Если вы не бывали в нашем городе, так я вам скажу прямо, без всяких обиняков. Троллейбусная остановка на площади Корабелов – та именно, что стоит на линии третьего маршрута, идущего с острова – находится как раз у спуска с моста через реку Кошевую. И – хотите, верьте, а хотите, нет – но именно на ней-то и стоял, посасывая папироску, Валерий Викторович Пивоваров – тот самый Пивоваров, что завоевал золотую медаль на олимпийских играх в городе Рио-де-Жанейро в 2016 году в забеге на 1500 метров!

Могу назвать вам и точную дату, когда это происходило – 22 декабря 2017 года.

Вы можете мне не верить, дело Ваше, но столбик термометра показывал в тот вечер минус девять градусов – явление для Херсона чрезвычайно редкое! Обычно в эту пору у нас слякоть и дожди с колючими ветрами, а тут – мороз, хоть в сани с бубенцами садись! И – тишина…

Вот потому-то Пивоваров и был экипирован в зимнее пальто, теплые ботинки на толстой ребристой подошве и новую шапку из куницы.

Если вы позабыли, то выдаю вам бесплатную справку: Пивоваров родился 20 октября 1992 года в Новой Каховке. И, следовательно, сейчас ему было 25 лет. А это, согласитесь, уже закат в карьере спортсмена. (Если вы, конечно, не шахматист).

Вот и выходит, что пик спортивных достижений у Пивоварова остался позади, и теперь ему приходилось подумывать о перспективах на будущее.

И была у него заветная мечта: вырастить нового олимпийского чемпиона! Но где же взять такого парня? Где найти этот сплав богом данного таланта, воли и трудолюбия – всего того, что так необходимо чемпиону? Это ведь он трудился, как вол, до седьмого пота, прежде чем взойти на высшую ступень пьедестала в Рио-де-Жанейро. А нынешние? В школе спортивного мастерства, где он работал тренером по легкой атлетике, его питомцы чаще бегали в ларек за пивом, чем по беговой дорожке…

Погруженный в такие размышления, Пивоваров высунул голову из-за бутика, чтобы посмотреть на мост: не идет ли троллейбус? И тут какой-то рыжеволосый подросток в спортивной куртке, проходя мимо него скорым шагом, сорвал у него шапку и бросился наутек – в сторону моста.

Пивоваров улыбнулся – как кот на мышку.

Он затянулся еще разок, лениво отбросил окурок на тротуар и посмотрел вслед убегающему мальчишке с некоторым даже сожалением – куда же ты уйдешь, голуба? Затем бросился в погоню. Парень оглянулся и, увидев, что его преследуют, ускорил бег. Пивоваров, в свою очередь, тоже увеличил темп – ведь с его физической подготовкой олимпийского чемпиона по бегу, сделать это было не так уж и трудно. Этот рыжий воришка, как полагал Пивоваров, выдохнется уже при подъеме на мост, и уж тогда…

Однако, к его удивлению, парнишка оказался на редкость шустрым малым. Он легко взбежал на мост и помчался по нему со скоростью хорошего стайера.

Ничего, далеко не уйдешь, снисходительно подумал Пивоваров, увеличивая обороты. Прибавил и рыжий. Они слетели с моста, обогнав какой-то Мерседес, промчались мимо проходной судоремонтного завода имени Куйбышева и добежали до того места, где дорога распадалась на три рукава. На развилке лежал волшебный камень. Вернее, бетонный блок, перекрывающий путь автотранспорту. (Зачем это было сделано – неведомо никому, кроме Господа Бога). Надписей на камне не было, так что просветим вас на этот счет: если побежишь прямо – в Гидропарк прибежишь. Коль налево свернешь – прибежишь к проходной судостроительного завода. А двинешься направо, по маршруту троллейбуса №3 – так замкнешь, в конце концов, петлю по периметру всего Карантинного острова и опять-таки окажешься на мосту через реку Кошевую. Если, понятно, не свернешь на кольце к Гидропарку, хотя зимой там добрым людям делать нечего.

Рыжеволосый двинулся по маршруту троллейбуса №3.

Этот участок дороги, доложу я вам, прямой и длинный, как слеза на щеке младенца. Ни горбов, ни выбоин, ни ГАИ тут нет – так, что наши херсонские автомобилисты гонят здесь, словно на авторалли. Да и пешеходов здесь фактически не бывает. Ведь по обе стороны дороги тянутся заводские заборы, поэтому и прогуливаться здесь особо-то и некому. И свернуть тоже некуда – остается лишь бежать и бежать вперед. И уж на этом-то отрезке, как полагал Пивоваров, он непременно настигнет этого прыткого бегунка.

Когда они добежали до материальных ворот (здесь маршрутки делают остановку по требованию пассажиров) Пивоваров почувствовал, как его начинает охватывать спортивная злость.

Да как же так? Неужели же он, Валерий Пивоваров, обошедший на олимпийский играх самого Тауфика Махлуфи из Алжира, прозванного быстроногой пантерой, не сможет догнать этого наглеца? Ну, все, шутки кончились, сердито подумал он, пора приниматься за дело всерьез.

Это был блестящий спурт – пожалуй, даже и в Рио-де-Жанейро он так не выкладывался. И, как подсказывал ему его внутренний голос, на этом этапе он шел на мировой рекорд! Если бы тут были зрители – они наверняка забросали бы его цветами. Но зрителей не было. Что, может быть, и к лучшему, поскольку догнать этого парня ему так и не удалось.

На повороте к торговому центру бегуны сбавили обороты – ведь в таком шальном темпе бегают лишь спринтеры, а не солидные спортсмены на длинные дистанции. Тут главное – правильно рассчитать свои силы, распределить их с математической точностью на всю дистанцию. (Хотя кто знает, какова ее длина?) Выиграет тот, у кого крепче нервы, лучше физическая подготовка и больше опыта в подобного рода состязаниях.

Все эти плюсы были, разумеется, на стороне Пивоварова. Пошла тяжелая, изнурительная борьба. Торговый центр они миновали в среднем темпе; лидер гонки дошел до поворота к жилому массиву и свернул налево, двигаясь маршрутом троллейбуса №3, словно подключенный незримыми контактами к электрическим проводам.

Мимо строительного магазина и придорожных лотков они пробежали вялой трусцой – как бы даже и не интересуясь друг другом. Мол, бегаем, дышим свежим вечерним воздухом, люди добрые, – каждый сам по себе. Мальчишка, впрочем, все время вертел головой, готовый в любой момент взвинтить темп. Пивоваров, усыпляя его бдительность, чуток даже приотстал, ибо он задумал одну спортивную хитрость…

За поворотом открывался новый длинный и ровный участок трассы – до самого кольца. И если все сделать правильно, как это было проделано им на чемпионате Европы среди юниоров, когда он завоевал свою первую золотую медаль на соревнованиях международного класса…

Едва Рыжая Пантера скрылась за поворотом, Пивоваров рванул так, как будто за ним гнался уссурийский тигр.

Расчет его строился на том, что рыжий не может увидеть его рывка. И, вероятнее всего, продолжит свой бег все в том же спокойном размеренном темпе, в то время как он…

Так и вышло. (Вот что значит опыт двукратного олимпийского чемпиона!)

Пивоваров выскочил из-за поворота… (На вираже его занесло – и причем так, что он едва не протаранил лбом рекламный щит на обочине дороги, но все же сумел вписаться в дугу и устоять на ногах). Соперник бежал в пятнадцати шагах от него беспечной трусцой. И теперь надо было молить Господа Бога о том, чтобы он не обернулся!

Расстояние между спортсменами неуклонно сокращалось – семь, пять, два шага! Еще чуть-чуть, еще самую малость и… мальчишка оглянулся (очевидно, он услышал за спиной топот шагов) и резко пошел на отрыв.

Да, спорт всегда непредсказуем, ярок и самобытен. За что мы все его и любим.

Это было красивейшее зрелище. Стайеры бежали широкими, пружинистыми шагами, едва касаясь ногами земли, словно птицы небесные. Казалось, еще немного – и они воспарят.

Казалось, Пивоваров вот-вот настигнет лидера гонки…

Казалось, опыт, железная воля, бойцовский характер прославленного олимпийца возьмут верх!

Он уже дышал в затылок своему сопернику, преследуя его по пятам, и несколько раз даже попытался ухватить рукой за плечо. Но, то ли рука оказывалась коротковата, то бегун был кем-то просто заколдован…

Вы знаете остановку напротив стелы, где некогда стоял на постаменте фрегат? Так вот, до этой точки Валерий Пивоваров шел за мальчишкой, как приклеенный, не отставая ни на шаг, однако начиная с этой отметки силы его стали искать. Да и то сказать, ведь он-то начал свой блицкриг метров на пятьдесят раньше этого паренька. И возраст для бегуна у Пивоварова был, считай, уже стариковский – уже 25 лет, в то время как этот…

Вот оно и выходило, что Пивоваров начал потихоньку сдавать. И, когда этот шустрик подбегал к кольцу, (а с него можно было рвануть либо в Гидропарк, либо в город) Пивоваров уже отставал от него шагов на десять, если даже и не на все пятнадцать.

До сей поры, как уже было говорено, мальчишка двигался исключительно под проводами. Вполне логично было ожидать, что он и далее двинется по кольцу, как лайнер по судьбе. Однако же он был человеком – существом мыслящим, свободным, а не машиной с рогами, скользящими по уготованным ей проводам. И, в отличие от нее, он мог позволить себе эту вольность – сойти с маршрута.

Так он и сделал.

Он срезал кольцо на углу улицы Дорофеева, пробежав метров пятьдесят по косой пешеходной тропинке, пересек дорогу – тоже наискосок – и выскочил к следующей троллейбусной остановке.

Сколько же их осталось позади? Пять, шесть? Давайте попробуем сосчитать вместе. И, если я ошибусь, поправьте меня.

Итак – первая остановка у проходной завода Коминтерн, вторая у материальных ворот, третья у торгового центра, четвертая у строительного магазина «33 квадратных метра», пятая у стелы и шестая – за кольцом. Следующая, седьмая (если я ошибаюсь, то поправьте меня) была за автозаправкой, как раз перед поворотом, за которым и пролегал тот самый участок трассы, по которому они промчались минут сорок тому назад со скоростью курьерского поезда. Спортсмены миновали эту остановку и свернули на уже хорошо изученную ими трассу – с той только лишь разницей, что вначале забега они мчались по встречной полосе, а теперь вяло трусили назад.

Было, впрочем, и еще некоторое отличие: в тот раз гонка была в самом разгаре, и Пивоваров был полон сил и уверенности в себе. Теперь все надежды достать эту рыжую бестию растаяли, как херсонский снег на Новогоднюю ночь.

У материальных ворот он, впрочем, предпринял еще одну бледную и безнадежную попытку настигнуть этого наглеца. Но ноги были налиты тяжестью, дыхание сбито (не потому ли, что она он начал курить?), и вышел из всей этой затеи один только лишь позорный пшик.

Одним словом, все самые острые, самые драматические перипетии этой гонки остались позади, и ничего экстраординарного больше не происходило. Теперь Пивоваров плелся, словно оплеванный, в хвосте этого воришки, поскрипывая зубами от обиды. А тот, видя свою безнаказанность, начал еще и подразнивать его! Пацан то и дело останавливался и, обернувшись к нему, с самодовольной рожей вертел шапкой над своей головой.

Это, конечно же, придавало новый импульс, или как говорят спортсмены, «мотивировало» к борьбе. Новый отчаянный рывок… и пацан опять уходил от него.

Позор! Это был позор, которого, к счастью, никто не видел.

Таким-то вот образом, они отмахали восемь остановок, и выбежали на девятую – у завода имени Коминтерна. А это, как вы помните, уже перед самым мостом.

Оставалась последняя, десятая остановка – и тогда бегуны замкнут круг, дойдя до исходной точки.

Не знаю, как у вас, а нас в Херсоне коммунальные службы работают спустя рукава. И пожаловаться на них нынче некому.

Я уже говорил Вам, кажется, что 22 декабря 2017 года в Херсоне стоял лютый мороз – зашкаливало за 9 градусов! Естественно, лужи и подтаявший снег подмерзли. А оперативно подсыпать песочком все сколькие места коммунальщики так и не удосужились. И потому-то Пивоваров, добежав уже до середины подъема на мост, вдруг поскользнулся, несмотря даже на свои ботинки с толстой ребристой подошвой и растянулся на тротуаре. Он сильно ушиб колено, однако костей не повредил. Несокрушимый дух олимпийского чемпиона заставил его встать на ноги, превозмогая боль в колене. И в этот миг – уж поверьте мне – на него стоило поглядеть: пуговицы на его пальто были расстегнуты, волосы растрепаны, и весь он имел какой-то расхристанный вид.

– Стой! Стой! – заорал Пивоваров, простирая руки к мальчишке, который уже выскочил на самый конец подъема.

Рыжая пантера остановилась и обернулась.

– Черт с ней, с этой шапкой! – закричал Валерий Сергеевич. – Приходи завтра в школу спортивного мастерства! Спросишь там Пивоварова, тебе всякий укажет! Слышишь? Обязательно приходи! Я сделаю из тебя олимпийского чемпиона!

– Ага! – крикнул мальчишка. – Так я тебе и поверил! Нашел дурака!

Он помахал ему шапкой на прощанье, повернулся спиной и скрылся из виду.

Теперь остается закончить этот рассказ.

Водители троллейбусов в Херсоне бывают всякие – и, коли правду сказать, попадаются даже и негодяи. Завидят, положим, как к троллейбусу спешит какая-то бабушка, или дедок – так и нарочно захлопнут дверь перед самым их носом. Мол, а какой с них толк? Так и норовят, со своими пенсионными удостоверениями, проехать задаром, как будто они работники МВД или прокуратуры. Однако же тот водитель, что стоял на остановке на сей раз, был человеком добрым. Уже на мосту он заметил бежавшего за троллейбусом человека и подождал его с открытой задней дверью. И, лишь когда Пивоваров, хватая ртом воздух, тяжело ввалился в салон, зарыл за ним дверь.

Троллейбус тронулся с места.

Отдышавшись чуток, Пивоваров прилип к оконному стеклу.

В декабрьских сумерках он увидел Рыжую Пантеру. Держа в руке его шапку, мальчишка шел мимо автозаправки – в сторону Забалки.

Жили-были в одной военной части два друга, не разлей-вода, из славного града Рязани – Николай Козырев и Владимир Попов. Оба – рослые крепыши, курносые и шебутные, имели высокий статус стариков, но погоны друзей все еще сохраняли свою девственную чистоту, хотя многие из их призыва уже давно щеголяли с лычками сержантов, а то даже и старших сержантов.

Но друзья не стремились к суетной мирской славе, не пытались выслужиться перед своими командирами, и особого рвения к несению военной службы не выказывали.

Начальствовал над ними весьма неприятный тип: старшина Мамухин – человек совершенно ничтожный, глупый и мстительный. В узких солдатских кругах поговаривали, будто бы он состоял в родстве с болотной цаплей. Тощий, на длинных сухих ногах, с личиком маленьким, как кулачок, мятым и рябым, потемневшим от злоупотребления алкоголем, он и впрямь чем-то смахивал на эту болотную птицу.

Заметим, кстати уже, и о рядовом Лиманском, слава о котором гремела на весь наш полк. С виду парень не бросок: невысок, темнолиц, с орлиным носом, узкими плечами и широкими, как у женщины, бедрами. Однако детородный орган имел колоссальных размеров, и когда солдат водили в баню, все спешили поглазеть на это восьмое чудо света, которому мог бы позавидовать и племенной жеребец.

Как-то выстроил старшина Мамухин новобранцев в казарме, и давай расхаживать перед строем, важно заложив руки за спину, как это обыкновенно проделывал командир нашего полка полковник Ротонос. Взгляд его упал на какого-то нерадивого солдата. Стоит, словно беременная баба на приеме у гинеколога. Сапоги не чищены, между пузом и ремнем кулак просунуть можно.

– Фамилия! – гаркнул Мамухин, останавливаясь перед солдатом и гневно сверкая глазами.

Солдат от испуга начал заикаться:

– Рядовой О… О… Ол-ливер Кр… Кр… Кр…

– Ну?

– Ол-ливер Кромвель.

– Ну, погоди, Кромвель, – зловеще процедил Мамухин. – Ты у меня еще попашешь… Я тебе сделаю!

В строю засмеялись. Причину солдатского веселья Мамухин понять не сумел, но чуть позднее обнаружил, что фамилии, названной этим солдатом, в списочном составе роты не значится. Он учинил солдату допрос:

– Так как твоя фамилия?

– Попов.

– А почему же ты назвался этим… как его…

– Кромвелем?

– Так точно.

– Так это же девичья фамилия моей матери, – охотно пояснил Попов, простодушно мигая васильковыми глазами. – А когда она выходила замуж вторично, то взяла фамилию второго мужа: Генералов. И стала носить двойную фамилию: Анастасия П..петровна Кр… Кромвель-Генералова. Я с этими фамилиями, т-товарищ ст.. ста-аршина, уже совсем запутался. И, когда с-сильно волнуюсь, говорю первую, к-к-оторая приходит на ум.

Старшина уже хотел, было удовлетвориться этим странным объяснением, но в строю снова захихикали. Он обвел ледяным взором солдат. Многие из них так и не успели стереть со своих лиц довольных ухмылок. Мамухин вперил грозный взгляд в солдата, запутавшегося в своих фамилиях.

– Надеюсь, твоя мать больше замуж не выходила?

– Ввы… ходила… – сказал Попов. – За этого, как его… За Ги… За Ги… За Ги де Моп… пассана.

Теперь среди новобранцев царило уже буйное ликование. Рядовой Лиманский, задрав лицо вверх, хохотал столь заразительно, что на его глазах выступили слезы.

Старшина Мамухин помрачнел, как очко в сортире.

– Рядовой Лиманский!

– Я!

– Один наряд вне очереди!

– За что?

– Рядовой Попов!

– Н-ну, я-а…

– Головка от… керогаза… Один наряд вне очереди!

Служба в Советской Армии, известное дело, не сахар с печеньем. За день вымотаешься так, что не успеешь голову до подушки донести – и вот ты уже спишь мертвым сном, как будто заколдованная злым чародеем принцесса. Кажется, и пяти минут еще не прошло – а уже слышится зычный голос дневального:

– Рота подъем!

И снова начинается день, исполненный тягот армейской службы.

Иное дело воскресенье. Коль ты не в наряде – можно отдохнуть, сыграть в шахматы в ленинской комнате, и даже вздремнуть после обеда. Воскресный день пролетает, как пуля у виска. И глазом не успел мигнуть – приходит время отбоя…

В просторные окна заглядывает бледнолицая луна. Казарма погружена в полумрак ночи. У входа, над тумбочкой дневального, теплится багровый огонек, словно всевидящее око старшины Мамухина после очередного перепоя. В его неверном свете можно различить темные массивы панцирных коек. Они составлены парами, спинками друг к другу, и тянутся рядами по обе стороны длиннющего прохода, теряясь в недрах казармы. С левой руки находятся койки солдат первой роты, а с правой руки – второй.

Процесс засыпания по выходным дням протекает не столь стремительно, как в будни. Солдаты подолгу ворочаются, перекликаются… Вот из груди какого-то старослужащего вояки вырывается тоскливый глас:

– Эх, ма-а!

Смысл его понятен каждому. В развернутом виде эти слова могли бы прозвучать приблизительно так: и когда же, наконец, наступит край этой собачьей службы? Когда же воссияет, братцы, светлый день вожделенного дембеля?! Ух, и оторвусь же я тогда по полной! Да так, что всем чертям жарко станет!

Настроение у солдатской массы меланхолическое. И это лишний раз подтверждает справедливость точки зрения командования в лице полковника Ротоноса: чтобы солдат не впадал в меланхолию, его необходимо загрузить каким-нибудь делом. Строевой подготовкой, например. Либо копанием траншей, собиранием окурков и опавших листьев на территории части… И тогда вся эта лирика, вредящая образцовому несению службы, испарится, как дым.

Однако как же разогнать солдатскую тоску-печаль?

Рядовой Козырев приподнимается на локте, и…

И тут я в некотором смущении. Стоит ли описывать начатую картину? Или опустить ее, вырвать из контекста рассказа – и, причем вырвать по живому?

Вырывать не хочется. Ведь тогда рассказ лишится своей армейской перчинки. Но и вставлять в него те до ужаса неприличные слова, которые должны грянуть на головы нашего бедного читателя, как гром с небес, из сотни луженых глоток в ночной тиши казармы, мне как-то, право, неловко.

И решил я сделать вот так: неприличное словцо зашифровать, а читателю дать ключ к разгадке.

Итак, обозначим непечатное слово, как это принято в математике, латинской буквой х. Добавим при этом, что словцо это – член речи мужского рода и состоит оно из трех букв. Для тех же, кто еще так и не догадался, о чем идет речь, поясним особо: это – тот самый член, с помощью которого на свет божий являются дети.

Итак, рядовой Козырев приподнимается на локте и зычно кричит:

– Первая рота на вторую…

Нависает пауза, необходимая для того, чтобы заполнить воздухом грудные клетки солдат первой роты и затем гремит:

– Х ложила!

Тишина. И в наступившей тишине – злорадный голосок Эльдара Касымбекова:

– Ну что, тяжело вам там приходится, вторая рота? Молчите, а? Придавило так, что и пикнуть не можете?

Подобные забавы на сон грядущий действуют на солдат самым умиротворяющим образом. Они свидетельствуют, кстати, заметим, и о том, что в боевой и политической подготовке личного состава, командованием части допущены явные пробелы. Пожалуй, еще недостаточно было вырыто бойцами траншей, собрано окурков, совершено марш-бросков с полной выкладкой, в противогазах и средствах химзащиты.

А ведь, в сущности своей, все эти солдаты-срочники, призванные защитить нашу родину в случае военной угрозы, в душе своей все еще дети. И сейчас им хочется, чтобы какая-нибудь добрая Арина Родионовна рассказала им на ночь страшную ужасную сказку, или же необыкновенную историю – такую, от которой кровь стынет в жилах, и сердце замирает от страха.

Эльдар Касымбеков говорит:

– Эй, поп, а поп! А расскажи-ка нам, как ты ходил на блядки к жене офицера?

– Так я ж уже рассказывал,– лениво басит Попов.

– Ничего… Трави еще, а мы послушаем.

Попов начинает свое повествование:

– В общем, дело было так… Пошел я в увольнение на танцы…

– А в прошлый раз ты говорил, что в самоволку, – поправляет его Эльдар.

– Какая, на хрен, разница! Не суть важно. Так вот, подгребаю я, братцы, к «Дому офицеров», и тут ко мне подваливает какая-то дамочка в шляпке и говорит: «Послушай, солдатик, хочешь поиметь шикарную женщину?» Я козыряю ей: «Так точно!» – «Ну, тогда пошли со мной».

Вот и двинулся я за этой цыпочкой. Водила она меня, водила какими-то козлиными тропами, и, наконец, привела в какой-то переулок. Подходим мы к одной хатынке. Она мне и говорит: «Погоди, я сейчас пойду, все там подготовлю, а потом тебя позову». Не успел я сигарету выкурить, гляжу, выходит. Ну, все, говорит, можешь идти. Но только, мол, с одним условием: ты не должен видеть ее лица. Потому как она – жена одного офицера. И ей неприятности ни к чему. Так что как зайдешь в комнату, иди, не зажигая свет к ее кровати, и там тебя уже ждет твой мохнатый сюрприз.

Рассказчик умолк, очевидно, погрузившись в приятные воспоминания.

– Ну, и? – подает голос Эльдар Касымбеков. – Что дальше?

– А дальше отпорол я ее, братцы, по первому разряду, и вышел на улицу. А эта сводница все еще возле хаты торчит. Я спрашиваю у нее: «А можно, я в следующее увольнение опять приду?» Приходи, говорит, конечно. Но только смотри, ни спичек, ни зажигалки с собой не бери. Мол, эта женщина инкогнито сохранить хочет.

Солдатская масса слушает эту басню, развесив свои ветвистые уши: приближается страшная развязка.

– Короче говоря, пошел я на следующий раз к этой таинственной незнакомке, – живописует Попов. – И захотелось мне на эту красотку поглядеть. Вот пришел я к ней, разделся в темноте, а сам потихоньку коробок спичек из кармана достаю, и кладу его у изголовья кровати рядом с подушкой. Затем отодрал ее, как врага народа, по полной программе… и, перед тем, как с нее слазить, беру коробок… подношу его к ее лицу… достаю спичку, и… и…

Публика замирает.

– …и чирк! А у нее… собачья морда!

В один из воскресных дней, около трех часов пополудни этот самый баламут Попов и его дружбан Козырев фланировали по казарме, словно по Бродвею. Козырев был в мексиканском сомбреро, кирзовых сапогах и кумачовых плавках. Он играл на семиструнной гитаре и пел:

Пишу тебе, сыночек мой Сережа,
Как стосковалась по тебе, сыночек мой.
Ты пишешь мне, что ты скучаешь тоже,
И в сентябре воротишься домой. 

Попов вторил ему могучим напевным голосом и, причем, без всяких признаков заикания:

Ты пишешь мне, что ты по горло занят.
А лагерь выглядит унылым и пустым.
А как у нас, на родине, в Рязани,
Вишневый сад расцвел, что белый дым. 

Оба приятеля – в стельку пьяные. Где они так нарезались, и откуда у Козырева взялись неуставные плавки красного цвета и мексиканское сомбреро, никто понятия не имел. Потом друзья куда-то исчезли, но через некоторое время Попов объявился снова, уже один, без своего собутыльника. Он шел, двигаясь по проходу зигзагами, уронив голову на грудь и расставив руки, как крабовые клешни, пока не уперся лбом во что-то мягкое, по ощущениям, весьма похожее на чей-то живот. Он поднял голову. Перед ним стоял дежурный по части старший лейтенант Боровик.

А теперь нарисуем финальную сцену этого рассказа.

Ленинская комната. На дальней стене – образа двух Ильичей: Брежнего и Ленина. Под ликами вождей, за канцелярским столом, восседает заместитель командира по политической части подполковник Туманов – дебелый, красномордый офицер, с сонными карими глазами. Перед ним сидят на стульях солдаты первой и второй рот. В нейтральной полосе, между солдатской массой и подполковником Тумановым стоит, с видом кающегося грешника, рядовой Попов.

Подполковник Туманов, постукивая кулаком по столу, выстреливает стандартными фразами.

Суть его речи проста, как дверь в сортире.

Североатлантический альянс постоянно наращивает свою мощь. Он усиливает свою армию все новыми и новыми видами вооружений. Международная обстановка раскалена до предела! Поэтому мы должны крепить свою бдительность, всемерно повышать боеготовность нашей Советской Армии, быть надежным щитом от посягательств любого агрессора. Высокая выучка, железная дисциплина…

Расстреляв, таким образом, весь запас слов, замполит вставляет в автомат своего красноречия, новый рожок:

– А как у нас обстоят дела с дисциплиной? Хреново, братцы! Очень хреново у нас обстоят дела с дисциплиной! Распустили Вы, старшина Мамухин, свой личный состав! Под самым вашим носом процветает махровым цветом пьянство и разгильдяйство. И, как я теперь начинаю подозревать, происходят самовольные отлучки из расположения части! Рядовой Попов!

– Я.

– Объясните-ка нам, будьте любезны, как это вы сумели докатиться до жизни такой?

Поскольку вопрос замполита носит риторический характер и не требует ответа, Попов отмалчивается. Это позволяет подполковнику Туманову в полной мере проявить себя в качестве блестящего витии. Время от времени, он использует фигуру красноречия, известную еще со времен Демосфена и Цицерона: задает очень острые вопросы – и сам же дает на них блистательные и исчерпывающие ответы. Что загрустившего Попова вполне устраивает, поскольку избавляет его от необходимости давать какие либо пояснения.

Наконец, расстреляв все свои словеса, подполковник Туманов обращается к солдатской массе:

– Кто-нибудь хочет высказаться по данному вопросу? – он обводит внимательным взглядом аудиторию, постукивая кулаком по столу. – Ну, активней, товарищи солдаты, активней!

Из гущи солдатских масс тянется чья-то рука:

– Разрешите, товарищ подполковник?

– Пожалуйста. Прошу вас.

Поднимается рядовой Козырев. Он оправляет на себе гимнастерку и устремляет на своего приятеля инквизиторский взгляд:

– Ну, что лицо прячешь, а? Небось, стыдно своим товарищам в глаза посмотреть? Подвел всех нас – и весь личный состав, и наших командиров…

Он выдерживает театральную паузу…

– Ты знаешь, а я ведь уже давно к тебе присматриваюсь… И вот что я тебе скажу: службу ты несешь, спустя рукава, к боевой и политической подготовке относишься с прохладцей. А если завтра война? Кто родину защищать будет?

Рядовой Попов хмурится и очень, очень тяжко вздыхает. Взор его прикован к своим сапогам.

– Ну, что молчишь, как красна девица на выданье? – напирает активный товарищ. – Нашкодил – так отвечай!

Замполит очень приятно удивлен: нашелся, все-таки, среди бойцов по-настоящему принципиальный солдат! Между тем Козырев, к удовольствию публики, продолжает свое театральное представление:

– Ты где спиртное взял, а? На территории части его не продают… Ну, положа руку на сердце, признавайся: ходил в самовольную отлучку?

Попов мотает головой:

– Н-нет.

– А где же ты его тогда достал? Дед Мороз со Снегурочкой принесли?

Попов бросает на своего собутыльника хмурый взгляд и потупляет очи.

– Ну? Так откуда у тебя взялось спиртное? Отвечай! – напирает приятель. – Не под забором же ты его нашел?

– Да-а.

– Что «да-а?»

– На… на… нашел под… под… за… за.. а… бором.

Козырев ухмыляется:

– И как же тебе это удалось?

– Ну-у… Во… во-общем, по… пошел я в на… в на… а на-аряд по кухне, – начинает сочинять свою сказочку его друг. – Па… па… па-дхожу к за… к за-а…бору.

– Зачем?

– О… о… от-лить за… за-хотел.

– Ну – и?

– Гляжу, а… а там что-то бле-блестит. Я на… нагибаюсь… а… а это бу… бутылка ви… ви… ви-на…

– И откуда же она там взялась?

– Не… не знаю… Мо… может быть, при-припрятал кто-то, и… или… о… обронил, когда… когда пе… пе… пе… репрыгивал че… через за… за-абор…

– Допустим, – ведет следствие его друг. – И что же ты сделал с этой бутылкой?

– Вы… выпил

– С кем?

Попов поднимет вверх указательный перст:

– О… о… один.

– Ой, ли! – приятель упирает кулаки в бока и с сомнением качает головой. – А мне кажется, что у тебя были дружки! Как их фамилии? Говори!

– Так я ж… Так я ж и го… и говорю… я пи… я пи… я пил один.

– Не верю! – восклицает Козырев, театрально поднимая руки. – Вот и хотел бы – да не верю! Ну, признавайся, с кем ты распивал вино?

Попов поднимает на приятеля очень недобрый взгляд и цедит сквозь зубы:

– Хо-хорош уже, Станиславский…

– А, по-моему, – вступает в диалог подполковник Туманов, – рядовой Станиславский очень правильно ставит вопрос: с кем вы распивали спиртные напитки?

Попов очень внимательно рассматривает свои сапоги. Затем медленно поднимает взгляд на подполковника Туманова. Он складывает на груди руки, аки божий херувим, простодушно мигая васильковыми глазами…

– То… то… товарищ за-ам… за-ам… полит… – Попов прикладывает троеперстие ко лбу и осеняет себя крестным знамением. – Вот вам по… погонами своими кля… клянусь: я пи… я пил о… о… один!

Мораль сей басни такова: сам погибай – а товарища выручай!

Стоял чудесный теплый вечер, и Вася Ломакин со своими приятелями-однокурсниками пошел на танцы.

Уже цвели акации, и в благоуханном воздухе была растворена нежная истома весны. День таял, и солнце закатывалось за крыши домов – опускались сумерки.

На душе у наших друзей было светло, чисто и празднично. Ибо в молодости, когда ты силен, ловок и красив, каждый день являет собой праздник, а будущее кажется прекрасным и безоблачным.

По пути молодые люди заглянули в винный погребок по улице Рабочей. Вышли они оттуда с раскрасневшимися рожицами – праздник продолжался! 

А потом друзья плыли, в потоке гуляющей молодежи, словно в море корабли, по улице графа Суворова, не забывая при этом поглядывать на хорошеньких девушек. Достигнув конца улицы, они пересекли проспект адмирала Ушакова, упруго и легко взошли по гранитным ступеням в лепные ворота парка, носившего имя вождя мирового пролетариата – Владимира Ильича Ленина и, пройдя по его тенистой аллее метров двести, пришли к летней танцплощадке.

На бетонном пяточке, обнесенном пико-образной оградой, уже отплясывал народ. Друзья купили билеты в кассе и суверенной походкой завсегдатаев вошли в «Клетку». (Ибо так на местном  наречии называлось сие место отдыха советских граждан – студентов и рабочей молодежи).

Но здесь нам следует остановиться и сказать несколько слов о приятелях Васи Ломакина.  Их было трое.  Во-первых, Юра Король – спортивного вида, подтянутый и мускулистый парень с длинными, как у битлов, волосами и проникновенным магнетическим взором, способным растопить лед даже в сердце Снежной Королевы. Он очень хорошо исполнял  всякие дворовые песенки, аккомпанируя себе на семиструнной гитаре и, обладая живым темпераментом, частенько попадал во всякие удивительные истории. Затем – Жора Янсон, длинный, почти всегда прихихикивающий и мигающий искрящимися глазенками. Волосы у него были вьющиеся, как у Сергея Есенина, а лицо – с затаенной хитринкой. Это был самый неистощимый выдумщик из всей компании, и от него можно было ожидать каких угодно каверз. И, наконец, Даня Белоконь – худощавый, с продолговатой, как у пришельца из иных миров, тыквой-головой – разве что антенн на макушке не хватало. С первого взгляда он производил впечатление увальня – тюфяк тюфяком, но именно в нем-то как раз и таились самые блестящие актерские таланты.

Итак, друзья вошли к Клетку и расположились неподалеку от эстрады. Осмотрелись. На небольшом пространстве было собрано великое множество таких девушек, что «Хоч скачи у воду», как поется в одной популярной песенке. И все они пришли сюда отнюдь не для того, чтобы в шахматы поиграть.

Вася приметил одну миловидную девчушку с красивыми ножками (а на ножки он обращал внимание в первую очередь) и пригласил ее на танец.

Звучала плавная музыка, и певец пел нежную песенку. Девушка льнула к Васе в цветном полумраке, и он ощущал своей грудью ее теплое упругое тело, и дыхание его теснилось, и кровь гулко стучала в висках.

После этого танца он пригласил ее еще разок, а потом – снова. И во время этого танца он, наклонившись к ее ушку, шепнул:

– А как вас зовут?

Она вскинула на него свои ясные очи и с прелестной улыбкой сказала:

– Таня. А вас?

– Вася, – сказал он. И зачем-то брякнул ни к селу, ни к городу: – Очень приятно.

Ей, очевидно, было тоже очень приятно, ибо она радостно вздохнула и как-то по-матерински нежно улыбнулась.

И тут появились эти клоуны – Юрка Король и Жорик Янсон.

– Привет, Петя,– сказал Король, дружески хлопая Васю по плечу.

Вася хлопнул глазами и ничего не ответил.

– А я думаю, и куда это наш Петя подевался,– раскидывая руки и радостно мигая лакированными глазенками, произнес Янсон. – А он, оказывается, вот где окопался!

– Да пошли вы… – сказал Вася. ­

– Так вы Петя? – спросила его Таня с робкой улыбкой.

– Нет, я Вася, – сказал Вася.

– Вася? Какой Вася? – загудел Король своим сочным баритоном, способным растопить лед даже в сердце снежной королевы. – Что ты нам тут пургу гонишь?

– Опять зашифровался, а? – заулыбался Янсон, мигая глазенками. – Ну, ты и Штирлиц у нас, однако!

– Не слушай их, Таня, – сказал Вася. ­– Я с этими обормотами учусь в одной группе, вот они и решили поприкалываться.

– Так вы Вася? Или Петя? – уточнила Таня.

– Вася, конечно!

Янсон, не сдержав бурливших в нем эмоций, хлопнул себя рукой по бедру.

– Да какой же ты Вася? Какой же ты Вася, если ты – Петя?

Он полез в задний кармашек брюк, извлек из него маленькое зеркальце и поставил его перед Васиным лицом:

– Ну, видишь? – убеждал он его, хлопая ресницами. – Какой же ты Вася? Ведь ты же – вылитый Петя! Один к одному!

– Очень умно, да? – сказал Вася. – Прямо верх остроумия!

– Ладно,– сказал Янсон. – Раз ты продолжаешь упираться, как баран в новые ворота – сейчас я тебе докажу. Сейчас, погоди…

Он обернулся, поднял голову и поискал кого-то взглядом в толпе. Затем помахал рукой:

– Эй, Даня! Иди сюда!

Это, конечно же, тоже было элементом игры, частью заранее продуманной клоунады.

Даня приставил руку к груди и вопрошающе мотнул головой.

– Иди сюда, к нам! – крикнул ему Янсон. ­

Третий бутафор стал не спеша пробираться к друзьям, всем своим видом демонстрируя полное непонимание того, зачем он вдруг понадобился.

– Ну? Что такое? – спросил Даня, подойдя к баламутам.

Физиономия его вытянулась, и вся его нескладная долговязая фигура являла собою как бы оживший вопросительный знак.

– Скажи-ка нам,  Даня, – сказал Жора Янсон таинственным тоном, нацеливая палец в Васину грудь. ­– Кто это?

Даня мастерски изобразил недоумение на своем длинном глуповатом лице.

– Не понял…

– Ну, кто это такой? – заострил свой вопрос Жора.

– Как кто? – Даня сдвинул плечами. – Петя, кто же еще? Ты что, сам не видишь, что ли?

– Что и требовалось доказать,– подвел черту Жора Янсон.

– Да… – заметил Вася, качая головой. – Я вижу, лавры Вицина, Никулина и Моргунова не дают вам покоя…

Даня нахмурил лоб и поскреб за ухом, словно пытался разгадать какой-то кроссворд. Он спросил:

– А в чем дело, парни? Я что-то никак не могу въехать?

– Ну, ты же знаешь этого Казанову,– пояснил ему Король. – Вечно он девушкам лапшу на уши вешает. То он, видите ли, Витя, то Сережа, то Рома. А сейчас решил Васей заделаться. Но мы его на чистую воду вывели! Да, Таня?

– В общем, Штирлиц в тылу врага! – подытожил  Янсон. – Но теперь, братуха, твоя карта бита!

Помолов еще немного языками, пустомели удалились. Но, видимо, они все-таки заронили  семена сомнений в Таниной душе. Ибо позже, когда он провожал ее после танцев домой, и они шли по полутемной улочке, она спросила.

– Скажите, так кто же вы все-таки такой на самом деле? Вася, или Петя?

– Вася,–  сказал он, но в его голосе уже не было прежней уверенности. 

­– А мне почему-то кажется, что вы Петя,– задумчиво проронила Таня.

– Почему?

– Ну, не знаю…  Но мне кажется, что Петя вам как-то больше подходит.

– Ну, хорошо,– согласился с ней Вася. – Петя – так Петя. Пускай я буду Петя. 

Они пришли к ее общежитию. Стояла чудесная ночь, и им было очень хорошо вместе. Там, у подъезда, она позволила ему себя поцеловать, и сладкий вкус ее ласковых губ, казалось, проник в самое его сердце.

Расставаться не хотелось. Но общежитие закрывалось, и надо было расходиться, и он назначил ей свидание на следующий день.

– До завтра, Таня,– сказал он.

– До завтра, Петя, – ответила она, нежно улыбаясь.

Девушка вспорхнула по ступенькам в вестибюль подъезда, обернулась, махнула ему на прощанье рукой и скрылась за дверью.

Было за полночь. Последний троллейбус ушел, и ему ничего не оставалось, как топать в другой конец города пешком. Ровно пятьдесят пять минут ушло на то, чтобы он добрался до дома, и это при том, что он двигался с крейсерской скоростью.  

А дома его  ждала засада… 

Осторожно, очень осторожно он приоткрыл дверь и, как кот на мягких лапках, переступил порог своего жилища. Он вобрал голову в плечи, и… Вспыхнул свет. Перед ним стояла мама. Она была вооружена и очень опасна.

– А! Явился! – вскричала мама, потрясая веником. – Ах ты, Ирод окаянный! Ты посмотри, который уже час!

Он взглянул на настенные часы. Было четверть второго.

– Ну? И где это тебя до сих пор носит? – нападала мама. ­– Я тут уже вся извелась, вся на нервах сижу, как на дрожжах, не знаю, что и подумать! Совсем, совсем ты не жалеешь меня, Вася!

Сын с удивлением воззрился на мать:

– Какой Вася? Какой Вася? Ты что, не видишь, что я – Петя?

Они ехали девяносто седьмые сутки, но ему казалось, будто он провел в этой секции всю свою жизнь. Будто он родился в этой ненавистной, железной коробке и обречен провести в ней остаток дней.

Бог ты мой, и чего бы, кажется, не сделал он, чтобы вырваться, наконец, из этого проклятого вагона! И никогда, никогда не видеть больше этой гадкой красной рожи!

Наверное, многое можно снести. Многому можно найти оправдание. Но эта мерзкая рожа не имеет права на существование. Терпеть ее – свыше его сил!

Нет, он не выдержит. Он что-нибудь сделает. Точно сделает! Возьмет молоток, и ударит его по макушке – по самому темечку!

А, интересно, сколько сейчас дают за убийство? Лет десять, наверное? Или больше? Но должны же они учесть, что он – «поехал крышей?»

А, может быть, его засадят в психушку?

Стоп стоп! Что за идиотские мысли? Так и впрямь недолго «поехать». Ну его… Спать, спать…

Ноги тяжелеют… тело расслабляется… Я засыпаю, засыпаю… И ляд с ним! Вот возьму, и трахну его молотком по кумполу! В психушке люди тоже живут! А потом порублю тело топором и разбросаю по дороге. Пусть докажут! Мотива не было! Свидетелей нет! Скажу – спрыгнул на полустанке за сигаретами, и был таков!

Нет… Так дело не пойдет. В секции рубить нельзя – останутся следы крови. Тоньше надо действовать, тоньше! Напоить – и вытолкнуть на ходу из вагона! Так будет надежней… А то, поди знай, что он замышляет. Лежит – и молчит, как тюлень на льдине. Тут дело такое: или я его, или он меня. Третьего не дано.

Резкий рывок — и удар жесткой волной прокатился с головы в хвост поезда, ужалил механика в самое сердце. И снова – монотонно-равнодушное: тук, тук, тук.. бук, бук, бук… Рывок! Удар! Тук, тук, тук… бук, бук, бук… Рывок…

Поезд летит в ночи, как стрела. Хвост болтает, трясет и дергает, выматывая душу. Боже, неужели эта пытка никогда не кончится?

Рэф¹ лежит лицом к хвосту вагона. За стеной злобно лязгает гармонь автосцепки, под головой грохочет колесо с чудовищным ползуном².

В кубрике душно.

ВНР³ – на соседней полке. В слабом свете софита проступает его крупный, как бы залитый багровым пламенем лоб, изрезанный сетью глубоких морщин. С висков хаотично раскиданы жидкие слипшиеся волосы, между ними блестит рябая выпуклая плешь. Толстые линзы очков на коротком мясистом носу скрывают выражение глаз, но и без того ясно, что в них нет, и не может быть ничего приятного.

Механик пытается уснуть. Он лежит не шевелясь. Тук, тук, тук… бук, бук, бук… Ха-ха-ха! Да-да-да! А-а! У-у! Не выдержу-у!

В груди – раздражающая пустота. В голове клубятся клочки ускользающих мыслей, в ней бродят какие-то посторонние типы, посмеиваются, нашептывают бессмыслен­ные фразы:

– Да, плохо твое дело, парень…

– Послушай, а почему бы тебе не застрелиться?

– Пистолета у него нет.

– Ну, тогда пусть повесится.

– О! Это идея! Повесься, слышь?

– А перед этим кокни ВНРа.

Что они там бормочут, эти типы? Ходят прямо в голове, как у себя дома…

А кто это заклеил ему глаза, накинул на голову одеяло? Тут же нечем дышать!

Он задыхается! Он умирает!

Как хочется жить! Рэф пытается разлепить заклеенные кем-то глаза – и не может. Он напрягает последние силы… Ну, слава Богу!

Он лежит на полке. В тамбуре привычно гудит котел отопления. На потолке пляшут багровые отсветы пламени. За окном – ночь.

Рэф встает с лежбища и подходит к окну. Он прижимается лбом к холодному стеклу. На молочно-кофейном фоне неба отчетливо проступают контуры леса.

Куда мчит его поезд в этой холодной заснеженной ночи? И когда же, наконец, будет остановка?

Поезд движется по широкой дуге, подобно гигантской змее. Яркие прожектора локомотива выхватывают из черноты блестящие рельсы, сужающиеся впереди. Под ногами Рэфа качаются полы вагона, в оконные щели дуют острые, как лезвия бритвы, струи холодного воздуха.

Дорога забирает вверх и, описав петлю, идет под уклон. Мелькают какие-то строения, фонари, горят кошачьи глаза семафора.

Поезд замедляет ход. Что это за станция? Вагон накренило, проплыло покосившееся здание вокзала. Состав обогнул его и – вот чудеса! – оказался на городской площади.

Теперь он движется по улице, словно трамвай. По тротуару расхаживают люди в тулупах. Какой удивительный город! Он почему-то кажется ему таким родным!

Рэф взволнованно выходит в тамбур и закуривает. Он открывает дверь, спускается на подножку и соскакивает на тротуар.

Дивный, дивный город… Ему кажется, что когда-то он уже здесь жил. Просто заблукал на белом свете, а теперь вернулся в отчий дом.

Возле одного из зданий Рэф замедляет шаги.

Что же заставляет его остановиться именно у этого дома? И почему он без всяких колебаний входит в этот подъезд?

Стены размалеваны непристойными рисунками, изгажены сажей и гадкими стишками… По скрипучим ступеням лестницы Рэф поднимается на второй этаж. Он останавливается у двери. Под мышкой у него — картонная коробка. Рэф нажимает на кнопку звонка. Дверь открывается. На пороге стоит жена.

– Томочка, милая, здравствуй… – нежно говорит Рэф. – Ты мне рада?

– Нет.

Ее слова отзываются в его сердце острой болью. Из приоткрытой двери льется тихая музыка, и в глубине комнаты Рэф замечает диван, на котором лежит усатый мужчина в пижаме.

– Тома, я люблю тебя!

На ее губах выдавливается презрительная улыбка:

– А я тебя – нет.

Где он? Что это за мир? И почему его жена живет с каким-то усачом?

Она победно улыбается, открыто радуясь его мученью.

– Но… как же так? – лепечет Рэф. – Ведь мы с тобой прожили столько лет! Томочка, неужели все это ничего не значит?

– Да. Ничего не значит, — холодно отвечает жена. – Что было – то сплыло. Теперь я нашла себе другого мужчину.

Каким ледяным холодом веет от ее лица!

– Тома, позови сына.

– Нет.

– Но почему? Почему?

– Ему и без тебя хорошо. Теперь у Миши другой отец. Ты ему больше не нужен.

– Я понял так, что я здесь вообще никому не нужен! – обиженно говорит Рэф.

– Ты правильно понял, – отвечает ему жена с презрительной улыбкой. – Хотя, сколько я тебя помню, ты никогда не отличался особой сообразительностью.

Качаются полы. Слышен перестук колес.

– Но я хочу видеть сына! Ты не можешь запретить мне видеться с моим сыном! Вот, смотри, – Рэф суетливо распаковывает пакет, – посмотри, Томочка, милая, какой чудесный электропоезд я ему принес!

– Можешь сам кататься на своем электропоезде, – гадко усмехается Томочка.

Сипло гудит гудок. Жена захлопывает дверь перед его носом. Удушливая волна гнева заливает Рэфа.

– Ты гадина! — кричит Рэф у закрытой двери. – Гадина! У тебя нет сердца!

Что-то лопается в его груди, подобно гранате, и разлетается на тысячи осколков. Рэф судорожно вздрагивает и открывает глаза.

Мощный удар сотряс вагон. С верхней полки с шумом сыплются газеты. Подобно пружине, спущенной с тормозов, Рэф вскакивает на ноги.

Луна безмолвно скользит за секцией в заснеженной ночи. Рэф обалдело стоит в узком, размытом темно-багровом свечением кубрике, расставив босые ноги и яростно сжав кулаки.

А поезд привычно выстукивает свою нескончаемую песнь: тук, тук, тук… бук, бук, бук… тук, тук, тук… бук, бук, бук…

С диким воем, механик кидается к дверному косяку и, остервенело рыча, рвет ручку стоп-крана вниз. Тугая струя воздуха с шумом врывается в кубрик. Поезд, высекая искры колесами, тормозит.

Рэф бросается к окну и, рыкая, как раненный зверь, резко дергает книзу оконную раму. Высунувшись из окна в холодную мглу ночи, он истерически вопит: «А-а! Царя, министра, машиниста…»

В голове мутится. Привалившись к пыльной занавеске, он царапает ногтями грудь и жалобно скулит:

– Суки! Суки вы все! Гады! Свиньи! Мамочка! Ох, мамочка… не выдер-жу-у! Брошусь… Брошусь под коле­са… Не могу-у! Больше не могу-у!

А начальничек знай лежит себе на полке, как тюлень на льдине. Интересно, какие мысли вертятся под его черепком?

Вдоль состава уже топает помощник машиниста с фонарем. Рэф захлопывает окно и возвращается на место. Он усаживается на полку, обхватив руками голову и упе­рев локти в колени.

В груди что-то тихо звякнуло. Кто-то сжал в кулаке сердце и потянул, потянул… Зашелестели тихие голоса…

«Да… наверное, брат ты мой, тебе все-таки лучше удавиться…»

«Нет! Лучше застрелиться! Застрелись, слышишь!»

Рэф вонзил пальцы в виски с такой силой, что заломило голову. Неужели он сходит с ума?

Стук по обшивке вагона. Начальник встает с лежбища и, лениво подойдя к окну, опускает раму.

– Ну? Чо надо?

– Это вы сорвали стоп-кран?

– Нет.

– Точно?

– Точно.

– А почему же тогда сработали тормоза? Выходит, что тормоза сами, без всякой причина сработали? А? Странно…

– Да, странно… – нагло отвечает ВНР. – И, смотри, будете и впредь дергать состав так, словно макароны везете – тормоза опять сработают без всякой причины. Понял?

Захлопнув окно, он бесшумной тенью скользит к своему лежбищу.

Механик сидит на полке, чувствуя себя преступником. За что ему такое наказание? За какие грехи?

Легкий толчок – и состав трогается с места.

Механик взял со столика сигареты, побрел в туалет…

Он стоит возле унитаза и курит. В приоткрытое окно врывается морозный ветер, черными пятнами проплывают силуэты деревьев.

Узкое некрасивое лицо Рэфа сосредоточенно. Ветер дует ему в лоб и щеку, и он захлопывает окно.

Рэф возвращается в кубрик.

Тук, тук, тук… Бук, бук, бук… Бук, бук, бук… Тук, тук, тук…

Дорога наматывается на колеса, мелькают версты. Ночь бездонна. Механик о чем-то напряженно размышляет.

– Нет, Алик, все-таки ты не прав! – вдруг убежденным тоном произносит он, задумчиво покачивая головой.

– В чем?

– В том, что тебе все то барабану.

О чем это он? ВНР бросает на механика озадаченный взгляд.

Лицо его подчиненного, под гнетом тягостных дум, похоже на почерневшую маску.

– Ну, как же так! – удивленно восклицает механик. – Ведь она же – твоя жена! Понимаешь? Жена!  Неужели тебе и в самом деле по барабану, таскается она с кем-то в твое отсутствие, или нет?

Ах, вот он о чем! Наконец до ВНРа доходит: три дня назад, такой же глупой бессонной ночью, у них произошел совершенно пустой разговор об их женах. Пустой для него, ВНРа.

– Абсолютно, – с легким сердцем отвечает начальник. – Что ее, убудет от этого, что ли? И мне останется.

Долгое сосредоточенное раздумье… Механик упрямо мотает головой:

– Ну нет, тут я с тобой не согласен.

– Ну и дурак.

Рэф отрешенно смотрит в пол. Мысли текут очень медлен­но. Тяжкий, очень тяжкий вздох… И тихий, проникновенный вопрос:

– А почему я дурак?

– Не знаю.

Механик нервно покусывает суставы пальцев:

– Нет, ты ответь мне, пожалуйста: почему я дурак?

– Трудно сказать…

– Но ведь она же – твоя жена!

– Ну, так и что?

– Так как же ты можешь тогда так о ней говорить?

– А что тут такого? – ВНР искренне удивлен. – Вроде солидный мужик – а рассуждаешь как пацан. Это у тебя еще ветер в жопе гуляет.

Холодный ветерок лижет ступни его ног, и они начинают зябнуть. Рэф снова укладывается спать. Но ему не спится… Проклятая тряска выворачивает душу. Когда же прекратится эта пытка? Слышен жалобный стон начальника:

– А-а… а-а… (Тук, тук, тук…)

– А-а… а-а! (Бук, бук, бук… )

– Что такое? – не выдерживает механик.

– Сердце… сердце п-паймало! – с трудом шевелит отяжелевшими губами шеф. – А-а-юу… м-а-ать тво-юу… – рифмует он.

Уж не собрался ли ВНР откинуть лапти?

И через несколько секунд:

– Надо принять лекарство-о…

Туго ему, туго…

Шеф встает с лежбища и нетвердой поступью направляется к выключателю. Он включает верхний свет. Кряхтя и поста­ны­вая, идет к столику и выдвигает ящичек, прижав руку к животу, словно раненный боец.

Лицо – багрово-помидорного оттенка. На лбу и отвислых щеках, проступают бледные пятна. Слипшиеся волосы торчат, как перья из гнезда кукушки. Лысина кажется засиженной мухами.

– О-о! О-ох!

Начальник достает из ящичка горсть пожелтевших таблеток. Не прекращая постанывать, приближается к платяному шкафу. Он долго шарит в нем, присев на корточки. В его руке появляется бутылка с недопитым вином. Стакан – на своем штатном месте: в скрученном матрасе на верхней полке.

– А-а!

Это уже похоже на предсмертную агонию. Шеф кладет на язык несколько таблеток; болезненно кривясь, наполняет стакан вином и запивает их.

– О!  – он растирает грудь, – Фу-у… Вроде трошки попустило…

В бутылке еще остается немного вина и ВНР сосредоточенно смотрит на бутылку. Затем бросает косой взгляд на механика… и – сливает остатки в стакан.

– Так… Гм, гм… –  густым солидным баском произносит шеф. – Ну, тебе я не предлагаю… Тебя нельзя: ты сейчас находишься на вахте. Ну, а мне можно… даже нужно! Расширить сосуды.

Исключительно в лечебных целях, шеф допивает остатки вина и, погасив верхний свет, бредет к лежбищу. Поезд летит в ночи, как стрела. Хвост болтает, трясет и дергает, выматывая душу.

Рэфы покоится на полках – как мумии. Механику начинает казаться, что его голова растекается по подушке, вокруг него кружат неясные образы; звучат шелестящие голоса; сознание погружается в чернильную пустоту.

Внезапно вспыхивает свет. Механик, жмурясь, приподнимается на локте. ВНР стоит у окна и напряженно прислушивается.

Рэф спросонья моргает:

– Что такое?

– Тсс… – начальник подносит палец к губам и озирается с таинственным видом. Затем осторожно раздвигает занавески. По-гусиному вытянув шею, он настороженно всматривается в окно.

Механик по-прежнему лежит на боку. ВНР, пугливо отпрянув от окна, задергивает занавески. Его нижняя губа нервно подергивается.

– Ты слышал?

– Что?

Начальник возбужденно озирается:

– Тсс! Не спи, Борис, не спи!

Сурово сдвинув брови, он начинает мерить кубрик нервными шагами. А поезд мчится с курьерской скоростью в черной ночи. Наконец ВНР принимает решение и останавливается у шкафа.

– Так, Борис… Сейчас я схожу на станцию стукнуть телеграмму… А ты тут пока сваргань чего-нибудь пожевать… Поджарь картофана там, что ли…

Механик вынимает часы из-под подушки. Четвёртый час ночи!

Шеф открывает шкаф. Он одевается, повязывает галстук… Вот на нем уже и шапка, шарф, пальто… Он зашнуровывает ботинки… И – выходит из кубрика…

Лицо механика – как кремень. Глухая, раздражающая злоба, словно гадюка, начинает выползать из его груди.  Отбросив одеяло, он встает и с нехорошим чувством бредет вслед за начальником.

Алик стоит на кухне, крепко задумавшись, и курит. Наконец берет с полки, что висит над рундуком, свою красную папку и проходит мимо своего подчиненного к входной двери.

Он стоит с красной папкой под мышкой, положив руку на дверную ручку, и напряженно смотрит сквозь дверное стекло на бегущие массивы деревьев. Затаившись за котлом отопления, механик смотрит ему в спину.

– Нет, телеграмму давать не буду, – наконец решает ВНР. – Это бесполезно.

Он вновь возвращается на кухню, расстегивает пальто, жадно курит.

– Лучше позвонить…

Механик не возражает. Шеф подходит к плите и ставит ногу на металлический ящик. Он к чему-то прислушивается, снимает очки и, протерев линзы концом шарфа, снова цепляет их на нос. Он гасит окурок о плиту, берет сковороду и подносит ее к уху.    

– МПС? Алло, это МПС? – на лице Алика появляется заискивающая улыбка. – Девушка, соедините меня, пожалуйста, с МПС!

Какое-то время он неподвижно стоит со сковородой у уха – ожидает, когда соединят.

– МПС? – вдруг возбужденно восклицает Алик. – Алло, это вас беспокоит начальник секции 5-960! Скажите, пожалуйста, а когда нам вышлют смену?

Он с большим вниманием выслушивает то, что отвечают ему из сковороды, то и дело подобострастно кивая.

– А? Так! Говорите, пожалуйста, погромче, а то я вас плохо слышу. Да, да! Едем уже девяносто седьмые сутки! А? Нет! Так до сих пор и нету! А как же! Конечно, вызывали… Ага… Проверьте, пожалуйста… Так. Ясно. Ясно! Все ясно, понял! Спасибо. Большое вам спасибо.

Он осторожно кладет сковороду на плиту. Глаза его лучатся торжеством. Шеф манит к себе пальцем механика.

­ – Ш-ш… – шепчет он на ухо оцепеневшему РЭФу. – Ш-ш… Порядок! К нам едет смена! Хи-хи-хи…  

1. Рэф -механик рефрижераторной секции.

2. Ползун — стертая об рельсы при торможении часть колеса

3. ВНР — старший механик, или вагонный начальник рефрижераторной секции.

Настя сидела на диване и читала детям сказки. Ее пятилетний сын, переживая за судьбу поросят, взволнованно засунул палец в рот.

– Гриша! – прикрикнула на него мама. – Вынь палец изо рта!

Она хотела выглядеть при этом строгой, однако голос ее прозвучал чересчур мягко. Сын, как ни в чем ни бывало, продолжал посасывать палец.

– Гриша, кому я сказала! Ты что же, боишься, что серый волк хрюшек съест?

Мальчик исподлобья метнул на маму простодушный взгляд.

– Ай-яй-яй! – покачала головой Настя. – И не стыдно тебе? Такой большой парень – и трусишь? Вот как раз таких парней, что пальцы сосут, серые волки и едят.

– И нет, – надув губы, возразил сын.

– Едят, едят! – сказала мама, лукаво поблескивая карими глазами. – Они же видят, что мальчик сосет палец, и думают, что это свинка. Вот ты пососи его еще немного – и точно хрюкать начнешь. Встанешь утром и вместо «Здравствуйте» скажешь: «Хрю-хрю!»

– Хрю-хрю! – хрюкнул мальчик и залился чистым, как хрустальный колокольчик, смехом. – Мама, ты сказала: «Хрю-хрю?» Я свинка!

– И я свинка! Я тозе свинка! – тоненьким восторженным голоском пискнула Катенька.

– Хрю-хрю! Хрю-хрю! – притоптывая и визжа от удовольствия, закричал сын.

Он слез с дивана и, опустившись на колени, пополз по полу. Следом за братцем, смешно растопырив косолапые ножки, поползла и Катенька. Она уткнулась головой в теплые мамины ноги. Вдвоем дети умудрились наделать столько шума, они так хрюкали, фыркали и визжали, как будто в комнате и впрямь обитало целое стадо поросят.

Глядя на оживленные, цветущие лица детей, рассмеялась и мама. В этот момент раздалось мелодичное пение дверного звонка.

– Петя! Пойди глянь, кто там! – крикнула Настя.

В смежной комнате жалобно заныли пружины дивана.

– Петя, – удивленно сказала Настя,– ты что же, не слышишь?

– А почему именно Петя? – донесся густой ворчливый бас. – Вечно все Петя! Уже без Пети и шагу ступить нельзя!

Вновь страдальчески запели пружины, и затем в комнату вошел молодой человек с взлохмаченной головой. На нем были спортивные синие брюки; концы клетчатой рубахи с короткими рукавами схвачены у пупка узлом. В клиновидном вырезе рубахи видна могучая грудь, покрытая курчавыми волосами.

– Давай не бурчи,– сказала Настя мужу. – Ты же видишь, что я читаю детям сказки?

– А я… по-твоему, что делаю? – сказал, лениво потягиваясь и зевая, Петр. – Пироги, что ль, пеку?

Он швырнул на стол газету, с которой вошел в комнату, и незлобиво проворчал:

– Дожились! Уже и с центральной прессой ознакомиться не имеешь права? Да, сына?

Он потрепал ребенка по макушке и направился в прихожую. Через минуту раздался его радостно возбужденный голос:

– Настя! Настенька! Иди сюда!

Настя вышла в прихожую и увидела, что у порога их квартиры стоит какой-то человек. Тонкое, с мутными глазами лицо незнакомца окаймлялось рамкой длинных прилизанных волос. Одет он был в полосатые расклешенные брюки и светлую тенниску. От плеч к поясу брюк спускались тоненькие щеголеватые подтяжки.

– Ах ты, бродяга! – хохотнул Петр, похлопывая незнакомца по тонкой шее. – Хор-рош гусь, нечего сказать!

Незнакомец робко переступил с ноги на ногу. Он озирался по сторонам с таким видом, как будто опасался, нет ли рядом злой собаки. Одна рука нежданного гостя была спрятана за спину, другой же он озабоченно скреб по стыдливо опущенной голове.

– Нет, вы только взгляните на этого карася! – радостно рассмеялся Петр. – Настя, знаешь, кто это? Это же Керя!

Жена, однако, не проявила бурной радости при этом известии. Петр церемонно отступил шаг назад:

– Честь имею представить: мой школьный товарищ, папа Шульц! Он же, Серега Кенарев, для друзей просто Керя. Ныне – дальневосточный волк, мужественный покоритель дикой тайги, можно даже сказать, Дерсу Узала нашего времени.

Осыпаемый столь лестными комплиментами, покоритель тайги сопел носом и глухо покашливал. Настя с вежливой улыбкой протянула гостю руку:

– Очень приятно.

«Покоритель тайги» несмело пожал ее узкую теплую ладонь.

– Моя многоуважаемая супруга! – воскликнул Петр, скрепляя их рукопожатие блистательной белозубой улыбкой. – Настасья Федоровна Воробьева, мать двоих детей, с-самая очаровательная женщина на свете!

– Ну, ты, подлиза,– приятно зардевшись, улыбнулась Настя.

– Нет, нет! – горячо запротестовал муж,– самая оч-ча-ровательная женщина на свете! Другой такой жены ни у кого нет! Это точно! А енто – волк. Не веришь? Можешь потрогать его за холку. Да не боись, не укусит, он смирный.

Петр с улыбкой взъерошил Кере прическу.

– Ну, проходи, проходи, старина. Чтой-то ты как не родной, все никак от двери оторваться не можешь? Знаешь, не люблю я этого… Ты к кому пришел, ек-керный бабай? К другу? Или к теще на именины?

Петр потянул приятеля за локоть, и увидел в его руке какой-то предмет цилиндрической формы, завернутый в газету.

– Ну-ка, ну-ка, что это у тебя там такое? – радостно заулыбался Петр.

Он взял у Кери сверток и развернул газету. В его руке блеснула бутылка «Столичной».

– О! Енто уже мужской разговор! – воскликнул Петр, ловко подбрасывая и ловя бутылку. – А то я уж было засомневался: ты это – или не ты?

На кухне Таежный Волк продолжал затравленно озираться. Впрочем, обстановка была обыденной: кухонный гарнитур местного производства; панели стен выкрашены в салатный цвет под срез мрамора; висит несколько картин в авангардном стиле и недорогая чеканка: Иван-дурак в сафьяновых сапогах и кафтане, подпоясанном кушаком, ловит за хвост жар-птицу.

– Пр-рисаживайтесь, молодой человек! – сказал, придвигая Кере стул, хозяин дома. – Прошу-с!

Понурив голову, Волк сел на предложенный ему стул и, первым долгом, ощупал свою грудь. Петр, с сияющей улыбкой на широком открытом лице, расположился напротив друга.

– Сколько ж это мы с тобой не виделись, а? Лет шесть, наверное? Ну да, не меньше. Настенька, золотце, мы с ним больше шести лет не виделись! Представляешь? – Петр похлопал приятеля по плечу. – Эх, Сереня! Вовремя ты зашел! А то, знаешь, я уж совсем закис в этой берлоге! Настенька, солнышко,– нежный супруг хитро прищурил глаз,– там у нас, кажется, где-то были соленые огурчики? Ну, да ты сама в курсе дела…

Хозяйка захлопотала у стола. Таежный Волк стал скатывать шарики из хлебного мякиша и выстраивать их дугой на краю стола.

– А вот и огурчики, и капустка, смотри-ка! – обрадовано воскликнул Петр, увидев тарелки со снедью в руках у жены.– О, и колбаска! Живем! Жена… быть может, ты тоже присядешь с нами? Не хочешь? Ну, смотри… Так что, старик, вздрогнем? Выпьем за встречу?

Увидев, что мужчины прекрасно обходятся без нее, Настя пошла к детям.

Глава вторая
Керина одиссея

Лет этак за шесть до описанной сценки, в одном из городских сквериков сидела на лавочке разбитная компашка. Было около десяти вечера, и на улицах уже горели фонари.

Кто именно привел тогда Ирку по прозвищу Коза, за древностью лет, уже припомнить невозможно. Быть может, это был Цирик, а может быть, и Витька-дылда или кто-то еще. Да это теперь уже и не суть важно.

Итак, Керя наяривал на гитаре « Цыганочку», а захмелевшая Коза, прильнув к его плечу, голосисто пела:

А  на горе стоит сосна, 
А под сосною вишня-я… 

Через некоторое время компашка разбилась на парочки и разбрелась по укромным уголкам. Ирка-коза повисла у Кери на шее. Она целовала его в сочные губы, а он с замиранием сердца прижимал к себе молодую женщину, в волнении тискал ее мягкую податливую грудь, и его бросало в жар от необычайных ощущений. Впрочем, далее пылких объятий в тот вечер дело так и не зашло: Керя был еще совсем «неопе­рившимся птенцом». Высокий, статный, с красивыми простодушными глазами, он походил скорее на взрослого ребенка, чем на быстро мужающего парня. Ирка была для него загадкой за семью печатя­ми… Впрочем, не она одна.

Вскоре Керя пошел на танцы и познакомился там с другой девчонкой. Имя ее уже выветрилось у него из головы, припоминалось только, что это была пышная блондинка, и что он был наповал сражен ее роскошными формами. После танцев Керя провел девушку домой, он постоял у ее калитки, робко держа нежную ладонь в своей руке, а когда пришла пора расставаться – чуток грубоватым тоном бывалого мужчины назначил ей свидание на завтрашний вечер.

В условленный час папа Шульц нервно расхаживал у «Тавричанки», поджидая подругу. Она пришла с небольшим опозданием, и они пошли по улице Суворова. Девушка держала Керю под локоть, а он напряженно обдумывал, с чего бы начать беседу… Так прошли они с полквартала. И тут путь им преградила девица в гоф­рированном мини-бикини и ярком платке, повязанном на пиратский манер.

– Стоять! – рявкнула Коза (ибо это была она). – Так вот я вас и накрыла! Попались, голубки!

Она уперла руки в бока, окидывая с ног до головы Керину девушку воинственным взглядом.

Керина спутница ошарашено посмотрела на незнакомку. Затем перевела недоуменный взгляд на своего парня, надеясь, что тот положит конец этой наглой выходке. Керя со скучающим видом отвел глаза, предоставляя событиям развиваться своим чередом.

– В чем дело? – пролепетала Керина девушка. – Кто вы такая? Я вас не знаю.

– Не знаешь, да? Ну, так сейчас узнаешь! Это мой парень, усекла? Давай, вали от него! И учти: еще раз засеку тебя с моим кавалером – ноги поотрываю!

Чистый, наивный взгляд девушки устремился на Керю. Папа Шульц слегка поклонился ей и… мило улыбнулся. Ирка Коза, выпятив грудь и вихляя бедрами, грозно двинулась на соперницу:

– Ну, чо ждешь? А ну, чеши отсюда, я кому сказала!

Закрыв ладошками пылающее от стыда лицо, девушка кинулась прочь. Какие-то юнцы заулюлюкали ей вслед. Коза горделиво просунула руку под локоть папы Шульца – с той стороны, где только что находилась ее соперница – и небрежно бросила:

– Пошли!

И снова был чудный вечер. И Коза млела в жарких объятиях Волка. А потом были и другие вечера, приводившие Керю в трепет. И робкому юноше было предоставлено немало верных шансов, лишиться своего целомудрия. И, однако же, он так и не воспользовася ни одним из них. И тогда в Иркиной голове созрел хитроумный план…

Как-то на закате дня она предложила ему побродить по Гидропарку. Молодые люди приехали на пляж и углубились в самую глухомань острова. Под сенью плакучих ив Керина подружка расстелила на траве одеяло, вынула из сумки две бутылки «Біле міцне», хлеб, кильку в томате и несколько плавленых сырков. И вот молодые люди лежат на пустынном бреге…

Тихо плещет волна. В темном небе крадется луна, серебрит дорожку в древних водах седовласого Борисфена…

Как, должно быть, чудесно, как романтично – плыть в такую ночь под луной, нагишом, в тихой величавой реке… Причем плыть нагишом не одной, но вместе с возлюбленным, предварительно разделив с ним скромную трапезу и выпив на равных по бутылке доброго, хмельного вина…

И вот на глазах изумленного юноши, Ирка-коза сбрасывает с себя легкий кружевной бюстгальтер. Вслед за ним на пустынный брег падают и ее тонкие трусики… Страстно целуя захмелевшего парня в шею, в грудь, Коза умело стягивает с возлюбленного брюки…

Дойти до воды в эту ночь им так и не довелось.

И Ирка преподает неопытному юноше первые уроки сладострастия, и седовласый Борисфен безмолвно катит свои воды к морю, и лунная дрожка скользит по его темной спине.

Единственное, что омрачало интимные восторги молодой пары – так это комары. Если бы не укусы этих кровожадных насекомых – тот вечер можно было бы смело назвать вершиной блаженства.

Глава третья
Змея папы Шульца

– Брр! Мерзавка! – сказал Петр, поднеся к носу кусочек хлебного мякиша и с наслаждением втянув в себя его дух. – Хорошо пошла… Да ты бери, бери, закусывай, старина. Что это ты, как как не родной? Вот огурчики, а вон – колбаска!

Керя накалол на вилку кружок колбасы и отправил его в рот. Он сидел за столом, склонив к груди патлатую голову и выгнув спину колесом – ни дать, ни взять оживший вопросительный знак.

– Ну, говори, рассказывай, старина,– заулыбался Петр. – Как там тайга?

– Стоит тайга.

– А девочки есть?

– Ну. В тигровых шкурах…

Пока в воздухе витала некоторая напряженность, и Петр попытался оживить беседу:

– Что ж ты там делал?

– Строил.

– И чо, если не секрет?

– А! Всякое! – лицо Кери как-то брезгливо перекосилось. – Дома… Бытовки для рабочих…

– Наверное, прилично заработал, а? – подмигнул приятелю Воробьев. – Я слыхал, там у вас деньгу лопатой гребут?

– Гребут… – хмыкнул Керя, похрустывая суставами длинных музыкальных пальцев. – Хорошо, хоть на обратный путь хватило.

– Ну, а как там, в смысле житухи?

– Паршиво…– пренебрежительный жест. – Зимой колотун, летом комары зажирают… Даже прилично побалдеть негде.

Петр откинулся на спинку стула, закинул нога на ногу, закурил.

– Где же ты сейчас обитаешь? У бабуленции?

– Ну.

– А что это ты говоришь так, как будто чем-то недоволен?

– А! Ну ее, ведьму старую… – Керя насупился. – И когда уже только ее черти в могилу унесут!

Он тоже закурил.

– Как же ты меня разыскал?

– Зашел к твоим предкам… Говорят, женился Петян, получил квартиру.

– Все верно,– Петр блаженно улыбнулся. – Кончилась моя холостяцкая жисть! Батяня, наверное, тебя и не узнал?

Папа Шульц сдвинул плечами.

– А маманя?

– Узнала.

Петр сбил пепел с кончика сигареты в пепельницу.

– Наших не видел?

– На днях Юрка-паровоза встретил,– сказал папа Шульц. – На машзаводе пашет. Говорит, женился.

– Да, знаю,– соболезнующим тоном произнес Петр.

– Стонет, бедняга,– сообщал Керя, потирая пальцем переносицу.– Говорит, такая выдра попалась!

– Пашка Дача тоже не в восторге,– небрежно обронил Петр,– Уже два раза расходился.

– Ну, а ты как?

Настя навострила уши – находясь в смежной комнате, она слышала весь разговор.

– Нормалеус. Да пойдем, старина, я тебе все покажу.

Друзья отправились осматривать Петькины «апартаменты». Таежный Волк с неподдельным интересом осмотрел комнаты, он вошел в туалет и дернул за шнур, прикрепленный к рычагу сливного бачка – вода с шумом вылилась в унитаз.

– Да-а… Жить можно! – изрек Таежный Волк.

– Район неплохой,– самодовольно улыбнулся Петр. – Кино, магазин, садик – все под боком.

– Это у тебя государственная?

– Нет. Кооператив.

– Где же ты раздобыл мани-мани? – Таежный Волк прищелкнул пальцами. – Наверное, предки подкинули?

– Ну. Мои старички на квартиру раскололись. Ее – на обстановку и прочую дребедень,– Петр хлопнул себя ладонями по груди. – В общем, теперь я в этой хате хозяин!

Друзья вошли в залу. Настя сидела в кресле и читала журнал. На ковре играли дети. Гриша, издавая тарахтящие звуки, катал игрушечный вездеход, а Катенька возилась с куклой. Керя недоуменно взглянул на малышей.

– А это что, твои?

– Ну,– Петр горделиво распрямил плечи. – Молодая поросль!

Друзья вернулись на кухню, снова уселись за стол.

– Выходит, у тебя все тип-топ?

– Да вроде того…

– И ты вполне доволен жизнью?

– Вполне довольны жизнью бывают только круглые идиоты,– нравоучительно заметил Петр. – Жизнь многолика, старина! Недаром же про нее кто-то сказал, что она – сложная штука. Сегодня она тебе улыбается, а завтра – показывает зад. Что делать, приходится мириться…

– Ага! Так она и тебе тоже показывает зад? – папа Шульц обрадовано потер руки.

– Бывает… Ты знаешь, старина, я бы сравнил ее с палитрой художника, на которой есть все: и светлые, звонкие краски… а есть и грустные, одинокие тона…

– Да? И каких же тонов у тебя больше?

– А хрен его бабу Феню знает. По-моему, в последнее время начинают преобладать какие-то мерзкие пятна.

– Жалеешь, что женился? – уточнил Керя.

– Да нет, дело не в том… Жениться все равно когда-нибудь надо. От этого, старина, никуда не уйти. Такова диалектика, развитие жизни, так сказать, по спирали…

Он прочертил дымящейся сигаретой диалектическую спираль. Керя как-то странно ухмыльнулся:

– Но все-таки лучше не спешить, га?

– Этт точно… Спешить с этим делом могут только ослы вроде меня… Кстати, ты знаешь, с чем можно сравнить жену?

– Нет.

– С чемоданом, – просветил приятеля Петр. – Который тяжело нести, а бросить – жаль.

– Выходит, тебе еще повезло…

– В чем?

– Что бросить жаль. Я б свой – так выбросил бы на первом же перекрестке!

Петр с удивлением воззрился на друга:

– Не понял… Что ты хочешь этим сказать, старина?

Папа Шульц с мрачным видом достал из кармана брюк носовой платок и осторожно промокнул им вспотевший лоб.

– Ты помнишь,– наконец произнес он, таинственно понижая голос,– когда я уезжал в тайгу – то обещал привезти с собой тигра?

– Ну, помню… – Петр все еще не мог уловить, куда гнет его приятель.

– А привез тигрицу.

– Как? – изумленно воскликнул Петр. – Неужто женился?

Керя со сдавленным вздохом раскинул руки по сторонам.

– Ай-яй! – воскликнул Петр, схватившись за голову. – Ай-яй! Что ж ты наделал, а?

На кухне воцарилось гробовое молчание. Лицо Кери было торжественным и скорбным одновременно.

– Вот те на… – задумчиво произнес Петр. – Такой орел! Такая, можно сказать, сизокрылая чайка… и влип?

– И влип,– как эхо, отозвался Волк.

Мужчины синхронно вздохнули.

– Ну, что ж… В таком случае позволь выразить тебе мои самые искренние соболезнования… – сказал Петр.

Друзья с мрачными лицами пожали друг другу руки. Петр налил водки в стаканы.

– Старая гвардия уходит… – глухим, проникновенным голосом заговорил Петр, подняв стакан на уровень груди и по-гусарски вздернув локоть. – Нет уже больше Пашки Дачи – мир праху его … Юрка Паровоз – тоже женился… Прекраснейший души был человек. Обо мне и толковать нечего. Я – человек конченный. Уже, считай, пятый год… и вот теперь – ты… Самый стойкий из нас! Последний из могикан!

Керя бледно улыбнулся. Петр перекрестил его свободной от стакана левой рукой:

– Вечная память тебе. Хороший был человек… Шебутной… Помнишь, как в шестом классе, кажется? Ну да, в шестом… Уже ж здоровенные лбы были! Помнишь, как мы с тобой заховались в раздевалке и, когда наши девки начали переодеваться на физкультуру – выскочили оттуда? Я – с куриным пером за ухом, в вывернутых наизнанку штанах. Ты – в длинных черных трусах, в резиновых сапогах, с перемазанной сажей рожей?

Таежный Волк грустно качнул головой:

– Да, здорово нас тогда девки поколотили…

– Э-хе-хе! Золотое времечко было! – вздохнул Петр.

Керя ковырнул пальцем в носу..

– И вот теперь ты тоже попался на эту удочку… – сказал Воробьев. – Как же это тебя угораздило, браток?

Приятель красноречиво постучал пальцем по своему виску. Затем – по столу.

– Н-да… Ты прав… Тысячу раз прав… – сказал Петр. – Все мы – даже самые премудрые из нас! – рано или поздно ловимся, по своей глупости, на эти их женские приманки. Но скажи хотя бы мне, как она?

– Стерва.

– Да? Эт-того и следовало ожидать… И чо, дети у тебя уже, наверное, есть?

– Если бы не было – черта б лысого я на ней женил­ся, – злобно проворчал Керя. – Женила, гадина.

– Понятно… И сколько ж их у тебя?

Таежный волк поднял пальцы рожками:

– Пока шо двое…

– Пока шо, говоришь ты?

– Ну. Третий на подходе.

– Вона как… – задумчиво молвил Петр. – Связала морс­ким узлом … Эт-та они умеют… сволочи.

Керя беззаботно отмахнулся:

– Ничего, нехай растут. Они ведь не мешают, верно?

– Абсолютно! Ведь дети… Как это там говорится? Наши цве­ты? Но только лучше их нюхать на чужих подоконниках, не так ли?

Петр подлил водочки в стаканы.

– Серенька, это дело надо спрыснуть. Ты готов?

Рука покорителя тайги взметнулась в пионерском салюте:

– Всегда готов!

Приятели выпили.

– К-хе… выходит, ты тоже повесил хомут на шею?

– Ну… хрум-хрум,– это Керя жует огурчик. – Такая кобра попалась! Хуже моей змеюки, наверное, уже ни у кого нету.

Петр метнул настороженный взгляд на дверь

– А у меня, по-твоему, не кобра?

– Ну, с твоей еще жить можно!

– Да ты-то откуда знаешь? – подивился приятель.

– Знаю, раз говорю. Уж ты, Петек, мне поверь. Твоя жена по сравнению с моей – настоящий ангел!

– Что? – Петр поперхнулся. – Ан-гел?

– Да, ангел! – алкоголь уже подействовал на Керю. – И ты со мной лучше не спорь! Твоя жена по сравнению с моей – это чистое золото!

– Ух ты! А не кажется ли тебе, старина, что тут ты хватил через край?

– Не-а. Не кажется, – Керя строго помахал пальцем перед своим носом. – У меня глаз – как алмаз. Я бы с твоей жинкой жил – и не тужил! Как вареник бы в сметане катался.

– Ну да! Прямо как вареник! – не поверил Петр. – А, может быть, как галушка?

– А может быть, и как галушка!

Губы хозяина дома искривились в иронической усмешке:

– Ну, хорошо. И чем же твоя кобра хуже моей?

– А тем и хуже! Вот ты пожил бы с моей змеей хотя бы с недельку – тогда бы узнал.

– И что б такого я узнал?

– А то бы и узнал! Вот тогда бы ты б волком и взвыл! Петлю бы себе на шею накинул – и готово!

– Ха-ха. Уж прямо так и петлю! – Петр потянулся через стол, похлопал приятеля по плечу. – А сам, небось, отхватил себе такую кралю – пальчики оближешь.

– Угу! Уж отхватил – так отхватил! – обиженно надулся Керя. – Кому бы только ее сплавить, ты не подскажешь?

– Ладно, старина, не горюй,– утешил Петр.– Не ты первый – не ты последний. Все мы ловимся на их приманки.

– Конечно! Тебе-то хорошо говорить,– завистливо произнес Керя. – У самого-то, небось, жинка – як лялечка. А у меня?

– Старик, я чой-то тебя никак не пойму. Ты к кому предъявляешь претензии?

Керя злобно насупился. Петр прижал ладонь к груди и, желая успокоить друга, проникновенно произнес:

– Я понимаю: тебе не легко… Но кому сейчас легко? А прикинь, каково приходится турецкому султану?

– Да пошел ты со своим султаном! – вспылил папа Шульц. – Тоже мне, падишах выискался!

– Не нервничай, Серый. Нервные клетки не восстанавливаются. А ведь тебе еще детей растить!

– Да ты пойми: знал бы я, что так дело обернется – ни за что на ней бы не женился, – раздраженно проворчал Таежный волк.– Она мне всю жизнь отравила!

– А кому не отравили? Всем, Сереня, отравили. Думаешь, мне отравили? Э-хе-хе! Еще как отравили!

– А я тебе говорю,– не унимался папа Шульц,– что хуже моей ведьмы уже ни у кого нету! Метлу ей дать — по воздуху полетит!

Глава четвертая
Керина одиссея

Томный летний вечер… Молодая парочка стоит в темном подъезде многоэтажного дома, и захмелевшая Коза страстно тонет в жарких объятиях Волка… А потом она поднимает на возлюбленного затуманенные алкоголем глаза, и стыдливо сознается ему, что у них будет ребенок. Ошарашенный новостью, папа Шульц подавленно молчит, а его подруга предается радужным мечтам об их грядущей супружеской жизни…

И наступил новый день. И в этот день папа Шульц не явился на свидание к своей суженой. Чудным звездным вечером он стоял на танцплощадке в компании своих вер­ных дружков – Бабаси, Цирика и Витьки-дылды, наслаждаясь пьянящим воздухом свободы.

Объявили белый танец.

Керя горделиво распрямил плечи, не сомневаясь в том, что будет приглашен. И он не ошибся. Из толпы юрко выскользнула Ирка-коза и, с радостной улыбкой на разма­леванном лице, протиснулась к своему жениху. Томно повиснув на его шее, она поплыла с ним в медленном танце под чарующие звуки лирической песенки:

Мне тебя сравнить бы надо 
С песней соловьиною 

С тех пор жизнь Таежного Волка стала смахивать на скверный водевиль.

Прогуливаясь по городу, он настороженно озирался: не следует ли за ним его «возлюбленная»? Выходя из профтехучилища – зорко всматривался в щель приоткрытой двери: свободен ли путь? Не поджидает ли его невеста у чугунных ворот?

Но и Коза была не лыком шита. Как-то раз, когда ее непутевый жених постигал в училище премудрости древнейшей профессии каменщика, в калитку его дома постучали. Вышла Керина мама. Она увидела перед собой миловидную женщину в смелом мини-бикини, с длинными накладными ресницами и распущенными, как у феи, волосами. Ноги визитерши не отличались строгим изяществом форм, в целом же незна­комка производила впечатление большой потрепанной куклы, побывавшей уже во многих руках. Поздоровавшись, Ирка осведомилась, дома ли Сергей и, убедившись в его отсутствии, попросила разрешения войти.

И вот Коза сидит в доме своего жениха и в доверительной беседе сообщает его матери о своей горячей любви к ее сыну. И, кстати, не упускает также упомянуть и о том, что в самом скором времени она намерена порадовать ее внуком и что, ввиду этого, безусловно, очень важного обстоятельства, тянуть со свадьбой уже нельзя.

Во время того достопамятного разговора присутствует и бабушка Кери. Она сидит за столом, жадно внимая каждому Иркиному слову…

Явившись домой, ничего не подозревавший Керя сел обедать. Мать стояла у стола – красивая, осанистая женщина с густыми, по пояс, волосами – и печальным взглядом смотрела на сына. Рядом, с деревянной ложкой в руке, застыла бабушка. Обе женщины знали, как неблагоразумно тревожить Сергея во время принятия пищи. И, тем не менее, мама не удержалась.

– Сережа,– тихо проговорила она,– а что это за… женщина сегодня к нам приходила?

Ее вопрос застал Керю врасплох.

– Какая женщина?

– Ирина. Она говорит, что у вас будет ребенок… и что вы думаете пожениться.

Керя нервно заерзал на стуле. Похоже, он не знал, как наилучшим образом ответить на этот вопрос. Склонившись над тарелкой, он сосредоточенно хлебал борщ. Возможно, все еще как-нибудь и утряслось бы, но тут вклинилась бабушка.

– Развратник! – сурово пискнула она. – Вот погоди, получишь дурную болезнь – будешь без носу ходить!

Керя посмотрел на бабушку наивными голубиными глазами:

– Какую болезнь?

– А вот такую! Нашел с кем цуцили-муцили водить! Мало тебе скромных, порядочных девочек?

Они частенько не ладили. Бабушка нередко впадала в менторский тон, порицая современную молодежь за распущенность нравов и благоговейно вспоминая старые добрые времена, а Керя грубил ей в ответ. Но сейчас он не решался идти на открытый конфликт. Долгим, испепеляющим взглядом смотрел внук на бабушку, давая ей понять, что есть грани, которые той не стоит переступать. Однако бабушку это ничуть не смутило.

– Ну, что вылупился? Бес-стыдник… Спутался с какой-то бик-сой! Тьфу!

Она смачно сплюнула.

Пожалуй, в ее голосе было чересчур много патетики. Керя резко отодвинул тарелку с борщом, вскочил и молча побежал к себе в комнату. Бабушка засеменила следом.

– Ку-да пошел? Не-го-дяй!

Она грозно затрясла ложкой. Внучок снизу, с бедра, показал ей дулю:

– На! Застрелись!

Он едва успел унести ноги, и удар ложкой пришелся уже по захлопнувшейся двери. В дверь забарабанили:

– Открой! Открой, развратник! Сейчас же открой, тебе говорят!

В пылу борьбы бабушка совершенно упустила из виду, что в комнату ведет еще один, никем не охраняемый, вход. Она толкнула дверь плечом разок-другой и, видя, что эта тактика не приносит успеха, стала таранить ее с разбега. Но силы были явно не равны. Ее великовозрастный внук стоял по ту сторону двери, подпирая ее спиной. Тем временем в другую дверь комнаты преспокойно вошла мама. Она посмотрела на сына грустными глазами и спросила:

– Сережа, что все это значит?

– Что? – раздраженно выкрикнул сын.

– Пусти, босяк! – кричала бабушка. – Пусти, тебе говорят! Спутался с какой-то лярвой! Ай-яй! Какой позор! Ай, боже мой!

– Эта женщина… Ирина… – сказала мама. – Она что, действительно беременна?

– И что с того? – рассерженно ответил сын. – Что она, не имеет права забеременеть?

– От тебя?

Керя затруднился с ответом. Он слегка помедлил и, не в силах вынести печального материнского взгляда, чистосердечно признался:

– Откуда мне знать?

Удары стихли. Теперь бабушка стояла, прильнув ухом к двери.

– Эй, простофиля! – крикнула она, каким-то чудом улавливая суть разговора. – Смотри, эт-та ш-шалава обкрутит тебя вокруг пальца!

Она вновь прильнула ухом к двери. И тут до нее дошло, что можно принять и очное участие в беседе. Рысью поскакала бабушка на кухню, из кухни – в Керину спальню, а оттуда – в комнату к внуку. Увидев перед собой неприятеля, Керя понял, что путь к отступлению открыт. Не тратя времени на пустые разговоры, он открыл дверь – и был таков.

– Куда? – зарычала бабушка, грозно потрясая ложкой. – Стой! Стой! Бо-сяк!

Она повернула к дочери возбужденное лицо:

– Держи! Уходит!

И точно: Керя выскочил в коридорчик, затем в сени, в три прыжка он покрыл расстояние до калитки и вольной пташкой выпорхнул со двора. Следом высыпали женщины. Мама выскочила на улицу, а бабушка подлетела к забору. В тапках на босую ногу, в голубой майке и пузырящихся на коленях трикотажных штанах, молодой человек улепетывал из дома.

– Сережа! – закричала мама. – Ты куда? Вернись!

Словно поплавок из воды, вынырнула над забором маленькая седовласая головка.

– Вернись! – пискнула бабушка, строго постукивая ложкой по кромке забора. – Сейчас же вернись, тебе говорят!

В тот вечер Керя порвал с Козой все отношения. Но дело уже зашло слишком далеко. Теперь в его доме постоянно судачили об Ирке и ее беременности, причем всплывали все новые и новые имена потенциальных отцов будущего ребенка, в число которых, разумеется, вошли и все закадычные Керины дружки (Бабася, Цирик, Витька-дылда и многие другие). Ирка передавала через подруг, что намерена утопиться, если Керя не женится на ней. Затем стала угрожать ему судом, элементами, какими-то крутыми парнями, которые, в случае его «нечистой игры», сделают из него «отбивную котле­ту». Положение Кери становилось все драматичнее. Что делать? Что делать?

Умные головы посоветовали: «Тикай!»

И тогда папа Шульц сделал ответный ход – он завербовался на одну из комсомольских новостроек.

Продолжение 2