Звездный посланец

– Что-то поздненько ты сегодня заявился, комиссар, – заметила Люба, открывая Конфеткину дверь и впуская его в прихожую. – Никак, взялся за новое дело?

Комиссар не счел нужным отвечать на шпильку сестры. Он молча проследовал к вешалке, снял пальто, шляпу и зашел в туалет.

Комиссар крепко наделся на то, что, выйдя из туалета, найдёт прихожую свободной от присутствия этой зануды. Но он просчитался: она все ещё торчала тут.

– Лучше б ты уроки делал, – заявила сестра. – По алгебре неуд – а он и в ус не дует!

Конфеткин вяло махнул рукой – мол, алгебра никуда не убежит.

Он направился в свою комнату. По пути заглянул в гостиную. Папа с мамой сидели у телевизора и следили за перипетиями очередного мыльного сериала. Судя по некоторым фразам, в которых фигурировали слова: Ракел, Диего и дон Альберто, сериал был мексиканский.

Увидев сына, мама пробормотала: «А! Явился! Наконец-то!» А папа проворчал: «И где это тебя носило?» После чего родители вновь дружно переключились в выяснение того, кто от кого забеременел, и чей внучкой являлась двоюродная племянница троюродной сестры старой служанки гасиенды.

Конфеткин переоделся в домашнюю одежду, сунул ноги в мягкие тапочки с помпонами и, взяв полотенце, двинулся к умывальнику.

Он вымыл лицо и руки холодной водой и вытерся махровым грубошерстным полотенцем. Вечернее бдение на лавочке не прошло для него бесследно: комиссар был голоден, как серый волк.

С полотенцем на плече, он вышел на кухню, и тут же услышал зловредный голосок сестры:

– А ты стихотворение на завтра выучил?

Ему захотелось запустить ей чем-нибудь в голову.

И откуда у девчонок берется эта необъяснимая тяга к педагогике и всяческим поучениям, подумал комиссар. Взять ту же Мальвину, или жену Дуремара… и вот теперь его родная сестра…

– Дай мне что-нибудь пожевать!

– Сам не великий пан, – отрезала Люба. – Я к тебе в прислуги не нанималась!

И в этом – вся его сестричка!

Что ж, нынче женщины совершенно отбились от рук! И чего они только о себе возомнили?

Комиссар сдвинул плечами и потопал к холодильнику. Он уже давно привык решать свои проблемы сам, не перекладывая их на чужие плечи. И все-таки сейчас ему казалось, что сестра могла бы проявить к нему чуть больше такта и внимания.

Распахнув дверцу холодильника, Конфеткин задумчиво закусил палец зубами…

Есть ли в рассказе Василия Никитича хоть доля истины? И если да, то, что это за чудо-юдо влетело ночью в форточку к несчастному ребенку и похитило её игрушку?

Комиссар, насупившись, замер в позе мыслителя, пробуя на вкус свой указательный палец. Казалось, еще немного – и он поймает за хвост какую-то очень важную мысль…

– Ну, долго ты еще будешь торчать перед раскрытым холодильником? Продуктов от этого там все равно не прибавится!

Конфеткин хмуро выпятил нижнюю губу: сестра все-таки умудрилась сбить его с панталыка! Он вновь попытался поймать упорхнувшую мысль, но – тщетно.

Выудив из холодильника яйца, сливочное масло и колбасу с сыром, легендарный сыщик перенес все это на стол. За его спиной раздалось громкое чмоканье закрывающейся дверцы. Сестра тотчас прокомментировала это «великое событие»:

– А придержать дверцу никак было нельзя?

Конфеткин не удержался от вздоха. И в этом вздохе он выразил всю гамму обуревавших его чувств: усталость, раздражение, зверский голод и недовольство менторскими повадками своей сестрицы. Поистине, нет пророка в своем отечестве!

Дома на него смотрели не как на великого комиссара, а как на самого тривиального члена семьи. Видели бы его сейчас Бублик и Сластена, ловившие каждое слово своего шефа так, словно оно было откровением оракула!

И вот их кумир, после изнурительного рабочего дня, вынужден самостоятельно готовить себе ужин!

Недовольно покрякивая, Конфеткин нацепил на себя коротенький мамин фартук и взялся за дело: зажег газовую плиту, нагрел сковороду до необходимой температуры и положил туда сливочное масло. На соседнюю конфорку он поставил уже остывший чайник. Когда масло зашипело и начало стрелять, комиссар долил в сковороду чуток растительного масла…

…Алгебра, невыученный стих, какая-то там дверца какого-то там холодильника… Разве все эти вопросы имеют такое уж глобальное значение? И почему женщины вообще склонны отводить такую великую роль всем этим пустякам?

Он разложил на сковороде кружочки колбасы, прожарил их с обеих сторон, вбил яйца, и погрузился в анализ имеющихся в его распоряжении фактов. Машинально он следил за тем, чтобы его стряпня не подгорела.

Пока он даже не представлял себе, с какого конца ухватиться за дело. Не было ни единой зацепки, ничего такого, что могло бы вывести его на след.

Ключ к разрешению этой загадки, скорее всего, лежал в каких-то мистических сферах. Ни шапка невидимка, ни сапоги скороходы тут делу помочь не могли…

Возможно, следовало обратиться за консультацией к какому-нибудь ясновидцу? Но он не доверял всем этим шарлатанам. Впрочем, ходили слухи об одном отшельнике, святом старце…

Течение его мыслей прервал звонок из прихожей. Глядя перед собой широко открытыми глазами, комиссар замер с ножом в руке.

И кто бы это мог быть в столь поздний час? Он бросил выжидающий взгляд на сестру.

– К тебе, – сказала Люба.

– Я никого не жду, – сказал комиссар.

– Я тоже.

– Пойди, и посмотри, кто там, – распорядился Конфеткин.

– А почему всегда я?

– Но ты же видишь, что я готовлю ужин?

С его губ уже были готовы сорваться слова: «потому что ты мне его не приготовила», но он скрепился.

Звонок повторился. Он не был слишком настойчивым, но все же сестре следовало бы поспешить. Люба бросила на брата колючий взгляд и пошла открывать. Затем он услышал ее голос:

– Это к тебе, козявка!

Комиссар выключил газ на плите.

Как был, в мамином фартуке, с кухонным ножом в руке, он вышел на лестничную площадку. Там стоял поразительный мальчик.

На голове у него красовался остроконечный колпак, усеянный синими звездами. С плеч спускалась королевская мантия пурпурного цвета. Лицо у мальчика было светлым и нежным, как у херувима, с мягкими вьющимися волосами, и на нем сияли ясные бирюзовые глаза.

На боку незнакомца висела полевая сумка на кожаном ремне, набитая почтой.

– Комиссар Конфеткин? – осведомился мальчик.

– Да.

– Вам телеграмма.

Комиссар сунул нож сестре и вытер руки о передник.

(Почему он не снял его, когда шел к двери? И почему не оставил этот нелепый нож на столе?)

Он взял телеграмму.

– Распишитесь в получении, – сказал почтальон, протягивая ему какую-то ведомость.

Комиссар поставил подпись в нужной графе и вернул документ мальчику. Взяв его, звездный посланец растворился в воздухе.

Люба, не веря собственным глазам, тряхнула головой.

Между тем Конфеткин уже рассматривал адрес отправителя. Там стоял штемпель небесной канцелярии. Даты не было.

Он прочел текст молнии: «Информация об украденном медвежонке в созвездии Медузы. Крыша дома. Полночь».

Комиссар пощупал бумагу, на которой была прислана телеграмма. Она была тонкой и шелковистой. В тусклом свете электрической лампочки, горевшей на их этаже, он рассмотрел на ней разводы, похожие на водяные лилии. Он понюхал листок. От него исходил тончайший аромат духов.

Конфеткин сунул телеграмму в кармашек фартука и поспешил на кухню. Сестра догнала его на полпути и возбужденно спросила:

– Что это было?

Комиссар неопределенно пошевелил пальцами: если бы он знал сам!

– Опять какая-то твоя заморочка? – не отступалась сестра. – Но как ты все это проделываешь, а, скажи? Ведь это же надо, а! раствориться в воздухе, а!

Вот так и все они, подумал комиссар. Не верят в чудеса, а когда, наконец, сталкиваются с ними нос к носу, ведут себя, словно дикари.

Он подошел к плите. Яичница была еще теплой. Конфеткин переложил ее со сковороды в тарелку и принялся за еду.

«Но разве в этом суть? – размышлял комиссар, машинально пережевывая пищу. – Почему никто из них не желает смотреть в корень?»

– Ну, что ты молчишь, как пень! – взвилась сестра. – Скажи хоть что-нибудь!

– Отстань, – Конфета вяло отмахнулся вилкой. – Надоела… Сосиска!

«Итак, в чем же корень проблемы?» – размышлял он. – Не в том ли, что черные силы обокрали беззащитного ребенка? И теперь его долг – вернуть несчастной девочке медвежонка? Все остальное – пустые слова.

Почему-то в этот момент комиссар вообразил себя рыцарем, протыкающим шпагой черную летающую тварь. Невероятно, но он даже увидел на её тонкой хищной плоти древний рисунок змеи!

Что это было? Наитие? Интуиция? Проблески некоего озарения?

Конфеткин закусил ноготь большого пальца и задумчиво водрузил локоть на стол.

Сестра надула губы.

Видя, что брат не обращает на нее ни малейшего внимания, она удалилась в свою комнату.

Продолжение 5 Путь в небеса

Исповедь

Вам, конечно, невозможно объяснить, как счастливо мы жили втроем! И какое горе нас потом постигло! Дай Бог вам никогда этого и не узнать…

Василий Никитич обхватил голову руками, и из его груди вырвался тяжкий вздох.

– Да-а… – протянул он. – Оленька очень любила свою мать и, когда она умерла…

Он неожиданно всхлипнул и утер глаза ладонью. Некоторое время Василий Никитич боролся с накатившими слезами.

– Простите, – сказал он осевшим голосом. – В общем, детская психика моей дочери не выдержала и надломилась… После похорон она проснулась среди ночи и, прильнув к моей груди, рассказала совершенно немыслимую историю. Я, конечно, сделал вид, что поверил ей. Но… Ах, Боже мой! – Василий Никитич замотал головой.

Конфеткин осторожно коснулся плеча безутешного мужчины и мягко произнес:

– Говорите, не стесняйтесь. Увидите, вам станет легче.

Сквозь разодранные ветром облака над ними засветилась зеленая звездочка.

– Она сходит с ума, комиссар, – с отчаяньем в голосе вымолвил Олин папа. – Уж и не знаю, что с этим делать. Внешне это почти не заметно, но то, что она говорит… И, главное, она сама всему этому верит! Понимаете? Верит! Так, что я даже и не пытаюсь ее разубедить.

Он нервно хрустнул суставами пальцев.

– И во что же она верит?

– А вот послушайте…

Поначалу Василий Никитич ронял слова скупо, тяжеловесно, но затем речь его полилась бурно и торопливо, как горный поток.

…Ночью, после похорон, дочка проснулась, услышав, что ее зовет мама. Она приподнялась на кровати, откинула край одеяла и спустила ноги на пол. В окна сочился сиреневый свет.

– Оля! Оля! – услышала она оклик мамы.

Ей почудилось, будто голос доносится со двора.

Как была, босая, в ночной сорочке, дочь поспешила на зов матери, открыла наружную дверь квартиры и… тут-то у нее и начались все эти видения.

Василий Никитич вздохнул. В проеме туч зажглось еще несколько звезд. Они замерцали над маленьким тусклым двориком, словно светящаяся гроздь небесного винограда.

– Все это случилось три дня назад, – сказал Василий Никитич. – Ночь была в точности такой же, как эта: слякоть, сырость, одним словом, стояла глубокая осень… Но когда она открыла дверь, оказалось, что за стенами нашего дома настоящее лето.

Василий Никитич украдкой посмотрел на комиссара – нет ли на его губах иронической улыбки? Но лицо Конфеты выражало лишь самое искреннее участие.

– Так вот, дочь спустилась во двор. В небе горели крупные звезды, воздух был теплый и ароматный. Деревья были наряжены в свежую зеленую листву, и на них благоухали белые цветы. А на том деревце, под которым сейчас сидим мы с вами, росли какие-то диковинные плоды и сидели птички с разноцветными перьями.

Снежка – это наша собака – радостно виляла хвостом у ее ног. В воздухе парил наш кот Васька. Повсюду были разлиты благоухание и покой.

Внезапно край неба озарился, и дочь увидела, как над крышами домов всплывает солнце. Брызнул белый ласковый свет. С неба, с венком цветов на голове, спускалась мама. Она вся лучилась нежным сиянием, и в руках у нее был плюшевый медвежонок.

Сойдя с небес, мать обняла дочь, и они уселись на лавочку. Мама рассказала Оленьке о том, что теперь она живет на небесах, и что ей там очень хорошо. Она сказала также, что по-прежнему любит ее и просила ее больше не печалиться.

Она ласкала дочь, качала ее на руках и целовала в мокрые глазки! Оленька была вне себя от счастья. Потом она подарила ей плюшевого медвежонка, провела в квартиру и уложила спать.

Вот и вся история, – заключил Василий Никитич, разводя руками. – Теперь вы и сами видите, комиссар, какие необычные фантазии роятся в её детской головке! Понятно, что, проснувшись поутру, моя дочь не нашла у себя в постели никакого Мишки. Ведь там его просто не могло быть!

Рассказ озадачил комиссара. Неужели вся эта история – лишь плод больного воображения несчастной девочки?

– И какое же она дала объяснение исчезновению медвежонка? – спросил комиссар.

– Вот это-то и хуже всего. Это объяснение говорит о том, что ее психика находится в серьезной опасности. Удивительно, до чего все-таки кипучая фантазия у детей! – прибавил отец.

– И, все-таки? Что она вам рассказала?

– Вот тут-то и начинается самое скверное, комиссар… Среди ночи дочь внезапно проснулась. В комнате было темно, шторы на окнах раздвинуты, и сквозь чёрные стекла лился мертвенный свет. Стояла абсолютная тишина – даже настенные часы, казалось, как-то странно онемели.

И вот, зловещей тенью, в форточку втянулся тонкий черный круг. Зависнув у окна, он стремительно распрямился и задрожал, увеличиваясь в размерах. Круг выгнулся, как шляпка медузы и словно бы беззвучно зашипел. В полутьме дочь увидела, что ночная хищница сотворена из тончайшей плоти и на ней виднелись линии изящного узора, как у змеи. Пришелица была живым, холодным и очень агрессивным существом из каких-то неведомых миров. Оленька приподнялась на кровати, выставив вперед ручонку, и прижала плюшевого медвежонка к груди. И тогда эта тварь набросилась на мою дочь и накрыла ее своей тонкой черной плотью. Дочь стала задыхаться под удушливым колпаком, а черная нечисть, раздуваясь от злобы, вырвала игрушку из рук несчастного дитя и, уменьшаясь в размерах, улетела, со своей добычей, сквозь форточку.

Две фигуры сидели на скамье, словно окаменелые.

– Вот такие дела, комиссар… – печально вздохнул Василий Никитич. – Спасибо, конечно, за то, что захотели помочь мне. Но, как видите, тут уже ничего нельзя поделать… Все это – просто её бред. И мне остается лишь надеяться на то, что со временем это пройдет.

– А больше ваша дочь вам ничего не рассказала?

– Нет. Это все. Наутро она проснулась бледная, осунувшаяся, и долгое время не говорила ни слова. Я очень боюсь за нее, комиссар. Уж больно она верит во все эти свои фантазии.

– Вы попытались что-то предпринять?

– Да как вам сказать… Поначалу я хотел, было, сводить ее к врачу, но потом появилась другая мыслишка. Я решил купить ей какого-нибудь медвежонка и подложить ей ночью в постель. Но, во-первых, я не знал, как в точности выглядит её мишка. И, во-вторых, оказалось, что наших игрушек в продаже попросту нет! Представьте себе, комиссар, я прочесал все магазины в нашем городе, и не нашел там ни одной самобытной игрушки! Сплошные американские Барби! Видно, кто-то здорово пытается оболванить нашу детвору! Даже книжки с раскрасками, какие были у нас в детстве – и те исчезли!

Комиссар знал, это – сущая правда. Нынешнее поколение молодежи имело самое смутное представление о своей истории и культуре. Спросите иного юнца, кто такой Пушкин – и вы поставите его в тупик.

– И кто же присматривает за вашей дочерью, пока вы на работе?

– Пока никто, – сказал Василий Никитич. – Я взял отпуск. Возможно, позже я отдам ее на попечение бабушки.

– Как звали вашу покойную жену?

– Лида.

– Ладно, старина, – Конфеткин легонько потрепал Олиного отца плечу. – Идите к своей дочери. Не стоит оставлять надолго ее одну.

Он посмотрел на Василия Никитича тёплым взглядом. И вдруг произнес то, чего и сам не ожидал:

– А я все-таки попытаюсь разыскать её медвежонка.

Продолжение 4. Звездный посланец

Едва переступив порог кухни, Николай Караулов сразу же почуял что-то неладное: жена не только не улыбнулась ему при его появлении, но даже и не посмотрела в его сторону – точно он был какой-то неодушевленный предмет. Она демонстративно отвернула от него лицо и обиженно поджала губки. Все это были явные признаки того, что он в чём-то проштрафился. Но в чём? Где он дал маху на этот раз? Не поздравил ее с днем Рождения? Однако сия знаменательная дата наступит в ноябре, а сейчас, хвала небесам, стоял сентябрь. Восьмое Марта тоже миновало, так что и с этой стороны ожидать неприятностей было нечего. Какой-нибудь юбилей? Разве что пятая годовщина их свадьбы? Чёрт! Надо было хотя бы цветочек купить!

Хотя, впрочем, он влез в этот хомут в апреле месяце – тогда еще цвела сирень… День рождение тещи? Он напряг память, пытаясь вспомнить дату ее появления на свет божий, но так и не смог.

Однако же, когда он выходил из дому, дабы поднять из руин компьютер Эрнеста – а это было около трех часов тому назад – в доме царила тишь да благодать. Теперь же атмосфера была гнетущая, предгрозовая… Выходит, что-то случилось именно в этот промежуток времени. Но что?

Караулов скользнул взглядом по кухонному столу, и зацепился им за две немытые кофейные чашки. Рядом валялась разорванная обертка от шоколада… Значит, жена с кем-то кофейничала? Кто же был у неё в гостях?

И тут на кухню влетела Таня. К груди она прижимала мягкого игрушечного зайчика.

– Папа! Папа! – воскликнула дочь, радостно сияя глазёнками, – а к нам тётя Галя приходила. Смотри, какого она мне зайца подарила!

Она протянула ему игрушку.

Вот и разгадка этого ребуса! Значит, в гостях побывала кума! Теперь становилось ясно, откуда ветер дует.

Караулов взял зайца и стал рассматривать его. Потом, улыбаясь дочери, сказал:

– Класс!

Дочь, задрав голову, смотрела на него счастливыми глазами. Он взял ее на руки, нежно погладил по головке с косичкой, поставил на пол, отдал игрушку и сказал:

– Ну, беги, Татка, играй со своим зайчиком.

Дочь унеслась – стремительно, как ветер. Ему бы ее прыть! Жена сидела на стуле и упорно не смотрела в его сторону.

– Катя, а что случилось? – осведомился он. – Умер кто-то?

Она не ответила.

– Так что же все-таки произошло, а? Отчего у тебя такой похоронный вид?

Жена и на этот раз проигнорировала его вопрос. От неё веяло холодом, словно из холодильника Норд. Он предпринял еще одну попытку растопить лёд, неожиданно возникший в их отношениях.

– Ну, что ты набурмосилась, как середа на пятницу? Давай лучше ужинать…

– Ужинай сам! – проронила она, снялась со стула и горделиво удалилась из кухни.

Он постоял немного в недоумении, сдвинул плечами и пошёл за ней следом. Жена сидела на диване, в просторной комнате, скорбно понурив голову и сложив ладони между колен. Вечернее солнце золотило тюль на окнах, и в его мягком освещении она выглядела просто великолепно: лицо – очень красивое, с большим ровным лбом, прямым носиком, очаровательными губками… На белые нежные щеки ниспадают кудряшки золотистых волос. Фигура… – ни в сказке сказать, ни пером описать! Такая желанная, родная, любимая его женушка… Так что же ее так гложет?

– Катя, так ты, может быть, все-таки объяснишь мне, из-за чего у тебя этот траурный вид?

Молчок.

– Ну, что ты сидишь, словно воды в рот набрала? Пошли ужинать.

– Можешь ужинать сам! – нервно отреагировала она. – И, не удержавшись, ядовито присовокупила: – Со своей рыжей шалавой!

– С какой шалавой? (В её словах было явное противоречие, но он не стал заострять на этом её внимание).

– С той самой, с которой ты отплясываешь в ночных кабаках!

Он призадумался…

– И ты сама это видела?

– Какая разница!

Караулов привалился плечом к боковой стенке книжного шкафа и стал смотреть на неё долгим проникновенным взглядом.

– Выходит, ты этого не видела, – наконец сказал он. – Так откуда же у тебя тогда эта информация?

– Тебе-то что до того?! – нервно огрызнулась она. – Люди сказали…

– И кто же это?

– Неважно.

– А какая она из себя, эта шалава, тебе доложили?

– Сам знаешь!

– А все-таки?

– Тебе видней!.. Какая-то вульгарная рыжеволосая босявка… Как раз в твоем вкусе…. Ещё та штучка!

– И кто же принес тебе эту благую весть?

Она закусила губу.

– Ну, колись? Это кума тебе наплела?

Она промолчала, хмуро уставившись в пол.

– Можешь не отвечать, и так всё ясно… Сейчас я пойду к ней и во всём разберусь.

– Нет, – решительным тоном заявила супруга.

– Почему нет?

– Ты этого не сделаешь!

– Почему?

– Она – моя подруга!

– И что с того?

– А то! Я обещала ей, что не выдам её.

– Так ты её и не выдавала, – сказал Караулов с кривой усмешкой. – Я сам вывел ее на чистую воду. Так что твоя совесть может быть спокойна.

– Нет, – возразила она голосом, не допускающим возражений, – я тебя не пущу!

Похоже, она уже и сама была не рада тому, что заварила эту кашу.

– Да что ты говоришь? – он сумрачно улыбнулся. – Значит, эта сорока распускает обо мне всякие сплетни, порочит мое честное имя, лезет в мою семью – и я стану это терпеть? Ну уж, нет, я этого так не оставлю!

Он вышел в коридор и стал надевать туфли.

– Коля! – крикнула из комнаты жена. – Не ходи к ней! Не смей!

Минут через десять он уже стоял на лестничной площадке пятиэтажного здания на улице Дорофеева и звонил в дверь одной из квартир. Вышел Валентин, муж Галины Сорокиной, довольно крепкий мужичок, подвизавшийся строителем-шабашником в одной из диких бригад.

– Привет, – сказал он тягучим баском, протягивая Караулову свою медвежью лапищу. Рукопожатие у него было крепким, лицо – со следами системных возлияний: припухшее, с красноватыми прожилками и специфическим кирпичным румянцем на щеках. Карие глаза под взлохмаченным, как у школьника, чубчиком смотрели благожелательно

– Здорово, бродяга, – улыбнулся ему Караулов. – Галя дома? Мне надо сказать ей несколько ласковых слов.

– Дома, – сказал Валентин своим протяжным медвежьим басом. – Заходи.

Он посторонился, впуская его в прихожую и, повернув голову, крикнул шутливым голосом в комнату:

– Галина! К тебе тут ухажер заявился!

Когда они оказались на крохотной кухне, Валентин предложил:

– Кофе будешь?

– Нет, спасибо.

– А как ты смотришь на то, чтобы накатить по соточке?

– В другой раз.

Появилась Галина – уже начавшая полнеть смуглянка в длинном цветастом халате – какая-то вся взъерошенная, словно курица, за которой гонялся петух… Он поздоровался с ней и без долгих предисловий произнёс:

– Послушай, Галя, а что это ты там наплела моей Кате?

Она приложила ладонь к сердцу и с удивлением округлила глаза:

– Я? Твоей Кате? О чём ты?

Казалось, ее изумлению не будет предела.

– Кончай ломать комедию, – сказал он. – Ты заявилась к ней и сказала, что видела, как я отплясывал с какой-то рыжей шалавой в ночном кабаке.

Она села на краешек стула и сокрушенно качнула головой.

– Вот, Зоя Космодемьянская, а!? Сдала, сдала подругу! Со всеми потрохами! Я ж ей, как своей самой наилучшей подруге, по секрету сказала, а она…

– И что же ты ей там наболтала? – строго осведомился Валентин. – Признавайся, давай.

– Да ничего такого, – заюлила кума и сдвинула плечами с видом невинного ангелочка. – Просто решила предостеречь ее, чтобы она была начеку. Ведь всякое в жизни случается, не так ли? – и посмотрела на мужа – как кипятком обдала: – И уж кому, кому, как не тебе это знать… кобелина проклятая!

– Это к делу не относится, – строго сказал Валентин и нахмурился. – Ты ближе к теме давай.

Галина приложила ладонь к сердцу – похоже, этот жест у нее был отработан до звона – вздохнула, широко округлила глаза и начала ходить кругами:

– Коля, ты ж только не подумай ничего худого! Ты ж знаешь, как я к тебе отношусь и как я тебя уважаю! Но Катя – моя самая близкая подруга. И что же мне оставалось делать, когда я увидела, как у неё над головой сгущаются тучи? Ну, ты сам понимаешь, как это бывает, не так ли, и не мне тебе об этом говорить…

– О чём это ты?

Она пошевелила пальцами:

– Коля, ну посмотри на себя в зеркало. Ведь ты же парень не промах, не так ли? Все при тебе. Да если бы я не была замужем за этим обормотом – скажу честно – я б сама на тебя глаз положила.

– Я те положу! – протянул Валентин. – Я те так положу, что вообще без глаз останешься.

– И что мне оставалось делать, Коля? – жалобно тянула Галина, не обращая внимания на слова мужа. – Подумай сам. Я ж с самыми благими намерениями… только чтобы обезопасить подругу… Ведь знаешь, как говорят? «Предупреждена – значить вооружена».

– Ладно, Галя, кончай городить огороды, – прервал ее Николай. – Ты, конкретно ты, видела, как я выплясывал с этой женщиной в ночном кабаке?

Она недоуменно захлопала глазами, замотала головой, и ее ладонь привычным жестом возлегла на сердце.

– Я?.. Нет! Чего не было – того не было. Врать не стану!

– Так откуда же у тебя тогда взялась эта информация?

– Так апостол Вася сказал.

– Это тот, у которого жена фригидная? – уточнил Валентин.

– А тебе-то что до того?

– Значит, тот, – уверенно пробасил Сорокин.

– А он откуда взял эту байку? – спросил Караулов. – И с чего это он вдруг стал обсуждать с тобой мои дела? У него что, других тем не было?

– А я почем знаю? – Галина сдвинула плечами. – Так, к разговору пришлось… Ты ж знаешь, какое это трепло… Говорит, что якобы люди видели, как ты зажигал в кабаке с какой-то шикарной блондинкой – да так, что всем чертям жарко было. А кто это ему наплел – я и понятию не имею.

Пожалуй, в этом доме ему делать было больше нечего. Он распрощался с кумовьями и вышел во двор. Начинало уже смеркаться. Караулов посмотрел на часы. Если он отправится сейчас к этому пустомеле, то, возможно, застанет его дома. Хотя это – не факт.

Дома пустомели не оказалось.

Он потоптался немного у его калитки, за которой виднелась узкая, как бойница, хата с дощатой голубятней на крыше, и пошёл назад, сторону Корабельной площади, решив зайти к нему завтра с утра пораньше. Он уже почти дошел до круга, когда увидел, как навстречу ему топает Вася Кифа собственной персоной. Не надо было быть особым провидцем, чтобы увидеть даже и в вечернем полумраке, скупо освещаемом желтыми глазками уличных фонарей, что Вася был подшофе.

Узрев Караулова, он расплылся в блаженной улыбке (ибо хороший собеседник – это было как раз то, чего ему сейчас так остро не доставало) и развел руки (не для объятий ли и поцелуев?) Не доходя до Караулова двух шагов, он отвел правую руку назад, далеко за спину, и уже оттуда, с широкого и длинного размаха, ударил своей ладонью ему в ладонь.

Длани мужчин сцепились, как два краба. Вася долго тряс руку Караулова и радостно смеялся. (Еще бы! Такая удача! Свежий слушатель!) Он был до того счастлив, что даже слезы умиления проступили на его жгучих, глубоко посаженных очах. Другой рукой Апостол похлопывал Караулова по плечу, слегка при этом пошатываясь.

– Привет, старина! – восклицал он в преизбытке дружественных чувств. – Сто лет тебя не видел! И каким это ветром тебя занесло в наши края?

– К тебе приходил, – сказал Караулов, высвобождая руку из его цепкой ладони. – А тебя дома не оказалось.

– Так я же дома почти и не бываю! – радостно сообщил Вася и, таинственно поманив к себе Караулова пальцем, заявил с веселым смешком: – Я же свою лярву выгнал из дому к едрене-фене! И теперь казакую! Ха-ха!

Он замигал блестящими глазами, растягивая рот в длинной улыбке и, приставив кончики пальцев к впалой груди, продолжал:

– Только это – строго, между нами, старина. Говорю тебе, как мужик мужику. Она же у меня – ни рыба, ни мясо. Понимаешь? Лежит под тобой, как покойница в морге – разве что еще свечку в руках не держит. И – ноль эмоций. А у меня ж, старина, гормоны играют, как черти! Ты ведь понимать это должен. Так я нашел себе одну молодицу… Огонь баба!

О том, что у него жена фригидная, Апостол звонил на всех углах. Разве что еще объявления на столбах не расклеивал. Теперь он снова уселся на своего любимого конька. Ему и в голову не приходило поинтересоваться у Караулова, зачем он к нему пришел. Но вот эта тема иссякла, и он перешел к следующей.

– А дружбана своего, Хемингуэя, ты давно видел? Он же у меня, сволочь такая, подругу отбил!

– Как раз сегодня и видел.

– И как он там?

– Нормально.

– А ты что, по делам к нему заходил, или так?

– Компьютер его оживлял.

– Ну и как? Оживил?

– Ага.

– Ну да, ты же программист! Конечно! А я ж в этих делал – ни бум-бум, – радостно хихикая, сообщил Кифа, – ни в зуб ногой! Это ж какую надо голову иметь, чтобы в таких делах шарить, а!

Вася воздел руки – где-то на ширину ящика для укладки овощей.

– Большую, – согласился с ним Караулов. – Как у медведя.

– А как там программисты сейчас, хорошо заколачивают? – спросил Вася и впился в Караулова жгучими любопытными глазами.

– По-всякому бывает… Кто как…

– А ты что, учился этому где-то?

– Да.

– Где?

– На курсах кройки и шиться.

Он черпал из него информацию полными ведрами, словно агент ЦРУ. Лицо у него было цвета старой, давно не чищенной меди, ибо он был человек системный, то есть пьющий систематически.

– А куму свою ты давно видел?

– А вот по этому поводу, Вася, я к тебе как раз и пришёл. Что это ты там ей напел недавно, будто бы видел, как я отплясывал с какой-то блондинкой в ночном кабаке?

– Кто, я? – Кифа пристал пальцы к груди и удивленно уставился на Караулова.

– Ты, Вася. Ты.

– А! Да! – Апостол хлопнул себя ладонью по лбу. – Да, да… Припоминаю… Было дело…

Он потер пальцами лоб.

– Ну?

– А что тут такого военного, Колёк, – сказал Кифа, пожимая плечами, – я что-то не догоню? Ну, встретились мы с твоей кумой сегодня возле рынка, потолковали о том, о сем. Словом, по слову, хреном по столу, разговор зашел о тебе. Ну, я ей и говорю: а Колек-то, кум твой, оказывается, – орёл! Так зажигал недавно в кабаке с какой белобрысой кралей, что всем чертям жарко стало.

– И к чему ты это ей ляпнул?

– Да так, к слову, пришлось. Надо же было о чём-то говорить.

– Понятно… Значит, ты видел, как я танцевал с некой дамой в ночном кабаке? Так?

– Нет. – Кифа помахал пальцем у своего носа. Лицо у него стало очень строгим. – Чего не видел – того не видел, брехать не стану. Но, ты же сам знаешь, Колёк, слухами земля полнится.

– И откуда у тебя эта информация?

– Так Эрнест же, дружбан твой, мне об этом и рассказал.

– Точно? Ты ничего не путаешь?

– Во! Зуб даю! – Для подтверждения своих слов, Кифа ударил себя кулаком в грудь. – Мамой клянусь! Ты же знаешь меня, Колёк. И я тебя сто лет знаю. Мы оба знаем друг друга тысячу лет. Скажи мне, я брехал когда-нибудь?

Караулов решил подыграть ему для пользы дела:

– Нет.

– Я честность люблю, – заявил Кифа. – Понимаешь, Колёк, честность! И сам же за нее и страдаю… Да если бы не моя честность и мое благородство…

– Слушай, Вася, давай ближе к теме.

– Так я ж тебе и толкую. Встретились мы как-то с Эрнестом на Суворовской. В общем, словом по слову, хреном по столу, я у него и пытаю: «А как там дружбан твой, Колёк, поживает? Что-то давненько я его видел?» А он мне в ответ: «Да ничего, живет помаленьку». Я ему ставлю вопрос шире: «А как там у него в семье дела обстоят? Все путем? С женой ещё не развелся?» «Да, нет, отвечает, живут нормально». А потом и говорит мне: слыхал я, мол, что он недавно так выплясывал с какой-то белокурой дамой в кабаке, что все там на ушах стояли!»

Этой ночью Караулов вынужден был спать на диванчике, ибо жена опустила железный занавес у их супружеского ложа – шла холодная война. А утром он уже сидел в одной из комнат трехэтажного дома у своего приятеля Эрнеста Бессонова по прозвищу Хемингуэй, пил кофе и говорил:

– … и сия ниточка привела меня к тебе. Апостол клянется, что он узнал всё это от тебя и затем передал по эстафете моей куме. Та подхватила эту лабуду и принесла моей жене, и она устроила мне обструкцию. Сейчас у нас такие отношения, как у СССР и Америки в период Карибского кризиса. И разрядки пока не предвидится. Так что удружил ты мне, старина, нечего сказать… удружил… по полной программе…

– Погоди, погоди, дай-ка вспомнить…

Эрнест нахмурился.

Бородка у него и впрямь была, как у писателя Хемингуэя. Да и имя соответствовало. Впрочем, книг он не писал – занимался куда более прозаическим делом – недвижимостью. Тоже, своего рода, художество. Если судить по трехэтажному особняку, который он вымахал, трудясь на этой ниве, брокеры – если они с головой, конечно, – заколачивали не меньше программистов.

Эрнест поднял палец вверх:

– Слушай!

Караулов впился в приятеля внимательным взглядом.

– А помнишь, как где-то с месяц тому назад мы встретились с тобой у ЦУМа? Я ещё тогда со своей племянницей, Соней был, и познакомил её с тобою?

– Ну, и?

– Так вот, когда мы разошлись, она и говорит мне: «А я твоего друга уже раньше видела». И рассказала мне, как ты вытанцовывал с какой-то блондинкой в каком-то кафе. А потом я встретил этого Штирлица на Суворова, и он давай из меня, как клещами, вытягивать информацию о тебе. И тут у меня в голове как будто что-то щелкнуло. И я, сам не знаю зачем, – так, без всякой задней мысли, просто для поддержания разговора, и говорю ему: А Колёк-то у нас, оказывается – ого-го! Казанова! Недавно так выплясывал в кабаке с одной блондинкой – Влад Яма отдыхает!

– Значит, первоисточник этой инсайдерской информации – твоя племянница Соня? – подытожил Караулов. – Давай, звони ей!

Итак, дело о таинственной блондинке близилось к завершению. Караулов сгорал от нетерпения и любопытства: еще немного, и эта головоломка будет разрешена.

Часов в десять с копейками друзья сидели в кафе «Кот на крыше». В это время оно пустовало, и они расположились за одним из двух небольших столиков, стоящих супротив окон за бежевой перегородкой, отделяющей эту тихую гавань от основного зала. Плыла легкая музыка – что-то восточное, со щебетанием птичек и журчанием ручейка, как в кабинете у психолога, проводящего сеанс релаксации. На подоконниках, в глиняных горшках, зеленели пышные деревца и рядом с ними, словно сторожа, сидели на задних лапах долговязые керамические коты – так, что их острые длинные уши почти достигали золотистых гардин. Еще один кот занял позицию на полу, между окон. Эта святая троица – а ведь коты являлись божествами у многих народов – создавала ауру домашнего уюта и покоя.

Вскоре явилась Соня, подошла к их столику и подняла ладонь с очаровательной улыбкой:

– Чао!

Девушка опустилась на свободный стул возле Эрнеста, мило дунула себе под бровь на выбившийся локон и спросила:

– В чем дело, дядя Эрнест? Ты зачем меня позвал?

От неё пахло тонкими духами. Голос был приятный, наружность – тоже. Одета Соня была не то, чтобы хиппово, но с явной тенденцией не выделятся из модной струи: серебристые, плотно облегающие джинсы с прорехами и золотистый топик с парой изумрудных глаз на упругой груди. Губки пухлые, умело подведенные, на румяных щечках играют милые ямочки. В общем, не девочка, а загляденье. Эрнест сказал ему по дороге, что ей семнадцать лет. Он заказал своей племяннице кофе и, когда заказ был принесен, приступил к делу:

– Послушай, Соня, ты помнишь, что когда-то я тебя знакомил с Николаем Васильевичем? – он шевельнул большим отогнутым пальцем в сторону Караулова. – А ты сказала мне потом, что видела, как он танцевал с какой-то блондинкой в кафе?

– Ну? – она округлила невинные глазки. – И что с того?

– А где это было, ты не припомнишь?

– В Райском уголке.

– А это точно? Ты ничего не попутала?

– Вот еще, – Соня обиженно надула губки. – Что же я, по-твоему, совсем уже дурочка?

Эрнест приподнял ладонь и, миролюбиво покачивая ею в воздухе, сказал:

– Никто этого и не говорит. Но, может быть, ты просто обозналась?

– А сам-то ты веришь в это? – возразила Соня с иронической улыбкой и посмотрела на Караулова взглядом женщины, а не подростка. – Такого ни с кем не спутаешь… И, к тому же, он там так зажигал…

– А это точно был я? – все же усомнился Караулов.

– А кто же еще? И, к тому же, я вас сфотографировала на свой смартфон. Если не верите – то посмотрите сами.

Она извлекла из сумочки смартфон, поколдовала над ним и протянула его дяде. Эрнест взял телефон, бросил взгляд на экран и губы его растянулись в благодушной улыбке. Затем передал мобильник Николаю. Караулов посмотрел на дисплей, и все его сомнения развеялись, как дым: на экране был запечатлен он. И причем, именно в райском уголке, и именно с очаровательной блондинкой…

Финальная часть этой истории такова.

Ясный воскресный день сентября. Катя стоит с утюгом у стола в светлой комнате и гладит колготки дочери. Появляется Николай. Он держит в руке синюю папку.

Весь вид Екатерины Карауловой свидетельствует о том, что она начеку, ее так просто не проведешь, и ее душевное состояние можно охарактеризовать словами из песни: «Тучи над городом встали, в воздухе пахнет грозой».

Караулов приближается к жене и говорит:

– А я все-таки напал на след этой таинственной блондинки! И у меня даже есть ее фотографии. Хочешь посмотреть?

– Нет, – сухо отвечает жена.

– А ты все-таки глянь… – с этими словами Николай отдвигает в сторону колготки дочери, достает из папки фотографии и раскладывает их на столе. – Возможно, они ещё пригодятся нам для семейного фотоальбома.

Екатерина Караулова бросает взгляд на фотографии.

– Так это же я! – удивленно восклицает она. 

Николай сосредоточенно хмурит брови, якобы силясь что-то припомнить.

– А ну-ка, напомни мне, Катя, какими ты там эпитетами характеризовала эту блондинку? Я что-то уже подзабыл…

– Где ты их взял?!

– А помнишь, моя радость, как два месяца тому назад ты уговорила меня пойти в «Райский уголок» на именины кумы? Я отбрыкивался тогда, как только мог, но ты же меня уломала. И я пошел с тобой, потому что знал: если я этого не сделаю, ты будешь мне помнить это до конца моей жизни. Ну так вот, там была одна девушка, по имени Соня. И эта Соня, волею небес, оказалась племянницей Эрнеста. Она-то и сфоткала нас на мобильный. А сегодня мы с Эрнестом встретились с Соней, я закачал эти фотки на свой телефон, а потом распечатал их в одной шарашке. А теперь слушай дальше, моя прелесть. Однажды я встретил Эрнеста в городе с этой девочкой, и он познакомил меня с ней. А когда мы расстались, она заявила ему, что видела, как лихо я отплясывал в одном кафе с некой шикарной блондинкой. А затем звезды сошлись так, что этот чертов Хемингуэй повстречал на Суворова Васю Апостола. И Хем – просто так, без всякой задней мысли, как он мне объяснял, а просто для поддержания разговора, выдал ему на-гора эту информацию. И вот вчера Вася Апостол увидел твою куму и поделился с ней этой новостью – потому что, как он сказал, слухами земля полнится, и ему надо было с ней о чём-то говорить. Кума немедля подхватила эстафетную палочку и на всех парах помчалась к тебе, чтобы предостеречь: мол, предупреждена – значит вооружена!

Ему не хотелось добивать жену, и все-таки он не удержался:

– Вот оно и выходит, что куда ни кинь – всюду клин. Не пойди я тогда с тобой в «Райский уголок» – тут бы мне и краны. Пошел – и опять попал на минное поле. В общем – по-любому виноват.

Он оставил ее любоваться фотографиями, а сам пошел на кухню.

Николай хлебал из тарелки вчерашний борщ, когда раздались ее тихие шаги, однако он головы не поднял. Она приблизилась к нему, уселась рядышком на стул и виновато заглянула ему в лицо. Потом робко положила ему на плечо ладошку – пришла мириться.

– Карманов!

– Я!

– Так. Хорошо, друже. Садитесь.

– Костылев!

– Есть. 

– Так… Хорошо… Очень приятно.

Нуль ставит в журнале жирную точку и, с медовой улы­бочкой на своей лисьей мордочке, поднимает свою лысую голову. На нем – темно-синий китель и широченные флотские брюки, очевидно, до­став­шиеся ему в наследство от прадедушки, принимавшем участие в русско-японской войне. Брюки коротковаты, и между штанинами и тяжелыми допотоп­ными ботинками можно увидеть желтенькие кальсоны, приводящие всю нашу группу в неописуемый восторг. Нуль старомоден, как динозавр и очень склочен. На его носу поблескивают маленькие очки, способные заинтересовать ценителя антиква­ри­ата. Лысина у него примечательна тем, что на ней темнеет клок щетины, смахивающий очертаниями на остров Шри-Ланка. Говорит он высоким певучим голосом, который, впрочем, в иные моменты срывается на петушиные обертоны. Таков наш «классный папа», Николай Александрович Румянцев по кличке Нуль.

Николай Александрович одаривает меня лучезарной улыбочкой:

– Смотрите, какой вы приятный молодой человек. Ну, так как у вас дела, друже?

– Нормально.

– Хвостов нет?

– Нет.

Румянцев перелистывает страницы журнала и с сожалением вздыхает:

– Смотрите-ка… Действительно, нету…. Ну, что ж… Лад­но, друже, садитесь. Король!

– Я-а ту-та… – приторно-сладеньким голос­ком отзывается Вячеслав, он же Шпингалет, слегка отрываясь со стула.

Нуль отрывает взгляд от журнала и по-отечески ласково смотрит на Славу. Слава отвечает ему обворожитель­ной «сыновней» улыбкой. Очень приятная картина. Слышится смех.

– Кто это, Слава? – спрашивает Нуль, прекрасно видя, что перед ним именно Слава, а никак не Петя и не Вася.

– Ну да.

– Хи-хи,– смеется Нуль.

– Хи-хи,– почтительно вторит ему Вячеслав.

– Ну, так как же у вас дела, друже?

– Да, вроде бы, ничего…

– Так, говорите, ничего? – лыбится Нуль. – Значит, у вас нет хвостов?

– Хвостов? – Шпингалет дурашливо озирается на свой зад. – Каких хвостов?

По ходу «пьесы» подаются веселые реплики с мест:

– Что, что? Хвостов?

– Где?

– У Короля в штанах!

– Так сколько же у вас двоек, друже? – интересуется Румянцев.

– Пока что две,– посмеиваясь, отвечает Шпингалет.

– Да? А по моим данным пять…

– Ну что вы, что вы! – Слава вскидывает руки.

– Ну, хорошо, идите сюда, друже… Давайте, будем считать ваши хвосты вместе.

– Ну что ж, давайте,– не возражает Вячеслав.

Игриво посмеиваясь, он подходит к Нулю и заглядывает в журнал.

– Так… – Румянцев листает страницы. – По деталям машин – раз?

– Ра-аз… – охотно соглашается с ним Шпингалет.

– Так… Хорошо… По черчению – два?

– Два-а…

– Так… Отлично! По сопромату – три?

– Три-и.

– Ну, смотрите, как хорошо,– от всей души радуется Нуль.– По ДВС – четыре?

– Как – удивляется Слава. – И по ДВС тоже?

– А вы что же, и не знали?

– Понятия не имел!

– Вот, взгляните-ка,– радостно хихикает Нуль. – Совсем свеженькая!

– Да, действительно… – Слава озадаченно чешет затылок. – Еще совсем свеженькая… Только-только получил!

– Так как же это вы, друже, так опростоволосились?

Слава пожимает плечами:

– А кто ж его знает! Сам не пойму.

– Наверное, не хотите учиться, а только пьете дурное зелье и танцуете с шальными девками буги-вуги,– посмеивается Нуль.

– Ну что вы, что вы, Николай Александрович, как можно!

На лице Нуля – сладчайшая улыбка:

– Наверное, думаете: «Э, зачем мне эта учеба! Я и так проживу!»

Он встает из-за стола и начинает рассказывать одну из своих баек.

– Вы знаете, друже, был у меня в группе один такой Вася (при этих словах Нуль нежно похлопывает Вячеслава ладошкой по животу.) Здоровый, красивый, как теленок! Сколько раз я ему говорил: «Вася, милый! Не пей ты это дурное зелье! Не ходи на танцульки!» А он: «Э, что мне сделается! Я вон, какой здоровый!» А потом плакал вот такими крупными, как яблоко, слезами…

С «Камчатки», вальяжно развалившись на стуле, гудит лоботряс и матерый прогульщик Никита:

– Ну, так уж и как яблоко! Не может быть!

Тотчас отзываются веселые голоса:

– А, може, как груша?

– Чи, як айва?

– А как какое яблоко, Николай Александрович? – уточняет Емеля. – Как Семеринка, или как Джонатан?

Никита басит:

– А чего ж он плакал? 

Нуль охотно поясняет:

– Влез в пьяную драку, в пьяном угаре, из-за какой-то шальной девки, а потом получил два года исправительных работ в лагерях общего режима!

Он радостно смеется. Восхитительный старичок!

– Да-а… наставительно басит Никита. – Танцульки до добра не доведут…

– И вы так думаете? Ну, смотрите, как хорошо! Правильно! Молодец! Кто это сказал? Никитин?

– Нет. Баба Феня,– грубит Никита.

– Ну, бросьте, бросьте. И вы, я вижу, такой же шалопай, как Слава. Наверное, тоже пьете дурное зелье?

– И танцуете с шальными девками буги-вуги! – кричит Емеля

– А? Кто это сказал? Емелькин? Хорошо… А вы… – Николай Александрович укоризненно трясет лысой головой,– такой здоровый и красивый…

– Как теленок! – подсказывает Емеля.

– Правильно. Молодец… Как теленок… Смотрите-ка… Хи-хи.

– Хи-хи!

– Ха-ха!

– Хо-хо-хо!

– Чуваки, а вы слыхали: в ЦУМ завезли шикарные колеса!

– Витек, а ты куда слинял вчера со своей рыжей?

– Свалил к ней на хату.

– О, это по-нашему!

– А ведь говорят же, что ласковое теля – две матки сосет! – радостно выкрикивает Емеля одну из любимых поговорок Нуля.

Волной прокатываются насмешливые выкрики:

– А то и три!

– Бывает, и четыре!

– И даже пять!

– Конечно. Всякое бывает.

–Так неужели этому Васе обязательно надо было ходить на танцульки? – с недоуменной миной вопрошает Емеля. – Неужели нельзя было пойти в библиотеку, или в театр? 

Пошла веселая трескотня:

– Или в музей! 

– Я, например, был вчера в картинной галерее!

– А я в филармонии!

– А я в планетарии!

Румянцев согласно трясет лысой башкой:

– Вот и я тоже самое говорил Васе. А он: «Э, что мне сделается! Я вон какой здоровый! У меня третья категория по боксу!» А потом прислал из тюрьмы жалобное письмо.

Голос Емели:

– И что ж он в нем писал? Наверное, каялся, что пил дурное зелье?

– И ходил на танцульки?

– И танцевал под дикую музыку буги-вуги?

– Да, буги-вуги,– говорит Нуль. – А что?

– А ведь есть же и хорошие песни? – подает голос Сима.

– Конечно, есть! – лицо Румянцева расплывается в довольно глупой улыбочке.

– Какие, например? – откинувшись на спинку стула, улыбается Никита.

– Ну, «Из-за острова на Стрежень…» Или «Геологи». Что, разве это плохие песни?

В аудитории – буйное веселье:

– Чудесные!

– Замечательные!

– Бесподобные!

– Да, это вам не буги-вуги…

– И почему бы такие песни ни петь на танцульках? – удивленно сдвигает плечами Емеля.

Никита одобрительно гудит:

– Конечно! Можно было бы петь на танцульках «Геологи».

– Или «Из-за острова на Стрежень!»

– Или «Вдоль по Питерской…»

Раскинув руки, как оперный певец, Никита затягивает могучим густым басом:

 Э-эх, вдоль па Питерскай...  

Пробует себя в роли солиста и Емелькин:

 Эх, да вдоль по Колодезной... 

– Николай Алексанрович, а вы знаете, какую еще очень хорошую песню можно было бы петь на танцульках? – с невинным видом вопрошает Никита.

– Какую, друже,– не ожидая подвоха, лыбится Нуль.

– А вот, послушайте.

Никита начинает петь:

 Во саду ли, во огороде,
Поймали китайца,
Посадили на песок,
Отрезали яй... 

– Ну, бросьте, бросьте! Сейчас же прекратите!

Бурный смех.

Голос Емели:

– Николай Александрович, а вы слыхали, что сейчас даже шальные девки ходят на танцульки пьяные?

– Да что вы говорите?

– Да. И такую шальную девку можно прямо с танцулек тянуть в кусты!

– Вот как? – от удовольствия у Николая Александровича отвисает челюсть. – Постойте, постойте! Но ведь это же так, как говорят моряки, можно и на винт намотать?

Бузотер Емеля пренебрежительно машет рукой:

– Э! Ничего не будет! Волков бояться – в лес не ходить!

– А? Кто это сказал? Никитин?

– Верно.

– А вы что, тоже шальных девок водили в кусты?

– Ес-тес-ственно…

– Ой, друже! – качает мудрой лысиной Румянцев.– Не зная броду – не лезьте в воду!

– Э, что мне будет! – самонадеянно басит Ники­та.– Смотрите, какой я здоровый и красивый!

– Как теленок! – вставляет Емеля с дрожащими в улыбочке сочными розовыми губами.

– Вот вчера тянул я одну девку в кустах… – начинает делиться воспоминаниями Никита.

– Шальную? – уточняет Емеля.

– А то какую ж еще?

– Ну, ну…

– Так вот, затащил я, значит одну шальную девку в кусты, и…

Нуль хлопает ладошкой по столу:

– Ну, все! Сейчас же прекратите этот балаган!

Он обращается к Вячеславу:

– Так по чем же у вас пятая двойка, друже?

– Не зна-а-ю… – сладенько мурлычет Шпингалет.

– Не знаете? Ии-те-рес-но…

– Да, ин-те-рес-но.

Николай Александрович листает журнал. Вячеслав, с приятной улыбочкой вежливого благовоспитанного человека, заглядывает ему через плечо.

– Смотрите-ка! Что-то я ее не нахожу,– разочарованно произносит Нуль. – Странно…

– Да, странно… – мурлычет Вячеслав.– А почему странно?

Нуль меряет студента игривым взглядом:

– Послушайте, друже, а когда вы уже сострижете свои патлы?

– Завтра…

– Да? – Николай Александрович нежно похлопывает Славу по животу. – Так что же мы будем делать с вами, друже?

– Не знаю…– скромно хихикает Вячеслав.– Вам видней…

– Может быть, написать позорное письмо родителям?

– Ну что вы, что вы!

– Или сразу выгнать вас, к чертовой бабушке, из техникума? Знаете, как говорят моряки: «Ой, не тратьте, кумэ, силы, опускайтеся на дно?»

В защиту Короля встают самые отпетые лоботрясы – Емеля и Никита:

– Ну, это слишком круто!

– Он исправится!

– А, может быть, лучше с двух сторон? – посмеивается Нуль, расставляя руки клещами.

– Как это? Как это? – Слава опасливо пятится от «папы».

– Выгнать вас, к чертовой бабушке, из техникума,– поясняет свою мысль Нуль, ласково похлопывая Вячесла­ва по животу,– и написать позорное письмо родителям.

– Ну что вы, что вы! – восклицает Слава, вскидывая руки. – Как можно! Я исправлюсь!

Мы кричим:

– Да, он исправится!

– Он сдаст свои хвосты!

– И сострижет патлы!

– Ведь есть же и хорошие прически?

– Конечно, есть!

– Какие?

– Под Нуль, например! Что, разве плохая прическа?

– Прекрасная прическа!

– Просто изумительная!

– Даже сам Котовский такую носил!

– И Ленин!

– И Хрущев!

– А «Утро в курятнике?»

– А «Взрыв на макаронной фабрике?»

– Еще можно: «Я у папы дурачок!»

– У папы? У какого папы?

– И почему бы с такими чудесными прическами не ходить на танцульки? – не унимается Емелькин.

– Или в филармонию?

– Или в картинную галерею?

– Или в драмтеатр?

Звенит звонок. Нуль посматривает на часы.

– Ну что, пойдем на перемену, или поработаем без перерыва и закончим пораньше?

Ответом служит дружный рев:

– Поработаем без перерыва!

– Неча прохлаждаться!

– Нам хлеба не надо! – хихикает в кулачок Слава.– Нам знаний давай!

– Хорошо, хорошо,– Нуль поднимает руку. – Поработаем без перерыва.

– И уйдем пораньше,– одобрительно гудит Никитин. – В забегаловку вот-вот должны подвести свежее пиво.

Нуль с лету заглатывает наживку:

– А? Что? Пиво? Кто это сказал? Никитин? А вы знаете, что в вашем возрасте пить спиртные напитки не рекомендуется?

– А в каком рекомендуется? – интересуется Емеля. – В вашем рекомендуется?

– Ну, пару кружечек пропустить можно…– гудит Никита. – Для настроения. Сейчас об этом даже врачи пишут.

– Постойте, постойте! Где пишут?

– А везде пишут. В «Здоровье», например, пишут. И в «Юности» пишут.

Мы бузим:

– И в «Пионерской правде!»

– И в «Мурзилке».

– Да что вы говорите! Быть не может!

– Как не может? – рокочет Никита.– Я сам читал!

– И я читал! – вторит Емеля.

– Ну, бросьте, бросьте вы эту подкулацкую болтовню! – машет руками «папа». – Вы знаете, какой страшный вред может нанести алкоголь вашему молодому, неокрепшему организму?

– Нет… – удивленно сдвигает богатырскими плечами Никита. – А, какой?

– Сейчас ваш организм молодой,– поясняет ему Нуль,– он растет, развивается… Вы думаете: «Э, что мне сделает­ся, я вон какой здоровый! Выпью-ка я пару кружек дурного зелья, и буду ходить пьяный». А потом в вашем организме начнут возникать различные опухоли, гастриты, язвы…

– ЧЕ-ПУ-ХА! – убежденным тоном произносит Никита.

– Постойте, постойте, как чепуха?

– А что ж это за жизнь такая? На танцульки не ходи, с шальными девками не водись, пива не пей, под дикую музыку буги-вуги не танцуй…

– Правильно! И доживете до глубокой старости. Вот когда я был на фронте…

– Кто? Вы?

– Да-а… Я.

– Хи-хи…

– Ха-ха…

– И у нас на передовой стояла цистерна со спиртом. Так некоторые отчаянные сорвиголовы тоже думали: «Э, что мне сделается! Пробегу-ка я несколько метров и наберу себе в котелок дурного зелья, а потом напьюсь, и буду ходить пьяный». Так некоторые из-за этого дурного зелья головы свои сложили!

– А вы не побежали?

– Нет,– смеется Нуль. – И остался живой.

– Всех обдурил, да?

– Что?

– Ну, так то на фронте было! – выкрикивает Емеля. – А сейчас студенту что надо? Чара и голые бабы!

– А? Кто это сказал?

– Богуненко! Он пьет дурное зелье и голяком пляшет с шальными девками под дикую музыку буги-вуги!

– Ну, бросьте, бросьте! – Николай Александрович с улыбкой смотрит на Богуненко – скромного паренька по кличке Зубрун, единственного отличника в нашей группе. – Неужели Евгений пьет дурное зелье?

Мы радостно горланим:

– Еще как!

– Глушит стаканами!

– И курит папиросы!

– И нюхает анашу!

– А потом дерется в пьяном угаре из-за шальных девок!

Нуль стучит ладошкой по столу:

– Ну, все, все! Прекратите этот балаган!

– А? Балаган?

– Какой балаган?

– Кто такой балаган?

– А что это такое – балаган?

Николай Александрович захлопывает журнал, так и не доведя до конца перекличку:

– Что такое балаган? Балаган – это сборище таких оболтусов, как вы.

– Хо-хо!

– Ха-ха!

– Скоро звонок?

– Еще 35 минут. Но Николай Александрович обещал отпустить пораньше!

– Садитесь, Слава,– говорит между тем Нуль. – И состригите свои патлы.

– Чуваки! А чо сегодня крутят в «Павлика Мороженного?»

– «Убийство лысого в подвале».

– Как? Совсем, совсем лысого?

– Нет. Только некоторыми местами…

– Ну, все, довольно! – Румянцев стучит кулаком по столу. – Запишите тему…

Меньше всего на свете нам хочется записывать какие бы то ни было темы. Никита надевает на палец кольцо, выпиленное из бронзовой гайки. Он отставляет руку, любуясь кольцом.

– А? Что? Что это у вас такое? – резко клюет Нуль.

– Кольцо

– А вы разве не знаете, что советскому студенту носить кольца не рекомендуется? Это пережитки буржуазного прошлого. Снимите сейчас же эту побрякушку.

Вертя кольцом у своего носа, Никита с отлично разыгранным недоумением говорит:

– А что тут такого? Подумаешь! Сейчас все носят.

– Нет, нет, снимите! Ведь вы же не стиляга какой-нибудь. Снимите, советскому студенту эти буржуазные побрякушки ни к чему.

– А если советский студент женат, можно ему тогда но­сить буржуазные побрякушки? – интересуется Никита.

– Ни в коем случае!

– Как? И обручальное кольцо?

– А вы разве женаты?

– Кончено.

– Вот как? И что, штампик в паспорте есть?

– А как же!

– Смотрите-ка… Когда же вы расписались?

– Вчера.

– Ну, все равно, я бы вам эти побрякушки носить не рекомендовал.

– А почему?

– Да, знаете ли, всякие бывают случаи. Вон один мой знакомый тоже надел кольцо и всем говорил: «Смотрите, какая у меня красивая побрякушка!» А потом, в темном углу, на него напали трое верзил, избили до полусмерти и отняли эту побрякушку.

– Э, чего мне бояться? – тягуче басит Никитин. – Смотрите, какой я здоровый и красивый! Как теленок! Я сам, кого хочешь, в темном углу изобью!

Нуль, протестуя, поднимает руки:

– Постойте, постойте! А один мой знакомый как-то раз хотел запрыгнуть в машину и зацепился кольцом за большой ржавый гвоздь! И только он ухватился за задний борт – машину как дернет! Так кольцо, вместе с пальцем, и оторвало!

– Постойте, постойте! – в тон ему восклицает Никита. – А недавно один мой знакомый купил на базаре красивую фетровую шляпу, надел ее на свою лысую голову и говорил всем: «Смотрите, какая у меня красивая шляпа!» А потом выпил пару кружек дурного зелья и пошел в этой шляпе на свиданку к одной шальной девке. И только он подошел к ее общежитию – как с крыши ему на голову упал большой огнеупорный кирпич. Так шляпу, вместе с головой, и размозжило!

– А шальная девка осталась жива? – уточняет Емелькин.

– Нет. Ее потом машиной задавило.

– Не той ли, у которой в заднем борту торчал большой ржавый гвоздь?

– Ага,– говорит Никитин. – Той самой.

Нуль зеленеет от злости.

– Ну, прекратите, прекратите! – кричит он, сверкая глазенками. – Вы знаете, кто вы такой?

– Я? Не-ет…

– Вы – отщепенец, враг народа, деклассированный элемент!

– Что-что? Я – дисло… кло… какой, какой элемент?

– Снимите сейчас же вашу побрякушку и выйдите вон! – ревет «папа».

– Как? Снять обручальное кольцо?

– Какое, к чертовой бабушке, обручальное кольцо! — голо­сок Николая Александровича срывается на петушиный крик, лицо покрывается пунцовыми пятнами. – Бо-сяк!

Мы покатываемся со смеху.

Представление в полном разгаре!

Окончание

Эти мои мемуары я начинаю с того далекого времени, когда мой рост уже значительно превосходил сиденье папиного стула, но еще не достиг высоты подоконников в нашем доме.

Ах, удивительная это была пора!

Все тогда выглядело совершенно иначе, чем ныне! И солнце светило в небесах как-то веселее и звонче, и все предметы были полны всяческих тайн, и каждый пустяк вызывал в душе множество самых разнообразных ассоциаций и неожиданных фантазий.

Еще и поныне в нашем старом родительском доме можно увидеть засечки на одном из дверных косяков, с помощью которых папа отмечал мой рост в различные этапы моей юной жизни.

И сейчас, когда я пишу эти строки на закате своих лет, картины давнего прошлого невольно выплывают из глубин моей памяти. Вот папа берет в руки старый сапожный нож и прикладывает его плашмя к моей макушке, чтобы сделать очередную засечку на косяке, а я набираю полную грудь воздуха и тянусь на носках, с тем, чтобы выгадать еще, хотя бы несколько миллиметров высоты, и он осаживает меня строгим окриком:

– Но, но! Не жульничать! Стой ровно!

По свидетельству очевидцев, в те давние годы я был весьма шустрым и любознательным малым. Не было ни одной полочки, ни одного ящичка в доме, куда бы я не влез, и ни одной вещицы, которую бы я не исследовал самым тщательным образом.

Моя любознательность простиралась на все, что только можно было открыть, достать, утянуть, и папе поневоле приходилось делать всевозможные крючочки, запоры, задвижки от моих исследовательских поползновений.

Но никакие запоры, никакие крючочки не могли угасить во мне неистребимый дух исследователя. В доме не оставалось ни одной игрушки, которой бы я, по образному выражению мамы, «не свернул бы головы». Я постоянно генерировал уйму самых смелых и неординарных идей! Так, я мог забить телефонной трубкой в пол гвоздик и прицепить к его шляпке ниточку, а потом дергать за нее и смотреть, что из всего этого получается. Или же выдавить на ковре замысловатую линию из тюбика с зубной пастой. Или вырезать ножницами цветочки из маминого бархатного платья… всего и не перечесть!

Моя обостренная любознательность не вызывала особого энтузиазма у моих родителей, а мне приносила одни лишь только неприятности. И вот наглядный тому пример!

Как-то раз я сидел себе, тихо-смирно, на папином письменном столе, взобравшись на него с ногами, и глазел на деревья за окном, поникшими под шапками снега. И мне почему-то вспомнилось, как летом мы ездили отдыхать на море, и как я бегал у кромки пенящейся воды, и собирал ракушки; и мне захотелось, чтобы снова побыстрей настало лето. Я спрыгнул со стула и помчался к маме.

– Мама! Мама! А когда наступит лето? – закричал я, хлопая ее ладошкой по ноге.

Должен заметить, что голос у меня и поныне еще довольно звонок, а в те далекие годы, по свидетельству многих очевидцев, он был пронзителен, как сирена. Но не смотря на это, мама сидела на стуле, как изваяние, и смотрела телевизор. Я поневоле был вынужден возвысить свой писклявый голосок:

– Мама! Мама! А когда наступит лето?!

– О-сс-поди! – страдальчески вздыхала мама. – Ну, что ж это за наказание такое? Ни секунды покоя!

Понятно, что такой ответ никак не мог меня устроить, и я трубил ей в самое ухо:

– А когда уже наступит лето?

Мама отмахивалась от меня, как от мухи:

– О, Боже! Пойди к папе… Папа знает.

Я простодушно бежал к папе:

– Папа! Папа! А когда наступит лето?

Понятное дело, папа тоже был занят – читал газету. С огромной неохотой он отрывал взгляд от статьи и отрешенно смотрел на меня сверху вниз:

– Чего?

– А когда наступит лето?

– А… Лето… – папа сурово сдвигал брови и, после некоторого раздумья, наконец, сообщал. – Первого июня.

Полагая, что он дал мне полный и исчерпывающий ответ, папа вновь погружался в чтение газеты.

– А когда наступит первое июня?

– А?

– Ну, первое июня! Первое июня! Неужели не ясно? – втолковывал я папе, сложив ладонь лодочкой и помахивая ею у своего носа. – Когда оно наступит?

Отец сосредоточенно соображал. После чего выдавал ответ:

– Через пять месяцев.

– А как это – через пять месяцев?

Папа шумно вздыхал, откладывал газету и пускался в пространные объяснения. И тут я с удивлением узнавал от него поразительные новости. Оказывается, Земля, на которой мы жили, имела форму мячика, и этот мячик вращался вокруг солнца, вследствие чего происходила смена времен года!

– Так что же? Выходит, Земля круглая? – удивлялся я.

– А то какая еще? – хмыкал отец. – Квадратная, что ли?

– А как же тогда люди ходят по круглой Земле? Головами вниз, что ли?

– Да, головами вниз! – почему-то начинал сердиться отец.

– А почему же они тогда не падают в небо?

– Ну, все, довольно! – бормотал папа и снова брался за газету. – Вот подрастаешь, пойдешь в школу, и там тебе все объяснят!

И так всегда! Вместо ясного и вразумительного ответа папа увиливал от разговора. Поневоле приходилось возвращаться к маме.

– Мама! Мама! – звонко выкрикивал я, хлопая ее ладошкой по коленке. – А почему люди не падают в небо?

Мама недоуменно сдвигала плечами:

– А с какой это стати они должны падать в небо?

– Ну, как же, – важно объяснял я ей. – Ведь Земля-то круглая! Понимаешь? Значит, люди должны падать с нее в небо! Ведь они же ходят по ней головами вниз!

– Кто это тебе сказал?

– Па-па-а!

И тут, весьма даже кстати, появлялся отец. Мама встречала его словами:

– И что это ты там такое ребенку опять нагородил?

Папа обижался:

– Что значит – «нагородил?»

– Что люди ходят по Земле вниз головами.

– А как же, по-твоему, они ходят? Ты – знаешь? Вот возьми, и объясни тогда сыну, раз ты у нас такая умная-разумная!

Родители начинали пикироваться, а я подходил к телевизору и крутил «крутилку», чтобы усилить звук, потому что уже начиналась вечерняя сказка. Не проходило и минуты, как мама драматически восклицала:

– Да что ж это такое, о-сс-поди! Ну, прямо сумасшедший дом какой-то! Ну, что ты врубил телевизор на всю катушку, а? Что ты врубил его на всю катушку? У тебя что, проблемы со слухом?

Я противно выпячивал нижнюю губу:

– У-у!

– Что «у?» Что означает твое «у?» – начинала заводиться мама. – Ты зачем сделал так громко?

– Потому что ты с папой мешаешь мне смотреть сказку!

– Вот как! – мама упирала руки в бока. – Значит, когда я смотрела Санту Барбару и ты дудел мне в самое ухо – все было нормально! А когда Ваше величество изволило усесться смотреть своего Хрюшу со Степашей – его, значит, не тронь?

Я высовывал язык:

– У!

– А вот я сейчас покажу тебе «У!» – свирепела мама. – Я, тебе, кажется, сейчас покажу такое «У», что у тебя на всю жизнь отпадет охота Укать старшим!

– Бу-у! – варьировал я, очень гадко и противно.

Мама постукивала пальцем по столу:

– Прекрати букать! Слышишь? Сейчас же прекрати букать! И сделай звук тише!

И, поскольку я сидел на стульчике, как пень, (выражение бабушки) мама с решительным видом направлялась к телевизору:

– Ах, так, да? Так?! Ну, хорошо! Ладно. В таком случае я его сейчас вообще выключу!

Я, как вихорь, срывался с места и подлетал к телевизору.

– Нет! Нет! Не дам! – орал я, с рыданьями раскидывая перед мамой руки и грудью защищая экран. – Не да-ам!

Мама бесцеремонно хватала меня за локоть, я, словно подкошенный, падал на колени, и она пыталась оттянуть меня от телевизора. Наш дом наполнялся моим ревом.

– А-а! А-а! – вопил я, и слезы градом катились из моих глаз. – Не тронь! Не тронь! Дай мне досмотреть моего Хрюшу и Степашу-у!

И тут сдавали нервы у папы.

– О, Боже! – восторженно восклицал он. – Какая прекрасная атмосфера семейного покоя и уюта! В особенности для человека, отмантулившего целый день на работе и решившего отдохнуть вечерком в кругу своей семьи! Ну, просто за-ме-чательная атмосфера! Дышишь – и надышаться не можешь! И как это тебе всегда удается создавать в семье такую неповторимую ауру домашнего уюта, а? Ты не откроешь секрет? – рычал папа с возбужденным лицом. – И, главное, как удачно ты всегда выбираешь время для воспитания ребенка! Именно перед сном! Как раз во время вечерней сказки! Вот уже более двадцати лет я живу с тобой под одной крышей – и никак не перестаю восхищаться тобой!

Лягнув напоследок стул, папа убегал в свою комнату со скоростью ветра.

– Каких двадцати лет? – кричала ему вдогонку мама, отпуская мою руку. – Что ты мелешь?

– Ну, как же, – пояснял я маме сквозь еще непросохшие слезы, важно помахивая ладошкой у своего носа. – У папы же каждой год семейной жизни считается за два. Как на войне!

– Это он тебе так сказал?

– Да-а…

Мама становилась пунцовой от гнева и убегала следом за папой, а я усаживался на свой стульчик и досматривал сказку. В комнату тихонько вплывала бабушка и с укором покачивала головой:

– Сидишь, да? Сидишь? И не стыдно тебе? Такой большой мальчик – и такое вытворяешь!

Я хранил молчание, и бабушка продолжала:

– Ну, что сопишь? Профессор! Вечно в доме из-за тебя одни неприятности! И не стыдно тебе? Папа с мамой для тебя так стараются! Все делают для тебя! А ты их, как я погляжу, совсем не любишь!

Я корчил противню рожицу:

– Му-у!

Бабушка с расстроенным видом махала рукой:

– Ну, и сиди тут один с Муркой, раз ты такой фрукт, а ко мне больше даже и не подходи.

С этими словами она удалялась. Звучала колыбельная песенка, а затем начиналась реклама.

Сидеть с кошкой наедине и смотреть, как расхваливают зубную пасту и стиральный порошок, меня как-то особо не вдохновляло, а посему я вставал со стульчика и тихонько крался к сбежавшим от меня взрослым. Приоткрыв дверь в их комнату, я просовывал в щель свой любопытный нос, и мне сразу же становилось ясно: взрослые держали военный совет. Папа с мамой сидели на диване с хмурыми провинившимися лицами, а бабушка стояла посреди комнаты и витийствовала:

– Но нельзя же так! Значит, надо найти к нему какой-то особый подход! Он же у вас такой нервный!

В этот момент бабушка замечала мое присутствие и резко меняла тон:

– Так вот я и говорю: чаще, чаще ему надо бить по попке ремешком! А то уже совсем от рук отбился!

Но было поздно. Я мотал себе на ус: ага! так, значит, я нервный! и ко мне нужен особый подход!

– Ну, что стоишь, шпион? Давай, умывайся, чисть зубы – и марш спать! – демонстрируя свой особый подход, с напускной строгостью командовала бабушка.

Я высовывал язык:

– У!

– И прекрати Укать старшим,– сдержанно произносила мама. – Тебе что сказали? Чистить зубы – и спать!

– А зачем?

– Что зачем?

– Зачем мне чистить зубы? Ведь я ж и так могу пойти спать?

Мама объясняла:

– Чтобы на них не было кариеса.

– А как это – кариеса?

– А так это, – пугал отец. – Вот не будешь чистить зубы – и они у тебя выпадут!

– Ну и что? – я беззаботно улыбался. – Зато потом новые отрастут.

– И ты уверен в этом?

– Уверен! У меня же один зуб уже выпадал – а потом новый отрос.

– А теперь не отрастет!

– Почему это?

– А потому это! И будешь ходить без зубов, как старый дед!

– Как наш дедушка?

– Да! Как наш дедушка! – почему-то сердился отец.

– А у него что, тоже зубы выпали, потому что он их не чистил?

– Да! – рявкал папа.

– А почему же тогда у Мурки зубы не выпадают? Она ж их не чистит?

– Ну, все! Кончай эту викторину. Делай, что велено!

И так всегда!

Почему люди не падают в небо – не говорят. Отчего у Мурки зубы не выпадают – тоже. А начнешь выяснять, докапываться до истины…

– Бу!

Мама брала меня за руку:

– Пошли.

Она уводила меня к умывальнику и пускала из крана теплую водичку. Я подставлял стульчик и, встав на него, принимался за дело – начинал орудовать над раковиной. Очень скоро майка на моем животе становилась мокрой, а зубная паста оказывалась не только на зубах, но и на лбу и на щеках. Мама вымывала ладошкой мою юную рожицу, вытирала ее полотенцем, меняла майку и укладывала спать.

– Мама, расскажи мне сказку,– просил я.

– Такой вредине?

– Ну, мама!

– Такому непослушному мальчику, который грубит старшим?

– Ну, ма… – канючил я.

– А будешь еще букать старшим?

Я с готовностью заверял ее:

– Нет!

– Ну, ладно… тогда слушай… В некотором царстве, в некотором государстве жил да был один маленький мальчик. Этот мальчик был писклей и врединой. Он не слушался старших, ломал игрушки, рвал книжки, рисовал угольком рожицы на чистых стенах, дергал кота за хвост, и однажды порезал ножницами новое мамино платье. А когда взрослые делали ему замечания, он только укал и букал в ответ. И вот как-то раз этот вредный мальчик доукался и добукался до того, что от него сбежали все книжки, все игрушки, и он остался совсем один…

– Нет! – кричал я. – Это плохая сказка! Я не хочу ее слушать!

– А ты не догадываешься, как звали этого вредного мальчика?

– Бу!

– А хочешь, я скажу тебе, как его звали?

– Нет! Нет! Не хочу! Не надо! Расскажи мне лучше другую сказку!

– Какую?

– Другую!

– Про курочку рябу?

– Ага!

– И про репку?

– Ага! Ага!

– А про Красную Шапочку?

– Ага! И про Красную Шапочку тоже!

– А, может быть, лучше послушаешь сказку о вредном мальчике?

– Нет! Не хочу!

Мама печально вздыхала:

– Да, парень… Я вижу, не шибко ты любишь смотреть правде-матке в глаза…

Она поправляла на мне одеяльце, и рассказывала сказу про репку, про курочку рябу, про Красную Шапочку, и под размеренные звуки ее голоса я начинал засыпать.

Спал я очень чутко, и при малейшем шорохе открывал глаза, чтобы проверить, на месте ли мама. Так что ее отход от моей кроватки всегда сопровождался большими предосторожностями. Вставала мама очень, очень медленно, боясь, чтобы, не дай бог, не скрипнули стул или же половица. Из комнаты выбиралась на цыпочках, затаив дыхание и замирая на месте при каждом моем движении. И все-таки выйти, не потревожив мой сон, ей удавалось далеко не всегда.

Случалось, она доходила аж до самого телевизора, и даже занимала перед ним свое место, как вдруг в коридоре раздавался дробный перестук моих босых ног, и я врывался в ее кинозал с пронзительным воплем: «А-а! А-а!»

– О, Боже! – стонала мама. – В чем дело, Витя? Почему ты не спишь?

– Я хочу покушать и попить! – противно гнусавил я.

– Но я же, кажется, звала тебя ужинать, когда все ели, и ты не захотел. А теперь что же, изволь для тебя одного накрывать на стол среди ночи?

Я привередливо оттопыривал губу:

– У! Я хочу покушать и попить!

В итоге, мне подавали еду и чай, и я сидел за столом, болтал ногами, гонял ложку в кружке так, что чай выплескивался на стол, и с урчанием передвигал по столешнице булку и сахарницу, воображая их своими автомобилями.

Терпение мамы истощалось:

– О, Боже! И долго ты еще будешь мне капать на нервы?

– А как это – капать на нервы?

На кухню заглядывал дедушка:

– Ну что, голодающий? Ешь?

– Кто там ест! Сидит – и капает на нервы!

Я двигал булку по пролитому чаю:

– Тррр. тррр. тррр. трррр!

– Ну, все! – мама хватала меня за руку. – Кончай эти авторалли!

– У! Я хочу покушать и попить…

– А кто тебе не дает?

– Я не могу!

– Почему?

– Потому что чай горячий!

– Не выдумывай, Витя.

– А ветер у тебя под носом есть? – осведомлялся дедушка. – Возьми, и подуй в чашку.

Его идея мне нравилась. Я надувал щеки и дул в чашку. В чашке начинался шторм, и чай выдувало «на берег».

– О, Боже! И что ж это за наказание такое?! – мама деспотично хватала меня за руку. – Все! Марш в люльку!

– Ва-ау! – изогнув губы коромыслом, пищал я. – Ва-аа!

Привлеченная моим воем, появилась и бабушка:

– А что это тут за кордебалет такой, а?

И вдруг останавливалась предо мною, как вкопанная.

– Ой, а это что такое?

– Где? – простодушно клевал я.

– Да вон, на лбу… какие-то бугорочки…– бабушка осторожно ощупывала мой лобик. – Никак рожки растут?

Вслед за ней тер пальцами свой лоб и я.

– И нет, бабушка, не выдумывай, там ничего нету!

– Да как же нету, если на нем уже рожки прорезаться стали! – нагнетала бабушка. – Вот ты поупрямься еще немного – и они вырастут у тебя большие-пребольшие, как у барашка. Будешь потом бодаться.

– С кем?

– Да хоть бы и с Муркой.

– И нет, бабушка. Так не бывает, – компетентно заявлял я. – Для того чтобы рога выросли, надо съесть в лесу волшебных ягод!

– Верно,– соглашалась бабушка. – Но могут и без ягод вырасти. Так что лучше бы тебе не упрямиться, а идти спать.

Я ставил условие:

– А ты мне сказочку расскажешь?

– Сказочку? – бабушка задумчиво чесала переносицу. – Да я б и рассказала, но боюсь…

– А почему?

– Да глянь сам, какие у тебя уши большие от всяких сказок выросли… А если еще я начну рассказывать, так они вообще разрастутся, как лопухи…

Я срывался с места и бежал к зеркалу. Встав на стульчик, я разглядывал в зеркале свои уши.

– И нет, бабушка! – радостно кричал я, спрыгивая со стульчика. – Они еще маленькие! Можешь рассказывать, не бойся!

– Да как же маленькие? – бабушка подходила ко мне и ласково трепала за уши. – Гляди-ка, какие развесистые! Прям как у твоего деда!

– А ты что, дедушке тоже сказки рассказывала?

– И еще какие, внучек! – подавал голос дедушка. – Уж я-то, на своем веку, от бабушки таких сказок наслушался!

– А вот хочешь, – парировала бабушка, бросая на дедушку красноречивый взгляд,– я расскажу тебя сказку про одного человека, который чересчур много умничал, и него язык вырос аж до самого колена?

– И угадай, как этого человека звали? – хитро вставлял дедушка. – Учти, парень, завтра я дам тебе молоток, зубило, гаечный ключ, и мы с тобой пойдем ремонтировать мотор, понятно? Ну? Шевели шариками. Соображай! У кого может быть язык по самое колено?

– У… ба-буш-ки… – предательски мямлил я.

– Эге! Так вот ты, оказывается, какой! – бабушка махала на меня рукой. – Поманили калачом – и уши развесил!

Она делала вид, что собирается уходить, и роняла в сердцах:

– А я уж было собиралась рассказать тебе сказку…

– У-у, бабушка… – начинал хныкать я. – Ну, бабушка…

– А будешь таким простофилей?

Разумеется, я отвечал ей, что нет, и она укладывала меня спать, и рассказывала мне сказки, и пела песенки, и под звуки ее голоса я засыпал. И всю ночь потом мне снились разные цветные сны, но когда я утром просыпался – они куда-то разбегались.

Однажды, еще до моего рождения, наш город постигло ужасное несчастье: в нем поселился угрюмый человек.

На первых порах никто и подозревал о том, какая беда нависла над нашими жителями, но вскоре в больницы стали поступать дети с какой-то странной, еще неизвестной медицине болезнью. Маленькие пациенты ни на что не жаловались – они просто лежали на больничных койках, сурово поджав губы, и угрюмо молчали.

Мамы малышей пребывали в отчаянии, и их глаза не просыхали от слез; папы испускали печальные вздохи. От родителей тревога перекидывалась к бабушкам и дедушкам, дядям и тетям, друзьям и знакомым. Эпидемия ширилась и над городом все плотнее сгущалась атмосфера уныния и безысходности.

Силы больных детей таяли на глазах. Мальчики и девочки отказывались от пищи, они не желали видеть своих лучших друзей, а если и размыкали уста, то лишь затем, чтобы сказать что-нибудь гадкое.

Переменились и врачи: теперь они стали раздражительны и злы. Добрые ласковые нянечки превратились в сущих фурий, а медсестры стали просто несносны. Очень скоро все поняли, что болезнь заразна. Тяжело больных стали спешно изолировать от здоровой части населения. Целые кварталы были оцеплены солдатами, и им был отдан строгий приказ: стрелять в каждого, кто решится пересечь санитарный кордон. Уныние, безысходность и печаль сочились со всех углов. Город охватила паника. Шутки смолкли, смех замер на всех устах, и на улицах уже нельзя было встретить ни одного жизнерадостного человека. Все вокруг было заражено самым мрачным пессимизмом.

И тут люди заговорили об Угрюмом.

Тетя Ася частенько рассказывала мне, как еще маленькой девочкой она играла с подружками в классики, и как к ним подошел какой-то угрюмый человек. Он ни во что не вмешивался, а лишь стоял, прислонившись плечом к столбу, и косо наблюдал за игрой.

Моя тетя считалась одним из лучших игроков в классики во всей округе! И вот, прыгая на одной ноге по клеточкам, она вдруг споткнулась, упала и растянулась на асфальте, как лягушка. Ее лучшая подруга издевательски заквакала. Тетя Ася, вся в слезах, пунцовая от обиды, вскочила на ноги и убежала домой. После этого игра сразу разладилась, и дети с унылыми лицами разбрелись по домам. Два дня моя тетушка пролежала в постели, злясь на весь белый свет и не желая ни с кем разговаривать.

К счастью, тетя Ася отличалась отменным здоровьем. Она была ужасной хохотушкой и непоседой и, по всей видимости, это и спасло ей жизнь. Уже на третьи сутки тете полегчало. К вечеру она уже поднялась с постели, начала читать «Приключения Незнайки» и вдруг прыснула со смеху. В доме вздохнули с облегчением. Вскоре тетя Ася уже носилась по всем комнатам, как вихрь, и ее звонкий беззаботный смех наполнял радостью все сердца.

Папа тоже захворал. Но у него болезнь протекла в легкой форме, и он перенес ее на ногах. Вероятно, ему удалось так легко отделаться лишь потому, что он не был в прямом контакте с угрюмым человеком. Несколько часов папа капризничал, хныкал и привередничал, выпячивая губы и надувая щеки. Но потом нарисовал на стене угольком чью-то потешную рожицу, и звонко засмеялся.

В других семьях происходили подобные же истории, причем в отдельных случаях последствия были просто ужасающими. Многие, хотя и выжили, но в результате перенесенной болезни, так и остались занудами на всю жизнь. Случалось, люди вообще теряли способность улыбаться и даже переставали понимать юмор!

Слухи об Угрюмом ползли по городу, обрастая самыми невероятными подробностями. Поговаривали, будто у угрюмого растут на лбу рога, что у него один глаз красный, а другой – черный. Толковали также, что угрюмый способен взглядом убить на лету птицу, что по ночам он превращается в волка и рыщет в городских парках в поисках жертв. Утверждали еще, что угрюмый человек живет на белом свете три тысячи лет.

Впрочем, никто не знал в точности, где именно живет Угрюмый. Он появлялся всегда неожиданно, в самый разгар какого-нибудь веселья или интересной игры. Увидев его, люди в панике разбегались, а Угрюмый брел по улице, как злой дух по безлюдной пустыне.

Когда я подрос, мама частенько твердила мне, отправляя в школу:

– На улице будь внимателен. Если, не дай бог, увидишь угрюмого человека – беги от него со всех ног!

– Па-адумаешь, угрюмый! – со свойственным моему возрасту легкомыслием, отвечал я. – Ну, что мне может сделать какой-то там угрюмый человек!»

– Эх, молодость, молодость… – вздыхала бабушка с печальной улыбкой умудренного глубоким жизненным опытом человека. – Э-хе-хе! Вот и я была когда-то такой же наивной простушкой…

И тетя Ася, уже в сотый раз, пускалась в воспоминания об угрюмом человеке.

– Так почему же я тогда ни разу его не встречал? – удивленно спрашивал я. – Уже сколько лет живу на свете, хожу в школу, играю на улице – и до сих пор еще его не видел?

– И слава Богу! – откликалась мама, осеняя меня крестным знамением.

– Дело в том, что угрюмый человек ведет исключительно замкнутый образ жизни,– пояснял папа, знавший обо всем на свете. – Он никого не любит. У него нет друзей. И он выходит из дому крайне редко.

– Но все-таки это случается,– вставляла тетя Ася. – Уж я-то знаю!

Теперь, с высоты своих тринадцати лет, я понимаю, что относился к мудрым предостережениям тети Аси и своих родителей без должного внимания. И очень скоро поплатился за это.

Случилось это в ясный, весенний день. Ярко светило солнышко. Я прискакал со школы, швырнул в угол свой ранец и, даже не пообедав, стремглав выскочил на улицу играть в футбол.

Скажу без хвастовства: я был лучшим форвардом во всей нашей округе, вторым же по классу игроком, после меня, считался мой приятель Васька. С ним мы и разыграли просто изумительную комбинацию!

Я прошел по левому краю, легко и изящно обвел одного, второго соперника, небрежно откинул мяч Ваське, и Васька, в одно касание, пяткой, тонким выверенным пасом вывел меня на ударную позицию. Ворота были пусты, и мне оставалось лишь подставить под мяч щечку.

– Гол! – вскидывая руки, радостно завопил Васька. – Го-ол!

А я, желая блеснуть мастерством, с лету пробил по воротам. И – промахнулся.

– Мазила! Корова! – возмущенно заорал Васька. – Испортить такой классный пас!

Он был прав, и я не мог не признать этого. И что же? Я подбежал к Ваське и двинул ему кулаком в ухо. Завязалась потасовка, и Васька отскочил от меня, как пощипанный петух.

– Ну что, получил? – озлобленно выкрикнул я. – Может быть, дать еще?

– Погоди у меня! – глотая слезы от обиды, огрызнулся мой друг. – Сейчас я тебе задам!

И в это время я почувствовал, что нахожусь под чьим-то тяжелым пристальным взглядом. Я повернул голову и… оторопел.

На меня смотрел угрюмый человек. Он был невысок, худощав, с желтой кожей лица и дряблыми мешками под глазами, поражавшими страшным унынием и пустотой.

С полминуты, показавшимися мне вечностью, я стоял как столб, словно пригвожденный к месту его жутким взглядом, и за это время он, казалось, выпил все мои жизненные силы до самого дна.

Затем Угрюмый перевел взгляд на Ваську. Мой друг замер и смертельно побледнел.

Едва волоча ноги от страшной усталости, я двинулся к дому, добрел до своей комнаты и рухнул на кровать. Двое суток я пролежал в постели, отказываясь от пищи и не желая никого видеть. Перед моим мысленным взором то и дело всплывала одна и та же картина: я выхожу на ударную позицию к пустым воротам, и в моих ушах звенит радостный вопль Васьки: «Го-ол!» И я пробиваю по воротам и бездарно мажу. Я с поразительной ясностью слышу тонкий негодующий голос: «Мазила! Корова!» И вновь и вновь я подбегаю к Ваське и, в который раз, бью своего лучшего друга кулаком в ухо. А угрюмый человек смотрит на нас пустыми омертвелыми глазами. И взгляд его пронизывает меня до самых пят.

Говорят, я пробыл в горячечном бреду около трех часов, а когда очнулся, почувствовал себя настоящей развалиной, каким-то столетним стариком с сухим изможденным лицом.

Вокруг меня суетились родственники. Тетя Ася издавала горестные вздохи, мама плакала, папа метался из угла в угол, не находя места. Все понимали, как опасна моя болезнь. Надежды на медицинскую помощь не было никакой. Единственное, что могли сделать врачи, так это отвести меня в инфекционную больницу к таким же угрюмым личностям, чтобы обезопасить от нас общество.

Очень скоро инфекция стала распространяться по всему дому.

Сквозь вялую полудрему я слышал чьи-то печальные вздохи, шорохи, шепот и как бы чью-то приглушенную брань. «Мазила! Корова! – злорадно шептали мне в уши какие-то типы.

– Но надо же что-то делать! – встревожено шептала мама.

– Что? Что делать? – возбужденно откликался папа.

– Испортить такой классный пас!

– Не знаю! – мама истерически огрызнулась. – Ты мужчина! Ты и решай!

– Тсс… – это шептала тетя Ася. – Говорите потише, он же все слышит!

– На улице будь внимателен,– мама ласково гладила меня по головке. – Если, не дай бог, увидишь угрюмого человека…

Я почувствовал, как мама осеняет меня крестным знамением.

– Эх, молодость, молодость… – печально шепнула тетушка.

У меня на ресницах повисли горячие слезы.

– Погоди у меня! – зло выкрикнул Васька – Сейчас я тебе задам!

– Делай же что-нибудь! – голос мамы срывался на истерический крик.– Ну, что ты стоишь, как пень?

Хлопнула дверь… Мама разразилась рыданиями – по-видимому, тоже подхватила вирус уныния. Угрюмый человек, казалось, незримо присутствовал в комнате – я был хмур и зол на весь свет.

В глубине сердца я понимал, что Васька был прав, и это особенно злило меня. С каким-то уже упоением я смаковал свои обиды.

Я злился, мрачнел, и силы оставляли меня. И угрюмый человек незримо терзал мое сердце.

Теперь-то я знал, что у него не было рогов. И, скорее всего, он не смог бы убить на лету взглядом птицу. Но заставить меня промахнуться с трех метров по пустым воротам – это он, безусловно, мог. Это я знал теперь наверняка. Ах, как, однако, права была тетя Ася!

„Пас-то, пас какой был! – все никак не мог успокоиться я. – Как на блюдечке! Только подставь щечку – и мяч в воротах. Так нет же, ковырнул его, как корова копытом!»

Погруженный в свои невеселые думы, я все же отметил, как хлопнула входная дверь. Похоже, это пришел папа.

– Ну, что? – услышал я тревожный голос мамы.

– Порядок! – бодро воскликнул папа.

Послышался облегченный вздох:

– Ну, слава тебе, Господи!

Через минуту папа был уже у меня в спальне. Глаза его озорно блестели.

– Рота подъем! – громогласно скомандовал папа. – Форма одежды – парадная!

Я с умирающим видом оттопырил губу.

– Вставай, вставай, сынок,– ласково сказала мама, войдя в комнату. – Пойдете с папой погуляете.

– Никуда я не пойду… – захныкал я.

Папа недоуменно вскинул брови:

– А кто у тебя спрашивать будет? Выполнять команду!

Мама прихлопнула в ладони, изображая на измученном лице бурную радость:

– А погодка-то, погодка-то какая! Солнышко светит! Деревья цветут!

– Ну и что?

– А то,– папа нахмурился. – Вот я сейчас позвоню к доктору, он приедет, влепит тебе пяток уколов в одно деликатное место – и порядок!

С этими словами он грубо схватил меня за руку и выволок из постели.

– Никуда я не пойду-у… – заревел я, размазывая слезы по щекам. – Не хочу я никуда идти-и… Куда вы меня одеваете-е?

– В одно веселенькое местечко,– папа усмехнулся. – Уж там-то тебя живо излечат!

Я знал, что папе лучше не перечить. Он обладал суровым нравом и, если уж задумывал что-либо – всегда доводил до конца. Но встреча с Угрюмым, как видно, лишила меня остатков благоразумия. Я ревел, ломался и привередничал, однако мне все равно пришлось одеться, папа взял меня за руку и мы отправились на прогулку.

На улице мое дурное настроение стало понемногу рассеиваться.

Что было тому причиной?

Весеннее солнышко? Зеленая трава, пробившаяся отовсюду? Или чирикающие воробьи и озабоченно гудящие над цветущими вишнями пчелы?

Эх, улица, улица! Незабываемые, золотые деньки!

Как тут было тосковать, предаваться унынию? Впрочем, не прошли мы и двух кварталов, как я захныкал, пугая воробьев:

– Я хочу куш-шать…

– Вот славно! – сказал папа. – Что же ты дома-то не ел? Тебе же тысячу раз предлагали.

Мы зашли в кафе. Папа купил мне пряников и лимонаду, я подкрепился и почувствовал себя значительно лучше. А потом мы шли по красивой оживленной улице и, наконец, оказались около здания, возле которого толпилось множество взрослых и детей. У входа висело длинное голубое полотно, а на нем золотистыми буквами было написано: „Театр кукол Капелька».

– И тут вышла корова! – раздался возле меня интригующий голос какого-то мальчика. – А ковбой ее за рога – хвать!

– А еще знаете, что там было? – важно рассказывала детям девочка с голубыми бантиками. – Клоун Геша закинул удочку, а там – акула! Представляете?

Она широко распахнула глаза.

– А певцы, певцы как пели! – нетерпеливо вставил белобрысый мальчуган с веснушками на носу и толкнул локтем в бок своего приятеля. – Расскажи-ка им!

Папа вынул из кармана пиджака билеты. Нас сразу окружила толпа.

– Лишнего билетика не найдется?

– Нет,– важно сказал папа. – Только два. Сам еле достал.

– Жаль… – завистливо вздохнули в толпе.

Мы двинулись к входу.

Вскоре мы уже сидели в небольшом уютном зале перед синей ширмой. В публике царило оживление. Все с нетерпением ожидали начала спектакля. Наконец зазвучала музыка, и из-за кулисы на авансцену выскочил клоун Геша.

Представление началось.

Не прошло и пяти минут, как весь зал смеялся, хлопал в ладоши и дружно отвечал на вопросы Геши. Затем появились куклы в красочных костюмах, и я уже не мог оторвать от них глаз.

Куклы пели, танцевали и шутили, и я вновь был здоров и полон сил!

В середине спектакля два ковбоя затянули веселую песенку. Вдруг откуда ни возьмись, вышла корова и стала им подпевать. Зазвенел веселый детский смех.

– Безобразие! – услышал я скрипучий пронзительный голос, и увидел, как на сцену вылезает угрюмый человек.

Зал смолк.

Откуда взялся Угрюмый – никто не знал. Все были так увлечены спектаклем, что даже не заметили его появления.

– Что это вы тут за балаган устроили? – строго крикнул угрюмый куклам, негодующе вскидывая руки. – Где это видано, чтобы корова пела?

Он рассерженно повернулся к публике:

– А вы чего смеетесь? Плакать надо! Плакать!

– Ы-ы… У-аа… – горько заплакал клоун Геша, выходя из-за кулис.

Он стал тереть кулаками глаза. На Угрюмого хлынул фонтан слез.

– Да что это такое! – взвился Угрюмый.

Он потешно всплеснул руками и отскочил от Геши:

– Безобразие! Цирк какой-то!

– Я плачу,– пояснил Геша. – Как вы и хотели. Не мешайте мне, пожалуйста. А-а! У-у!

Клоун замотал головой, разбрызгивая слезы. В зале вновь засмеялись. Угрюмый отбежал подальше, чтобы не замочиться, и вскинул руку:

– Прекратите! Сейчас же прекратите смех! Вас вводят в заблуждение! Коровы не умеют петь!

– Как это не умеют? – клоун Геша простодушно удивился. – А ну-ка, Буренушка, спой.

– Му-у! – запела Буренушка. – Му-у!

Детвора снова засмеялась.

– Ай, умница… Ну, молодец,– похвалил Геша. – Моя ты хорошая.

– Да нет, же! Нет! Не может этого быть! – злобно вскричал Угрюмый. – Дети, не верьте ей! Эта корова не настоящая!

– А какая же это корова? – спросил Геша.

– Это корова поддельная!

– Поддельная! Да что вы говорите! – ужаснулся клоун. – Нет, вы, наверное, ошиблись. Это самая настоящая корова. Она прекрасно поет и дает превосходный кефир. Хотите попробовать? – Геша достал из кармана пестрых клетчатых штанов бутылочку с соской и протянул Угрюмому.

– Ну, бросьте, бросьте,– замахал Угрюмый. – Сейчас же прекратите этот цирк. Коровы не дают кефир!

– Как это не дают? А что ж они, тогда, дают?

– Коровы дают молоко!

– Да неужели? – Геша задумчиво почесал нос. – Вот это да… А я-то думал, что коровы дают кефир… И что Буренка у нас настоящая… Кто же из нас прав?

Он в недоумении развел руки в стороны.

– А, давайте-ка, спросим у ребят. Ребята, как вы считаете, это корова настоящая, или поддельная?

– Настоящая! – выкрикнули из зала.

– А? – Геша приставил ладонь к уху.

– Настоящая! – заревел зал и, могу вас уверить, что мой голос звучал в общем реве ничуть не хуже других.

– А умеют коровы летать? – спросил Геша.

– Умеют! – восторженно закричали с мест и Угрюмый заткнул пальцами уши, чтобы не слышать веселых детских голосов.

– Конечно,– сказал Геша. – Наши коровы и летать умеют и петь… А скажите-ка мне, дети, что же все-таки дают коровы – молоко, или кефир?

– Кефир!

– Что-что? – растерянно воскликнул Угрюмый, отрывая пальцы от ушей.– Кефир! Кефир! Кефир! – радостно завопила детвора и Угрюмый, вобрав голову в плечи, стремглав бросился из зала вон.

Так клоун Геша изгнал Угрюмого из кукольного театра, и с той поры его уже никто не видел в нашем городе. И, сказать по совести, никто об этом не жалел. И вот что я вам скажу, парни. Много воды утекло с того памятного дня. Я уже вырос – на целых семь сантиметров, – но и по сей день, избегаю общества угрюмых людей. По моему глубокому убеждению, настоящий человек должен всегда уметь открыто и радостно улыбаться. И хотя бы чуточку верить в то, что коровы умеют летать. Иначе не стоит и жить на этом свете. За угрюмостью и же пессимизмом, уж поверьте мне, не стоит ничего, кроме ущербности и пустоты. Да, кстати! Чуть было не забыл.

На следующий день я заскочил к Ваське и нашел его распростертым в постели, как царевну Несмеяну в окружении толпы горюющих родственников.

– Рота подъем! – радостно гаркнул я. – Форма одежды – парадная!

Как ни упирался, как ни чудил и не капризничал Васька, я все же выволок его из постели. А потом мы вместе с ним смотрели в „Капельке» чудесный кукольный спектакль, и Васька то и дело толкал меня локтем в бок и хохотал до слез и радостно отвечал на вопросы Геши. Из всего этого я вывел, что мой друг пошел на поправку.

С того дня мы с ним больше не ссорились.