Ну и, в итоге, остался без копья. И, естественно, портрет у меня, как у Фантомаса в маске.

Короче, я и отвечаю этому чудику в перьях:

– Грешно смеяться над больными людьми. Ты б лучше подлечил меня маленько.

А этот придурок задирает граблю верх и бубнит, клоун хренов:

– У барбошов нет вопрошов!

И, прикиньте, из своих штанин, как тот Маяковский, металлический рубль достает!

А я ж такие рубли и всего-то два раза в жизни видел. Их к какому-то юбилею, что ли, выпустили. И где он только его взял? У нумизмата лавочку подломил, чи шо? А тут как раз и Райка подрулила, богадельню свою открывает. Ну, и берет у нее, значится, Гарихата на свой рупь джентльменский набор…

А что такое «Джентльменский набор», я думаю, вам пояснять не надо? Вы ж, как я полагаю, не совсем тупой? Ну, а для тех, кто тупой и не бычит, объясняю популярно. Если, естественно, вы в ладах с математикой. Я, лично, задачки по алгебре и всякой там геометрии в школе как семечки щелкал. Поэтому объясняю популярно.

Так вот, бутылка «Билэ-мицне» стоит рупь семь копеек. Плюс жменя тюльки на пять копеек. Сколько будет в итоге? Рубль двенадцать. Это, я думаю, вам и без всяких синусов с косинусами ясно. Такие задачки мой Русланчик уже в третьем классе не фиг делать решал. Теперь следите внимательно за полетом моей мысли, не упускайте нить. Сейчас пойдет пример на вычитание. Так вот, даем Райке рубль, берем у нее выпивон, закусон и, после того, как приговариваем биомицин, возвращаем ей тару. Ее цена – ровно двенадцать копеек! Итак, рубль двенадцать минус двенадцать – сколько получается в итоге? Вот вам и весь расклад. Это, надеюсь, Вам понятно? Если, конечно, вы не совсем тупой.

Да. Так к чему я все это веду? А вот к чему! Стоим это мы, значится, у лотка под навесом, как те два тополя на плющихе. Тюлька на обрывке газеты лежит. Походный стакан у Гарихаты всегда при себе, как ложка у Теркина. Все путем – картина Малевича: «Лечебные процедуры». Короче, накатили мы с этим комиком хреновым по двести пятьдесят грамм биомицина, и меня вроде бы трошки попустило. И стал я рассказывать этому придурку, как ходил вторым помощником на Мадагаскар. И как взяли мы оттуда груз,– мадагаскарских слонов – и пошли на Ливерпуль. И как я там подцепил в кабаке принцессу Диану и потом дрючил ее в одном припортовом мотеле. А Горихата, пень трухлявый, – ноль эмоций. Только свою корявую граблю задрал, и бубнит:

– Кури, туберкулез!

Ишак двугорбый!

Ну, при чем тут туберкулез? И вообще, что за манера такая ни к селу, ни к городу приплетать свое дурацкое: «Кури?»

Ну, думаю, закатать тебе в лобешник, что ли?! Аж прямо руки зачесались! Не даром же я в Войсках Дяди Васи служил! Когда он шамкает:

– А! Шгорела хата – гори и шарай! Гуляй, бошота!

И – прикиньте – вынимает из штанов еще один рубль! И ведь снова монетой!

Ну, и что же оставалось делать бедному крестьянину? Оприходовали мы и вторую поллитру. Стоим, калякаем, как два тополя на плющихе. Когда Горихата еще один рубль из штанов достает. И тут меня вдруг как током ударило. Ну, просто будто обухом по темечку садануло! Ведь Горихата – это же голь перекатная, он всю жизнь в жениных трусах ходит! Откуда же у него лаве? Да еще и юбилейными монетами?

– Ты, чудо в перьях,– пытаю я у него. – Ты чо, в натуре, клад откопал?

А он смеется:

– Кури, грудная жаба!

Не, вы только прикиньте, кто Я – и где он? Это ж уму непостижимо!

Да на мне ж английский костюм из натурального бостона, я ж его в Ливерпуле в самом звезданутом универмаге купил. А недавно – хотите верьте, а хотите нет – одна коза сережку на пол обронила. Так я, чтоб ей присветить, стольник спалил! Трубкой свернул – и спалил! Но Гарихата, тварь беззубая, откуда у него мани?

И, вы думаете, я не докопался? Еще как докопался! Недаром же я в КГБ служил! Сперва он, стервец, юлил, извивался как тот налим на сковородке. А потом все равно раскололся! Нагнулся к моему уху, ладонь лепешкой сложил, и шамкает:

– Только штоб никому ни гу-гу! Понял? Штоб ни одна душа живая не ужнала! Этот рубль – волшебный.

Я баньки и выкатил:

– Как волшебный?

– А так. Шмотри.

И карманы передо мной выворачивает. А в карманах-то – пусто, как и в его дурной башке.

– Видал? – спрашивает у меня.

– Ну, вижу.

– Ничего нет? А теперь пошли.

Ну, и двинули мы снова к Райке. Берем у нее выпивон, закусон – все путем. И Горихата ей, на моих глазах, свой рупь отдает. Выходим из магазина, а он и гундосит:

– А теперь гляди, доходяга!

И – прикиньте! – снова рубль, как тот Маяковский, из широких штанин достает! Мне к уху пригнулся, точно старый клен к окошку, и дундонит:

– Ну, шо? Догнал теперь, што этот рубль волшебный? Я ж его уже в третий раш Райке отдаю – а он шнова ко мне возвращается.

Ну, думаю, Горихата, придурок, кому ты горбатого лепишь?

– И где ж ты его взял? – пытаю у него.

А он мне:

– Бабу Клаву знаешь?

А кто ж ее не знает? Это ж его родная тетка. Она же у него гадалка, трех мужей со свету сжила! Последнего, дядю Сашу, довела до того, что он, бедняга, утопился. Она и на картах раскинуть может, и на кофейной гуще погадать. И по руке. И, если надо, допустим, соседа облаять – то она за бутыль самогона таких проклятий нашлет…

– Ну, так вот,– брешет дальше Горихата. – Баба Клава меня всему и научила. Могу и тебе по шекрету, как швоему корефану, рашшкажать. Но только ш ушловием: ш тебя – пол-литра!

– Какой пол-литра? – говорю я этому попугаю. – Ты чо, меня не знаешь, в натуре? Да я тебе ящик водяры выставлю! И даже три!

– Э! Ладно! – машет лапой это чучело-мяучело. – Шгорела хата – гори й шарай! Так уж и быть, шлушай! Но только штоб никому – ни гу-гу!

Меня за плечи облапил своей корявой граблей, словно телку какую-то, и гундит мне в самое ухо:

– Вше дело в черном коте! Даешь по башке черному коту и варишь его в чане, или в какой-нибудь пошудине. А как мяшо отойдет – вымай его из кипятка и перебирай кошти. И, среди вшех коштей ты должон отышкать одну черную кошточку! В ней – вешь шекрет! И, как найдешь, ришуй вокруг шебя камешком круг, бери черную кошточку в жубы и штановишь на колени. И ожидай, когда прилетят черти. А прилетят – штанут жа кругом и начнут выпрашивать черную кошточку. И што они только тебе жа нее не штанут предлагать! И бешшмертие обещать! И молодошть вернуть! И шделать невидимкой! Но ты ни на што не ведись! Ни жа какие шокровища мира не отдавай! Проши только волшебный рубль!

И чо, вы думаете, я поверил этому фуцину?

Ага! Танцевала рыба с раком, а петрушка с пастернаком!

Продолжение 2