За горами высокими, за лесами дремучими, за полями широкими да озерами синеокими, протекает величавая река Елена.

На высоком скалистом берегу, покрытым малорослым ельником и чахлым мхом, стояли в дозоре дед Данила и его внук Гойко. 

Стояли, впрочем, сказано чисто метафорически, ибо Гойко спал, свернувшись калачиком на козьих шкурах и сладко посапывал у затухающего костерка, а его дед дремал, привалившись спиной к обломку скалу.

Небо над дозорными было усеяно крупными, невообразимо красивыми звездами, от реки веяло свежестью, и все окрест дышало девственной чистотой. Время как бы застыло, боясь спугнуть тишину. Лишь изредка всплеснет в реке знатная рыбина, и всё опять погрузиться в ночное безмолвие.

К рассвету светила начали блекнуть, и на востоке заблистала утренняя звезда.

Дед Данила зевнул, поежился; край неба розовел… Он взглянул на внука, и его губы тронула мягкая улыбка – Гойко дрых без задних ног.

Дедушка встал, подошел к мальцу и, немного помедлив, потряс его за плечо:

– Гойко, подъем!  

Мальчик задвигался, потер глаза.

– Вставай, вставай, – сказал дедушка. – Уж ясно солнышко выходит из своей светлицы!

Мальчик потянулся, как котенок, расплющил очи и…

Что это?

Восток озарила нежная многоцветная вспышка, и из-за горизонта выскользнуло огромное багровое солнце. Не успели дозорные прийти в себя от изумления, как выплеснуло и ещё одно светило – золотое, а за ним вымахнул белый солнечный диск.

Солнечная троица затрепетала, озаряя землю ласковыми разноцветными лучами необычайной красоты, запрыгала, затанцевала в небесах.

Это светопреставление продлилось минут десять, а затем два солнца, золотое и белое, начали таять и как бы растворяться в багрово-огненном сиянии третьего солнца, и оно – торжественно и самовластно, поплыло над землей.

Не один лишь Гойко и его дедушка увидели это небесное знамение. Были и другие дозорные (они также несли службу на курганах и скалах этой далекой земли). И в тот день все Затулье облетела радостная весть:

– Спаситель мира явился в древнюю Лебедию!

И люди говорили друг другу со слезами на очах:

– Наконец-то! Пришёл! Ясны соколы, белы лебеди, чистите свои перышки! Пора вылетать нам из своих гнезд!

– Встанем за Русь былинную, за Лебедию древнюю!

– Разметем чёрных воронов! Разобьем орды поганых! – Не посрамим славы наших дедов!

Продолжение 22. Целовальник

Постепенно трещина расширялась.

Вода стала утрачивать свой радужный блеск, и через какое-то время потемнела совершенно.

Пришлось опять включить фонарик телефона, однако его хватило ненадолго, вскоре он погас, и теперь ему пришлось вести челнок вслепую. Конфеткин то и дело касался стен рукой, а когда это стало невозможным, он начал постукивать по ним веслом, пытаясь таким нехитрым способом определить ширину протоки. Но вот подземный рукав раздался настолько, что весло уже оказалось бесполезным. Вскоре появилось и течение – сперва небольшое, но чем дальше он плыл, тем оно становилось сильнее. Не попал ли он из подземной трещины в полноводный поток? Как бы там ни было, постепенно ручей обратился в бурную подземную речушку, и она понесла его хрупкую лодчонку в неведомую даль, словно яичную скорлупу. Оставалось лишь уповать на милость Господа Бога – ведь в любой момент его ладью могло бросить на камень и разнести в щепы.

Видя, что он уже не может повлиять на ход событий, Конфеткин бросился на дно ладьи и отдался на волю волн – по крайней мере, таким образом, он рассчитывал уберечь свою голову от удара о какой-нибудь выступ, свисающий с потолка.

Сколько времени он мчался по течению подземной реки в кромешной темноте? Но вот он приподнял голову, и его острые глаза разглядели вдали неясный сумеречный свет. Через некоторое время начали угадываться смутные очертания стен и низкого потолка подземной реки; в некоторых местах каменный свод нависал так низко, что едва не касался воды. Вот тогда-то Конфеткин и поблагодарил себя за свою предусмотрительность!

Между тем течение становилось все стремительней, и вдалеке послышался зловещий рокот – грозный рев водопада!

Комиссар уселся на корму и, используя весло, как перо руля, стал направлять свое суденышко таким образом, чтобы держаться посредине стремнины. При этом он не забывал следить за потолком, грозившим размозжить ему череп.

Довольно скоро стены подземной реки замелькали мимо него с быстротой грохочущей в метро электрички. Конфеткин вцепился в руль. Кожа на его лице натянулась, мышцы тела затвердели, как сталь – он превратился в один сплошной упругий комок нервов.

Каменный туннель остался за спиной, и он вырвался на открытое пространство. Вода растекалась по широкому плато, тут и там торчали валуны, и вокруг них яростно кипела вода. Грохот стоял такой, что немудрено было и оглохнуть. Каким чудом лодка проскользнула между нескольких острых камней, торчащих на его пути, как зубья дракона? И вот ладья уже на краю водопада… Ещё миг – и река выплюнула шлюпку из своего рокочущего зева.

В лицо комиссару брызнул огненно-красный свет, и все заплясало, заиграло перед ним пламенными бликами в отсветах какого-то гигантского пожарища. Людка летела в бездну, и за ее кормой стенною ниспадал рокочущий поток, и комиссар изо всех сил сжимал весло, готовясь к самому наихудшему.

Если бы шлюпка падала в воду отвесно – шансов на то, чтобы уцелеть у него не осталось бы никаких. Однако же она летела вниз по глиссаде над огромным валуном, и многотонные массы воды, разбиваясь о него, веером взмывали вверх. Лодка перелетела через валун и угодила в гриву беснующейся волны, и затем, подхваченная ею, стрелою помчалась дальше. При этом небо вторично озарилось вспышкой неимоверной силы и красоты, и всё вокруг залилось багровым светом, а беснующаяся река превратилась в кровавый кипящий поток.

Недрогнувшей рукой комиссар Конфеткин направил свое суденышко таким образом, чтобы избежать столкновения с двумя огромными камнями, стоящими на его пути, словно рога самого дьявола. Проскочив это наиопаснейшее место, он вылетел на другие пороги, и его ладью потащило по каменистому дну. Однако его неказистая лодчонка выдержала и это испытание.

Проскочив перекат, комиссар понесся по узкой теснине между отвесных скал. И тут в небесах полыхнуло в третий раз, и каньон снова озарился буйной пляской света и огня.

Что же это было за светопреставление?

Ах, если бы Конфеткин мог в эти мгновения очутиться на одной из вершин скалистых хребтов, между которыми мчалась его лодчонка!

О, тогда бы он увидел величавую картину вселенского масштаба!

Ибо в тот самый миг, когда его шлюпка летела в бездну с края водопада, огромное солнце каким-то немыслимым зигзагом выпрыгнуло из-за горизонта и беззвучно полыхнуло, а его кроваво-красные протуберанцы дотянулись до края земли.

Когда лодка врезалась в пенистую гриву над валуном, выскочило еще одно солнце, совершило совершенно немыслимый прыжок, как бы танцуя некий небесный канкан, и резко увеличилось в размере, а его огненные лучи залили весь мир.

Когда же остался за кормой последний порог, появилось и третье светило; оно сжалось в комок, брызнуло снопами лучей потрясающей красоты, и запульсировало над землей, разбрасывая дивный свет, словно живое человеческое сердце. Затем все три светила соединились в одно, и солнце засияло над Землей своим обыкновенным светом.

Впрочем, комиссар Конфеткин не мог узреть всех этих чудесных картин, поскольку плыл среди скал в глубоком ущелье, и видел только отблески этого дивного света, излившегося на новый мир от этих трех непостижимых солнц.

Продолжение 7. Ссора

История с элементами мистики

Текст рассказа

От автора:

Эта анекдотическая история придумана мною от начала и до конца, так что не стоит докапываться до её истоков, хотя они, безусловно, есть. Читайте её, как вы читали бы какую-нибудь выдумку барона Мюнхгаузена. Но, быть может, за придуманной мною фабулой, вдруг нет-нет, да и мелькнёт живое лицо, встреченное Вами на Вашем жизненном пути.

1

Старожилы города Херсона еще помнят, наверное, старую балку по улице Колодезной, делившую город на две части: центр и Забалку¹.

Балка эта была метров пяти шириной, а в глубину превышала рост высокого мужчины. Во время ливней она принимала в себя дождевые воды со всех окрестных улиц и превращалась в мутный бурный поток, который впадал в реку Кошевую возле моста, соединявшего город с Островом.

В прохладные дни по дну балки струился мелкий вонючий ручеек, а в летний зной она пересыхала. Босоногая пацанва любила устраивать здесь свои игры, а рыбаки – копать дождевых червей.

Старые люди рассказывали, что некогда на месте улицы протекала река, и что наши предки плавали по ней в лодках. Ныне по ее обнажившимся берегам беспорядочно рассыпаны разнокалиберные домики, и исторически сложилось так, что самая широкая часть улицы тянулась вдоль правого «берега», а ближе к левому петляла балка. За балкой, до заборов, еще оставалось довольно места, чтобы там могла проехать легковушка – но только в одну сторону: разминуться с другим автомобилем было уже невозможно.

Летними вечерами, когда от заборов ложилась прохладная тень, древние бабули выносили из домов скамеечки, усаживались на них возле калиток и, лузгая семечки, вели неспешные беседы у мирно жучащей балки, прозванной в народе Вонючкой. С наступлением темноты, мальчишки разжигали костры, чтобы разогнать докучливых комаров, и собаки, весь день грозными сворами рыскавшие по пыльной дороге, разбредались по своим дворам… Жизнь на улице Колодезной струилась неспешно, как и вода в сточной канаве.

Посмотришь иной раз на эту Тмутаракань, и вдруг залетит в голову шальная идея.

Эх, была бы волшебная палочка! Махнуть бы ей – и превратилась бы эта улица в сказочный луна-парк, с вековыми каштанами, липами и каруселями; а по склонам тянулись бы к небу отели и переливались бы разноцветными огнями вывески бесчисленных кафе. И плавали бы по каналу с чистой прозрачной водой в нарядных гондолах влюбленные пары, как в старой доброй Венеции…

И, может быть, кому-то там, на кремлевском Олимпе, и впрямь пришла в голову подобная мысль. И где-то среди партийных небожителей было принято мудрое решение² – балку, которая находилась в явно антисанитарном состоянии, зарыть, а параллельно с ней вырыть знатную этакую траншею и уложить в неё огромную канализационную трубу для сточных вод. А весь этот «Шанхай», что ютился на Колодезной, снести к едрёной бабушке. Людей же переселить в новые благоустроенные квартиры. Улицу расчистить, выпрямить, и на месте прежних развалюх соорудить нечто грандиозное, что-нибудь типа Аллеи Славы – но что именно, этого не знал никто.

И работа закипела. Нагнали экскаваторов, КАМАЗов… Одни зарывали балку, другие рыли нечто вроде Беломорканала. Завезли трубы диаметром почти в человеческий рост, уложили их в траншею, сверху насыпали огромный пласт земли (для усадки) сверху дали еще толстое щебеночное покрытие и, наконец, закатали все это асфальтом.

На этом стройка века была завершена.

И в итоге почему-то вышло так, что насыпь в конце Колодезной задралась по отношению к заборам с правой стороны приблизительно на полметра, а с левой – так и на целых полтора. И, таким образом, ворота жителей, обитавших за балкой, оказались как бы в длиннющем окопе, хотя войны и не предвиделось.

Почему вышла такая комиссия – никто уразуметь не мог, однако кем-то всезнающим был пущен слушок: мол, строители дали промашку и уложили трубы с уклоном в обратную сторону. И теперь жди, дескать, что при хорошем дождике вода хлынет из ливневых стоков наружу и затопит окрестные дома!

Слух этот в свое время наделал немало шороху, но, впрочем, не подтвердился. Уклон, как ему и положено быть, сделали правильно, в сторону реки Кошевой, куда теперь и стекали канализационные стоки.

Вони от этого на улице, впрочем, меньше не стало, а, пожалуй, что завоняло и еще сильней. Ибо если до прокладки трубы окрестные жители, чтоб далеко не ходить, высыпали мусор прямо в балку, то теперь они стали вываливать его у ливневых стоков. Причем в советские времена за подобные фокусы могли прищучить, и потому мусор сыпали в канаву с опаской, под покровом темноты. Однако же с приходом прогрессивных демократических сил все поменялось, и свободные граждане в свободной стране стали выбрасывать мусор на улицу, уже никого не боясь, среди бела дня. В итоге у ливнёвок с покореженными и изломанными решетками выросли кучи сора, тут и там валялись дохлые коты и собаки, и бетонные амбразуры сточных труб зияли перед горожанами, как врата ада, в которые не отважился бы спуститься и сам Данте.

На этой-то славной улице, шагах в трехстах от Корабельной Площади, стоит, за рукотворным бруствером, старая мазанка, с незапамятных времен принадлежавшая семейству Самсоновых. В начале девяностых годов, после смерти Полины Никитичны Самсоновой, она перешла во владение к ее детям: Василию Семеновичу Самсонову и Тамаре Семеновне Самсоновой.

Вступив во владение наследством, брат с сестрой разделили дом в равных долях: одна половина отошла Василию Семеновичу, а другая – его сестре, Тамаре Семеновне. Так что хату, хочешь не хочешь, пришлось перегородить кирпичным простенком, а дверной проем, попавший на границу их домовладения, замуровать и прорубить два новых входа – один на левом, а другой на правом крыле хаты. При этом Василий Семенович поселился с левой стороны хатынки³, а его сестра – с правой. Двор же, на первых порах, так и оставался общим, и это служило поводом для постоянных раздоров. Ведь Томка, хоть и была родной сестрой Василия Семёновича, – а, некуда правды деть, была штучка еще та! то бросит окурок на ЕГО территорию, то развесит свои трусы на ЕГО участке бельевой веревки! Так что двор тоже пришлось перегородить.

Но не прошло и года после их размежевания, как Томке, (здрасьте!) «замандюрилось» развестись со своим хахалем, укатить в Америку, а свою часть наследства – продать. И хотя Василий Семенович, как ближайший родич, и вел с ней переговоры насчет выкупа ее доли, столковаться им так и не удалось: сестра заломила такую несусветную цену, что его чуть кондрашка не хватил.

И уплыла Томкина часть домовладения к чужим людям…

Василий Семёнович и до этого был с сестрой на ножах, а уж после такого плевка в его душу (Драть такие деньги – и с кого? С родного брата!) эта газетная б-дь была навечно занесена им в списки его самых заклятых врагов.

Ненависть к сестре-«американке» (чтоб ей сдохнуть там, в своей поганой Америке!) автоматически перенеслась и на новых жильцов, которые отвалили «этой сучке» всю сумму, копейка в копейку, в то время как он рассчитывал выдержать паузу и цену таки сбить.

И повел Василий Семенович против новых хозяев за левым забором партизанскую войну. И таки одержал блистательную победу: жильцы продержались около года, а затем капитулировали и дом продали. Следующие хозяева тоже удержались не долго. И, таким образом, Томкина часть домовладения переходила из рук в руки, как власть в «Малиновке», после чего участок выкупил некий бизнесмен, Юрий Николаевич Толкачёв. Этот «козёл» вымахал вдоль забора Самсона авто мастерскую, а для того, чтобы машины могли в нее заезжать (ведь не станут же они перелетать через канаву на крыльях) построил подъемный мосток, ставший впоследствии причиной неугасимого конфликта.

И стали, к негодованию Василия Семёновича, в этой автомастерской деньгу лопатой грести, словно на Клондайке! И, причем не какой-нибудь там, а совковой!

В день на ремонт наезжало иной раз до десятка машин, в основном на регулировку развала-схождения колес и ремонт ходовой части. И даже по самым скромным подсчетам Василия Семёновича, производимым им на калькуляторе, получались такие суммы, что можно было просто обалдеть.

А ведь и он бы мог выгнать автомастерскую на этом месте и загребать бабки не хуже этих босяков! Если бы, конечно, эта американская б-ядь, его сестрица (будь она трижды неладна!) продала бы ему участок по братской цене. И теперь, из-за её жлобства, он оказался на этом узеньком плацдарме, зажатый с двух сторон вражескими заборами, словно в кривом чулке. Ибо и с другой стороны забора обстановка была напряженной. Там проживал некий Федор Иванович Люлька по прозвищу Полковник. И этот полковник (тот еще жук!) держал свиней! А где свиньи – там и крысы, не так ли? Вот потому-то Самсоновы и были с ним в контрах. Хотя, впрочем, война между «Самсоном» и «Полковником» была не постоянной. Временами она достигала накала Сталинградской битвы, затем ослабевала, и между враждующими сторонами заключались как бы некие пакты о ненападении, подкрепляемые обильными возлияниями и клятвами в вечной любви, нерушимой дружбе и верности. А с появлением автомастерской по другую сторону забора на бывшей сестринской делянке – и к созданию союзнической антилевозаборной коалиции.

Что же касается тыла, то и там ситуация была аховой, ибо с этой стороны над его двориком нависала отвесная глиняная круча, и вконец обнаглевший сосед лил с нее помои прямо ему во двор. Круча была недосягаема даже и для такого бывалого альпиниста, каковым, вне всякого сомнения, являлся Василий Семёнович. Да и, к тому же, обнесена с краю металлической решеткой, поверх которой шла ещё, вдобавок, и колючая проволока, словно над забором тюрьмы. И даже камень, брошенный изо всей удалой мощи Василия Семеновича, не долетал и до середины горы. Вот потому-то нашему герою только и оставалось, что грозно махать соседу снизу кулаками и материться. После чего сосед отвязывал двух огромных Рокфеллеров, и они, набрасываясь на решетку, начинали гавкать на Василия Семёновича и его добрую женушку.

Кстати, о женушке Василия Семёновича необходимо сказать особо несколько отдельных слов. Звали её Алёной Леонидовной, и была она женщиной очень нервической и раздражительной: на её расшатанной психике сказывались годы плотного общения с детьми, которых она именовала не иначе как уродами и босяками, ибо Самсонова, до выхода на пенсию, работала учительницей младших классов в школе №2. Этот тяжкий труд, сравнимый, быть может, по своей напряженности лишь с работой шахтера, основательно подорвал её здоровье. Вот потому-то в свои 53 года она выглядела уже полновесной старухой, тощей, злобной и сварливой, с лицом желчным и как бы омертвелым – уже как бы готовой прямо сейчас лечь в гроб.

В один из дней ноября, едва над крышами домов занялся мутный рассвет, Самсонова вооружилась палкой, уселась на пороге своей хаты и стала методично стучать по дну перевернутого корыта: «бом! бом! бом!».

Одета она была по-домашнему: на голове – платок-колпак в стиле: «Прощай, молодость!», надвинутый на колкие глаза; на ногах бесформенные чуни-шаркуны и толстые колготы. Юбка и душегрейка – в виде прямоугольников, выдержанных в строгих траурных тонах, были способны очаровать поклонников Казимира Малевича.

Часам к десяти блеснуло солнышко, и в природе все как-то сразу просветлело. Однако Алёна Леонидовна, похоже, не замечала, ни прояснившегося неба, ни нежной прелести этого погожего утра. Она продолжала упрямо бомбить в корыто: «Бом, бом, бом…»

Звуки выходили глухими, размеренными и безрадостными; они плыли в осеннем воздухе, как предвестники чего-то нездорового и темного, лившегося из самих недр ее омертвевшей души.

Из хаты вышел Василий Семенович и грубоватым голосом хозяина заговорил с дворнягой, лежащей в будке, потому что с женой ему говорить было не о чем.

– Ну, шо? Лежишь, га? – он покачал головой. – Я ж тоби таку здорову ляжку дав – а ты лежишь! Ах, ты ж, тварь такая!

С этими словами хозяин пнул собаку в морду ботинком на толстой подошве, проявляя, таким образом, свою ласку.

И все-таки общения с женой избежать не удалось.

– Ты, когда мне уже веревку купишь, га? – спросила Алёна Леонидовна, делая небольшую паузу в своей игре на перевернутом корыте. – Уже вторую неделю обещаешь – а воз и нынче там.

– Та шо, у меня дел других больше нэмае, чи шо? – солидным басом ответил Самсонов.

– У, зараза! – заворчала жена. – Ему бы только баньки заливать! А мне белье повесить не на что! И ковры повыбивать надо…

– Да куплю уже, куплю, – тягуче забасил муж. – Не пыхти.

Ростом он был с ноготок, вместе с вязанной шапкой с помпоном, телосложения хлипкого, однако из гортани его исходил густой бас – как у комедианта Зеленского. Правая рука Алёны Леонидовны затекла, и она переняла колотушку в левую:

«Бом, бом, бом…»

Небрежно вышагивая в такт этой музыкальной композиции, Самсонов сошел по кирпичным ступенькам на нижний дворик, протопал по узенькой цементированной дорожке вдоль забора, за которым находились его недруги, и стал отпирать дверь в гараж.

Сколочен он был собственноручно Василием Семёновичем, и по своей архитектуре напоминал избушку на курьих ножках из русских народных сказок. С той, впрочем, лишь существенной разницей, что ни куриных лап, ни окон у гаража не было, и внутри его царила египетская тьма.

Протиснувшись мимо Рафика, Самсонов распахнул ворота, дабы осветить помещение. В это время его жена увидела чужого кота, вышагивающего по её забору с таким вальяжным видом, словно он был хозяином этих мест. Такое наглое поведение кота взбесило старую учительницу. Она схватила камень, валявшийся неподалеку от крыльца, и с истерическим криком: «Ах, ты ж, сволочь такая!» запустила им в чужака. Кот спрыгнул в соседний двор, а камень, просвистев над забором, звякнул во вражеское окно. Посыпались стекла. Алёна Леонидовна взяла за колотушку и снова принялась долдонить по корыту:

«Бом, бом, бом…»

Василий Семёнович завел свой Рафик, выехал за ворота и свернул направо.

Направо! Заметьте себе, это, люди добрые! И запишите в свой блокнот!

«Нема на вас Гитлера, гады такие!» – недобро прогудел Самсонов.

Будь его воля, он, разумеется, свернул бы в левую сторону и поехал бы прямиком по дороге у калиток домов. Но путь налево был перекрыт металлическим мостком. Сие хитроумное инженерное сооружение, построенное по принципу знаменитых разводных мостов Санкт-Петербурга, было перекинуто через канаву к бетонному пятачку перед воротами автомастерской. Было, впрочем, у мостка и конструктивное отличие от моста на Неве: он состоял всего из одной половинки, поднимающейся вверх при помощи противовеса, наподобие «журавля», который удерживался тросом за счет мускульной силы автослесаря. В опущенном состоянии мостик лежал на уровне лобового стекла Рафика, и пронырнуть под ним было совершенно невозможно. А поскольку семейство Самсоновых находилось со слесарями и с их начальником (с начальником особо!) в состоянии перманентной войны, сейчас мостик был не только не поднят, но еще и намертво приварен.

И приварен он был из-за зловредности этих гадов автослесарей. Ибо с тех пор, как они начали грести деньгу лопатой – обнаглели совсем. Дважды в этом году Василий Семенович сигналил пред мостиком почти по целых три минуты – и никто из них так и не выскочил из смотровой ямы, чтобы поднять мосток! Когда же это безобразие повторилось и в третий раз, его расшатанные нервы не выдержали. Он вылез из машины и, самолично подняв мостик, в гневе праведном перекусил кусачками трос! Вот тогда-то их начальничек (чтоб ему удавиться!) и распорядился приварить мост намертво!

Ну, да ничего, ладно… – злобно размышлял Василий Семёнович. – Ещё не вечер. Они еще попляшут! Теперь ЕГО ход! И уж он сделает его, не сомневайтесь в этом!

Сурово насупив брови, гроза филистимлян свернул направо. По желтому косому виражу он выполз на проезжую часть улицы, затем вылез из машины, закрыл ворота, снова уселся за руль и покатил в сторону Корабельной Площади.

Где-то до часу дня Самсонов развозил сигареты и баночное пиво, еще со вчерашнего дня лежавшие у него в багажнике, по разным торговым точкам. Покончив с делами, он вернулся назад, оставил машину на обочине дороги, вошел в дом, похлебал на кухне борщ, выпил кружку компота, опять вышел на улицу и стал звонить в калитку соседа – к Полковнику.

А уж коли он звонил полковнику – то, стало быть, топор войны был сейчас закопан и у них наступило перемирие. И даже не простое перемирие – но и самое настоящее, нерушимое мужское братство! И звонил Самсонов своему закадычному дружбану Полковнику по тайной договоренности, достигнутой ими вчера во время одной приватной беседы. И теперь от того, как Люлька справится со своим заданием, зависел весь успех операции.

Но вот и Люлька – знакомьтесь!

Перед вами – обрюзгший человек с отменным пузом, угрюмой красной рожей и пустыми водянистыми глазами. Ему за пятьдесят с гаком. Штаны у него, действительно, похожи на полковничьи: синего цвета, сужающиеся книзу, с узкими красными кантиками по бокам, на манер генеральских лампасов. Куртка не застегнута – очевидно, чтобы дать простор пузу, обтянутому цветастой рубахой. Пожав дружбану руку и не глядя по сторонам, Полковник направляется к Рафику. По кривому, как морские волны, асфальту автомобиль покатил в сторону площади Корабелов.

2

Если пересечь улицу Колодезную и подняться вверх, к центральной части города по одному из кривых и нелепых наших проулков, попадешь на улицу Подпольную. За нею рассеяны улочки, названия которых так или иначе связаны с историей революционного движения России: Советская, Декабристов, Орджоникидзе и им подобные. Так вот, за улицей 9 января тянется широкая улица с односторонним движением – Алексея Максимовича Горького, а на ней, наискосок драмтеатра, стоит строгое неприметное здание, на дверях которого красуется латунная табличка с надписью: «Хозяйственный суд Комсомольского района».

Около одиннадцати часов утра из дверей этого здания вышел человек с жёлтым портфелем – Юрий Николаевич Толкачев. Был он немного выше среднего роста, поджарый, с тонкими чертами лица и седой уже головой, на которой проглядывала небольшая проплешина.

Юрий Николаевич сошел с крылечка на тротуар, на секунду задумался и двинулся по улице Горького в сторону Карантинного Острова. Дойдя до старого почтамта, он свернул в один из зигзагообразных переулков, дошел до Колодезной и оказался у автомастерской. Едва его нога ступила на «капитанский мостик» (так слесаря в шутку называли мосток) как он тут же был атакован инспектором электросетей, дожидавшимся его прихода.

– Юрий Николаевич? – с любезной улыбочкой осведомился инспектор, держа под мышкой красную папку. – Ну, здравствуйте, здравствуйте…

– Добрый день, – кивнул Юрий Николаевич.

– Так что же это вы, Юрий Николаевич, – сокрушенно покачивая головой и ласково улыбаясь, полюбопытствовал визитер, – воруете электроэнергию, а? Ай-яй! Нехорошо! Нехорошо! Придется вас оштрафовать…

В модном костюмчике, с тонким интеллигентным лицом, он производил впечатление телевизионного журналиста, пришедшего взять интервью.

– А с чего это вы решили, будто бы я ворую электроэнергию? – удивился Толкачев.

– Ну, как же! как же! Я ведь не просто так, с бухты-барахты, к вам явился. К нам поступил сигнал… – он открыл папку, послюнявил пальцы, полистал листы, – от Самсонова Василия Семеновича, вашего соседа, и его супруги, Самсоновой Алёны Леонидовны. А также от гражданина Люльки Федора Ивановича. Эти граждане сигнализируют нам, что они видели, как вы накидываете на электропровод, идущий к вашему дому, самодельный отвод и подпитываетесь от него…

На мостик вышел моторист, Виталик. Услышав последнюю фразу инспектора, он не удержался от возгласа:

– Вот, гады, а!

На нем был синий комбинезон и тяжелые рабочие ботинки. Вид у моториста был внушительный: в плечах – косая сажень, а кулаки – словно пудовые гири. Вслед за ним на мостик неторопливо вышло еще несколько слесарей. Один из них лениво вытирал замасленные руки о штаны, другой вынул сигареты из кармана куртки и закурил. Оба стали прислушиваться к разговору.

– Ну, почему же гады? – возразил инспектор вежливым тоном. – Люди проявили свою гражданскую позицию… Просигнализировали нам, что вы тут занимаетесь воровством… подключаете болгарки, дрели, сварочный трансформатор и другое оборудование, минуя счетчик.

Тот слесарь, что курил, небрежно брякнул:

– Да брешут они все…

Он стрельнул сквозь зубы в канаву короткий презрительный плевок.

– Зачем же им брехать?

– А потому, шо их жаба задавила, – пояснил моторист. – Этот Самсон, что катает свои телеги, как тот Достоевский, уже всех тут достал. То в милицию стукнет, то в водоканал. Или налоговую полицию… А почему?

– Да? Почему? – лицо инспектора вытянулось: он был – само внимание.

– Да потому, что он когда-то втихаря калымил, занимаясь ремонтом тачек, а теперь все его клиенты перекочевали к нам. Вот он и бесится, сука.

– Ну, это к делу не подошьешь, – сказал инспектор, пожимая плечами. – Нам поступил сигнал – и мы обязаны на него отреагировать.

– Слышь, шеф, – забасил моторист, обращаясь к Юрию Николаевичу. – Если ты не положишь этому край – я сам отреагирую. Да так, что этому писаке мало не покажется. Этот козел вонючий уже совсем обнаглел! Сегодня утром прихожу на работу – глядь: а на мостике обглоданная голова свинья валяется, а рядом – куча насрана. Это же как понимать надо?

Слесари возбужденно загудели:

– Не, серьезно, Юрий Николаевич! Сколько ж можно эту гниду терпеть? Он кто тут у нас такой? Господь Бог?

– Допрыгается! Ох, допрыгается, ка-азлина! – с каким-то зловещим удовольствием протянул третий слесарь. – Подловим и так накостыляем – мало не покажется…

– А теперь обратите свои взоры сюда, – зарокотал моторист, торжественно вздымая указательный палец. – Поглядите-ка на нашу новую супер рекламу!

С этими словами он шагнул к распахнутым воротам и поочередно задвинул их створки. На зеленых воротах, по свежей, еще не успевшей как следует затвердеть, краске, было накарябано осколком красного кирпича:

«Жулики! Фармазоны!»

– Ну, как? Хороша реклама, а? – сказал моторист, отойдя от ворот, и широким взмахом руки, указывая на текст.

На капитанский мостик выступил слесарь по прозвищу Шустрячок – тот, что вытирал руки о штаны. О таких, как он, в народе говорят: «На все руки мастер». И блины испечь, и на баяне сыграть, и отремонтировать чего хочешь: хоть автомобиль, хоть телевизор, хоть холодильник – ему без разницы. Из подручных материалов могёт космический корабль собрать.

Приехал этот чудо-механик из села Великая Лепетиха. Был худощав, подвижен и слегка косил на левый глаз. Говорил на суржике, безбожно смешивая украинскую речь с русской. Здесь и женился, долго мыкался по квартирам, а потом сговорился с Юрием Николаевичем, что будет жить в его хате на горе и присматривать за автомастерской.

– Это шо ж такое на белом свете творится, га, Юрий Николаевич? – начал Шустрячок, возбужденно помигивая рыжими ресницами. – Это ж полный дурдом! Нам же учора кровь з носа як треба було поставить на ноги Мерс-Бенц Бегемота. Так, чи ни? Так… Ну, мы там кое шо по-шустрячку поелозили болгарской, шоб навести марафету. Так эта ж собака, Лёлька чокнутая на всю свою дурную башку, бегала, як та скажена шавка удоль всего забора и гавкала на нас: мол, ей турбинка спать не дает! А було ж тольки шесть часов вэчора, и мы шоркали совсем в другом краю мастерской. Так сегодня эта сучка шо учудила? Знает же, тварь такая, шо в мэнэ дытына мала в хате спит! И спецом взяла с рання колотушку, и давай ей по корыту гатить, биля викна. А потом взяла каменюку, зараза такая, та як жбурнэ его в шибку! А у меня ж під вікном люлька стоит. А в нэй дытына спит. Так всю люльку осколками и засыпало. Хорошо ж, хочь жинка тока-тока забрала доцю грудью кормить. А то бы, если б с моею доцей шось случилось – я ж бы потом эту паскуду вот этими вот руками, по шустрячку б, задавыв!

– Ладно, – сказал Юрий Николаевич, хмуря брови, – я с этим делом разберусь. И, если она не угомонится – приму меры.

– Какие? – усмехнулся Виталик. – Да разве ж это люди! Они ж нормальных слов не понимают.

– И что ты предлагаешь?

– А шо я предлагаю? Я предлагаю дать им по башке, вот что я предлагаю. Как товарищ Сталин товарищу Троцкому.

– Спокойно, товарищи! – подняв руку, призвал к порядку Юрий Николаевич. – Соблюдайте революционную выдержку и дисциплину. Как говорил товарищ Сталин: не поддавайтесь на провокации!

– И чем все это закончилось, га? – вступил в полемику Виталик, демонстрируя свою подкованность в вопросах истории. – Немцы доперли аж до Москвы. А если бы мы их тогда турнули сразу, как следует…

– Да, веселая у вас тут житуха… – заметил инспектор, почесывая за ухом. – Прямо, как на войне! Но все равно, мужики, я должен отреагировать и проверить вашу проводку.

– Да проверяйте, бога ради, – сказал Юрий Николаевич. – Нам скрывать нечего.

Они с инспектором направился к калитке, ведущей во двор. Тот слесарь, что курил, окликнул начальника:

– Юрий Николаевич! Мы ж забыли сказать! К вам же сегодня еще трое приходили по наколке Самсона: один из пожарки, и двое – из санэпидстанции. Они оставили у нас на столе свои предписания.

– А с психбольницы не приходили?

– Пока что нет.

– Ну, слава Богу…

Они вошли во двор, и минут через пять снова вышли на мостик. Инспектор заполнил какой-то бланк, в котором было зафиксировано, что на момент проверки нарушений выявлено не было. Юрий Николаевич подмахнул бумагу, и инспектор ушел восвояси. Юрий Николаевич вошел в кибитку к слесарям, забрал предписания, свернул их и сунул в карман куртки.

– Так что там с моей машиной? – спросил он. – Долго вы еще будете её мурыжить?

– Занимаемся, Юрий Николаевич, занимаемся. Вот только, по-шустрячку, закончим с тачкой Бегемота – и возьмемся за Вашу колымагу уже конкретно.

– Давайте… А не то я уже, наконец, возьмусь конкретно за вас – по полной программе.

Он озабоченно взглянул на часы:

– Так, сейчас я двигаю к Гаишникам – а как вернусь, разберемся, почем тут у нас помидоры.

– А что там такое стряслось? – поинтересовался Виталий.

– Да всё то же самое, – сказал Юрий Николаевич. – Этот… гмм… нехороший… очень человек накатал еще одну телегу насчет мостика. Чтоб мы тут не расслаблялись. И разослал ее веером во все инстанции: в ГАИ, милицию, Горисполком, Архитектуру…

– А в женскую баню? – спросил Виталик. – Туда ещё не посылал?

– Пока нет, – сказал Юрий Николаевич. – Но, надо полагать, скоро он этот промах исправит.

Моторист поднял на Толкачева удивленные глаза:

– Так у вас же с ГАИ все давно согласовано. И с главным архитектором тоже. Вы же сами нам документы показывали. Чего же они еще хотят?

– Вот узнаю – и расскажу.

– Так вы там объясните этим раздолбаям, что для машин предусмотрена проезжая часть дороги. А по пешеходной части ходят люди. Или для Самсона правила дорожного движения уже не писаны? С какой это стати он должен ездить на своей тачке под калитками у людей? А вдруг ребенок выскочит – и под колеса? Что тогда?

– Хорошо, – пообещал Юрий Николаевич, недовольно хмурясь. – Вот как назначат меня начальником ГАИ – так я тогда им все сразу и объясню.

1. То есть ту часть старого города, которая находилась уже за балкой.
2. А в ту пору все решения, принимаемые партией, бывали только мудрыми, и не иначе.
3. Если смотреть на нее с улицы.

Продолжение 2

Я держал в руках письмо, пришедшее с бандеролью. Обратного адреса на ней не было. Вот что в нем было написано.

Высылаю Вам эти записки. Многое из того, что вы в них прочтете, относится к разряду явлений, совершенно немыслимых в нашем мире. И, тем не менее, все тут, до последней точки, правда. Смешнее всего, конечно, то (хотя, понятно, ничего смешного тут нет и быть не может) что меня нужно немедля хватать, вязать и тащить в тюрьму, потому что преступление мое ужасно. Но в том-то и беда моя, что ни один суд в мире не признает меня виновным. Нести же в одиночку бремя этого вселенского ужаса я не в силах. И никто, никто на всём целом свете, не может помочь мне!
Эту рукопись я отдаю в полное Ваше распоряжение. Вы вольны делать с ней все, что только Вам заблагорассудится – хоть в печке сжечь. Если же вы решитесь опубликовать ее в вашем издании, то можете озаглавить так: «Записки сумасшедшего». Хотя, впрочем, такое название было уже у Гоголя. Словом, заголовок сочините сами, не в нём суть. 
Фамилии своей называть не буду, можете прилепить какую угодно. Ну, хотя бы Огурцов.

Ниже стояла корявая приписка.

Наверное, я скоро сойду с ума. Или покончу счеты с жизнью. Боюсь, что я не выдержу и вновь совершу что-нибудь ужасное! Я уже ни за что не ручаюсь и ни в чем не уверен.
Я рассыпаюсь на части – можете ли вы это понять?

Дочитав письмо, я ознакомился с рукописью, после чего минут пять расхаживал по кабинету, а затем перечитал и то, и другое ещё раз и сунул в ящик своего стола. Там и пролежали эти записки почти целый месяц. И все это время они занозой сидели во мне.

И вот на днях я достал эту рукопись, сделал ей необходимую, с моей точки зрения, правку, и теперь выпускаю в свет.

2

Это наваждение длилось трое суток, но мне казалось, что оно тянется уже долгие годы.

В понедельник я развелся с женой и, хотя внешне все выглядело благопристойно, этот шаг дался мне нелегко. Семь лет семейной жизни! Семь лет любви… Ведь любовь к ней все еще жила в моем сердце. И вот в один злосчастный день все пошло кувырком.

А во вторник я узнал, что меня предал мой компаньон. Впрочем, я и с самого начала предчувствовал, что этим все и кончится.

Неприятности сыпались на мою голову, как горох из мешка. Еще каких-то три года назад я преодолевал их со стоической улыбкой. Теперь же они вызывали во мне приливы бешенства.

На работе я еще как-то удерживал себя в узде приличий, но дома на это уже недоставало никаких сил. Напряжение, копившееся в моей душе, словно в аккумуляторной банке, искало выход – и меня прорывало. Маска цивилизованного человека слетала с меня, как шелуха, обнажая мое дикарское нутро. Ольга платила мне той же монетой.

В нашем доме постоянно царила предгрозовая атмосфера, ссора могла вспыхнуть в любой момент, как пожар в лесу. Стена отчуждения между нами вырастала всё выше и выше. И мне и ей ясно было, что долго так продолжаться не может. Сын уже начал дичиться меня, от постоянных скандалов он стал заикаться, и жена таскала его на сеансы к каким-то шарлатанам-экстрасенсам. Я видел всю эту чушь, весь этот бред собачий – и ничего не мог поделать. И тут у нее объявился друг.

Но – довольно об этом. Кто любил – тот поймет меня и без слов. А кто нет – так тому все одно не растолкуешь.

Стоит ли поверять бездушной бумаге, как лежал я в тот черный понедельник на диване, совершенно один, в квартире малоизвестных мне людей, как выл от тоски и метался в четырех стенах? Как бегал по вечерним улицам под дождем? Как стоял, глотая слезы, под такими дорогими, и теперь чужими окнами?

Умолчу… Скреплюсь…

Многое было похоронено мной в тот дождливый понедельник. Многое передумано. Но не забыто. Нет, не забыто… Опишу, впрочем, один эпизод.

Есть в нашем городке речка Быстрянка, и через нее перекинут высокий мост.

Около двух или, может быть, трех часов ночи стоял я на этом мосту, навалившись грудью на перила, и глядел в воду.

Дул ветер, сеял дождь. Вода в реке была холодна и темна. У берега чернели силуэты рыболовецких судов и лодок. Точно гигантские тюльпаны, горели на мосту фонари. Желтые блики света плясали на волне, ветер гнал зыбь, и вода тут и там вскипала фейерверками красных звездочек света.

Я все ниже и ниже сползал с перил и, чудилось мне, что вода вымывает из моей души всю грязь, всю скверну, и уносит ее в неведомые дали.

Река успокаивала, врачевала, вытягивала душевную боль, и меня все настойчивее охватывало хмельное желание броситься в воду. В душе поднималась, туманя рассудок, звенящая радость. Казалось, за моей спиной выросли крылья. Река звала! Река обещала забвение и покой, и краткий миг свободного полета!

Всё-то в ту ночь висело на волоске. Мне только не хватило еще какого-то небольшого толчка, и я так и не прыгнул в реку.

Но – ночь прошла, наступило утро, и осветило всё в иные тона. Мрачные тени растаяли, и в опустошенной груди воскресла надежда.

У меня вырвали сердце?

Что ж, прекрасно! Я обойдусь и без сердца!

У меня отняли сына?

Ладно! Я докажу! Я всем докажу!

Я окунусь в работу – да так, чтобы уж совсем не видеть белого света. И пусть наградою за это мне будет инфаркт или инсульт – шут с ним! Но я не сдамся, нет, не сдамся! Не дождетесь!

Я все равно выплыву! Я всё равно не утону!

3

А на следующий день открылось, что меня предал компаньон…

Но здесь необходимо вернуться на несколько лет назад.

Работал тогда в моей фирме некий Алим Окайевич Тахтарбаев – крупный, желтолицый мужчина с хитрыми раскосыми глазами – то ли кореец, то ли казах или якут, шут его знает. Уж и не знаю, как к нему прилепилось это прозвище – Алим-бек, но было оно, что называется, не в бровь, а в глаз. Дело свое, впрочем, он знал, со мною бывал неизменно дружелюбен, а уж какой был весельчак!

Как-то утром пришел я в контору – и на пороге, нос к носу, столкнулся с Алим-беком.

– О! Василий Николаевич, – звенящим от радости голосом, сказал он мне, – а ты знаешь, что сегодня ночью тебя обокрали?

– Как обокрали? – спросил я.

– А так, – рассмеялся мне в лицо Алим. – Выставили окно, влезли в контору и вымели все подчистую!

И видно было, что он радуется от души – словно выиграл машину по лотерейному билету. 

Я, признаться, тяготился обществом Алима. Не знаю, чем это объяснить, но только после встреч с ним на душе у меня становилось как-то тяжело, и я чувствовал упадок сил. Алим же, напротив, от общения со мною, словно как бы даже расцветал, молодел на глазах – словно бы он испил живой водицы.

В особенности докучала мне его навязчивость. Он для чего-то постоянно искал приятельства со мною, названивал мне домой по несколько раз на день и, причем даже, без всякого повода. Вел себя со мною так, словно влюбленная женщина. Наконец, уже даже самый голос его в телефонной трубке стал вызывать во мне приливы депрессии. И я, как последний дурак, срывал свое дурное настроение на жене! А затем пошла и вообще какая-то кабалистика.

Алим начал делать упорные попытки оказать мне всякие мелкие услуги. Я понимал, конечно, что никаких одолжений от него принимать нельзя. Не тем он был человеком, чтобы совершать благие дела за просто так: каждое его «благодеяние» состояло у него на строжайшем учете. И, если Алим угостил вас пирожком за пятак – это будет непременно внесено в какие-нибудь его реестры. И, на этот пятак, нарастут такие проценты, что, в итоге, вам придется покупать ему торт.

Скажут: бред, ерунда. Но вот случай.

Были у меня старенькие Жигули, а у Алима – брелок от ключей. И, как я ни отнекивался, он все же всучил мне его в подарок. И сразу же вслед за этим, попросил меня подкинуть его домой, – причём, уже с таким видом, как будто он являлся полноправным совладельцем машины.

Он сел в автомобиль и, едва мы выехали на перекресток – возьми, и брякни мне с масляной улыбочкой на лоснящемся, как блин, лице:

– О, да ты – ас-водитель!

Я, на мгновение, отвлекся от управления автомобилем и в тот же миг в бок моего «Жигулёнка» врезался грузовик. От удара мы выскочили на встречную полосу и лишь чудом не перевернулись.

Позже шофер грузовика (а это был водитель с почти с двадцатилетним стажем работы!) и сам не мог объяснить, что заставило его поехать на красный свет. Говорит, что на него как бы нашло какое-то затмение.

Скажете, случайность? Дело ваше. Но только я в случайности не верю! Я даже думаю, что никаких случайностей в нашем мире и вовсе нет. Тут – закономерность!

Алим-бек высасывал из меня мои жизненные силы. И те неприятности, те недомогания, которые были предназначены судьбой ему, он, каким-то чудодейственным образом, переправлял на меня.

Осознав это, я решил его уволить. Между нами произошла бурная сцена. И Алим-бек, хлопнув за собой дверью, порвал со мной.

4

Прошло года полтора. Мои дела шли скверно. Я тянул лямку, как вол, – но видел перед собой одни тупики.

В середине апреля заглянул ко мне в контору Алим. Он зазвал меня в «Красную шапочку» для «делового», как он выразился, разговора и заказал кофе и коньяк.

Начало было знаменательным.

Кофе, да еще с коньяком – так раскошелиться Алим мог только на нужного ему человека. Ибо, сказать по совести, был он редкий жмот.

Себе же Алим взял зеленый чай, потому что кофе и алкоголь были ему противопоказаны – он не пил ни того, ни другого уже много лет. Единственной его отрадой были женщины, и он даже скрупулезно записывал все издержки на них в особый блокнот.

«Красная шапочка» импонировала мне по двум причинам. Во-первых, в ней можно было посидеть в приятном полумраке без опасений задохнуться в клубах табачного дыма. И, во-вторых, там не крутили надрывных блатных песен, как в других кафе. Так что при беседе можно было не напрягать голосовые связки. Все это, разумеется, Алимом было учтено.

В кафе было не слишком многолюдно.

Мы сели за столик у окна. Алим долго принюхивался к чаю, прежде чем испробовать его на вкус. Затем повел осторожный разговор на футбольные темы. Сам он к футболу был равнодушен, но действовал по методике своего духовного учителя, Даниеля Карнеги: дабы завоевать расположение «нужного человека», учил тот, следовало проявлять к его увлечениям неподдельный интерес.

И Алим его проявлял.

С четверть часа он петлял вокруг да около, постепенно сужая круги. Наконец приступил к делу:

– Василий Николаевич, – сказал Алим, устремляя на меня открытый и, как он полагал, искренний взгляд. – Ты меня знаешь. И я тебя знаю…

Я пригубил кофе, ожидая, что последует дальше.

– Ты человек честный, порядочный… – Алим-бек немного поколебался и, решив, что кашу маслом не испортишь, присовокупил. – И умный.

Это тоже входило в его методику. Я не удержался, и саркастически заметил:

– А еще интеллигентный. Это ты что, забыл?

– Нет, серьезно, – сказал Алим, глядя чуть выше моей переносицы, как рекомендовано в книгах его американского гуру. – Я не шучу. Честно говоря, раньше я и не подозревал даже, какой крест ты несешь. Думал: ну, ходит человек с дипломатом, всю черновую работу взвалил на мастеров – а сам знай себе стрижет бабки. Но теперь, когда я открыл свое дело и хлебнул всего этого нашего украинского бардака – теперь-то я стал думать иначе. Теперь я вижу, как надо напрягаться, чтобы вымутить хотя бы что-нибудь. И какие надо давать взятки! И в какие играть игры с законом!.. Да… Всё это я уже понял…

Он говорил, не спеша, тщательно подбирая слова. По всей видимости, эта речь была им заготовлена заранее.

– Так вот… – он поперхнулся и кашлянул в кулак. – Так вот… – повторил он. – Я признаю, что был тогда не прав.

На моей памяти это был единственный случай, когда Алим признавал свою неправоту. И причем, по собственной инициативе. Я тут же подумал, что это неспроста…

– Я потыкался, помыкался, после того, как ушел от тебя, – продолжал Алим, – и теперь вижу, что один в поле не воин. Короче, у меня к тебе деловое предложение: давай работать на пару!

Я склонился над чашечкой кофе. Так вот, оказывается, для чего он зазвал меня в кафе!

– Ну, что скажешь?

– Скажу, что это очень солидное предложение, – ответил я, поскольку угощался за его счет.

– И его стоит обсудить! – тут же подхватил Алим-бек.

Я ответил ему, что вреда от этого не будет, но пока что не представляю, каким образом наши интересы могут совпасть.

– Все просто, – пояснил мне Алим-бек. – Смотри. У тебя есть строй база, транспорт, кадры и материалы. А у меня – связи и интеллект.

Значит, мой интеллект, подумал я, Алим приравнял к нулю…

– Вот ты смеёшься, – сказал Тахтарбаев, заметив мою улыбку. – А я, между прочим, вхож к очень большим людям. И они, Вася, сидят у корыта с бабками.

– А что за люди? – осведомился я.

– Ну, люди! Понимаешь? Люди. Профессионалы.

– И какая же у них профессия?

– Деребанить бабки.

– Понятно… И каким же боком ты хочешь протиснуться к их корыту?

– Левым, конечно. Левым, – Алим прихихикнул. – Каким же еще?

Я призадумался. Было ясно, что этот «друг степей» втягивает меня в какую-то авантюру. Он посмотрел на меня напряженным взглядом – словно резидент, вербующий агента:

– Но только, надеюсь, этот разговор останется между нами? Независимо от того, придем мы к соглашению, или нет?

Я кивнул в знак согласия.

– Так вот, – оживился Алим. – Я знаю, что ты человек слова и на тебя можно положиться…

И, бросая плутоватые взгляды по сторонам, он поведал мне о том, что наверху решили взяться за культуру, и что с Киева приехал какой-то большой дядя с мешком денег на ремонт краеведческого музея, который уже давно на ладан дышит и что, если взяться за дело с умом, часть этих денег может перекочевать в наши карманы.

– И каким же образом? – уточнил я. – Наденем маски и пойдём на ограбление?

– Не, серьезно, Вася… Там надо перекрыть кровлю, сделать ремонт кабинетов, отопления. Работы как минимум на год. А если зацепимся коготками – то и больше. Работы там – непочатый край, и они обещают подгонять нам объекты и дальше!

Я улыбнулся:

– И что, всё так просто?

– Ну, нет, конечно. Надо будет отстегнуть.

– И сколько?

Алим шепнул мне в ухо:

– Двадцать пять процентов.

– И все? А плохо им не станет?

– Ты за них не беспокойся, – сказал Алим. – Ты лучше о себе подумай.

– Это нереально, – сказал я. 

– Почему?

– Ну, ты прикинь сам, если только у тебя достанет на это воображения. Это сколько же надо нарисовать липы, чтобы отстегнуть им такие проценты?

– Ну так и что? – Алим усмехнулся. – Хочешь жить – умей вертеться!

– Где? На зоне?

– Ну, так же тебе объясняю, – горячо зашептал Алим, таинс твенно округляя свои раскосые глаза, – тут же задействованы очень солидные люди! Мафия, понимаешь? Мафия! Они же все сидят в высоких кабинетах и повязаны друг с другом круговой порукой. Если мы будем исправно отстегивать им и не зарываться – какой же смысл им нас топить?

Я сдвинул плечами:

– А я знаю? А вдруг их возьмут за жабры другие солидные люди, или они что-то не поделят между собой. Ты же ведь знаешь, время от времени такое случается. И тогда им понадобится кого-то сдать. И как ты думаешь, кого они отдадут на съедение в первую очередь? Да и мало ли что может случиться в их игре?

Алим перестал улыбаться и стал очень серьезным.

– А, как ты думаешь, Вася, мне что же, нравиться ходить по лезвию ножа? Давать взятки? Не спать по ночам? Или я бы не хотел бы работать честно? Но ты же не хуже моего знаешь, что в нашей стране работать честно невозможно! Ты должен либо играть по их правилам – либо сдохнуть. Или я не прав?

– Прав, – сказал я.

Алим решительно ударил в ладонь ребром ладони:

– И третьего – не дано… Согласен ты с этим? С волками жить – по-волчьи выть.

Я не ответил.

– Смотри, Вася, – напирал Алим, – они разграбили нашу страну, вывезли за бугор все наши вклады, отгрохали там себе виллы и плюют на нас с тобой с высокой колокольни. Или ты станешь это отрицать?

Отрицать очевидное я, конечно, не стал.

– Так вот: мы живем в воровской стране. Система устроена таким образом – и ты это знаешь не хуже меня – что любой, кто занимается каким-то делом, уже сидит у них на крючке. И выбор у тебя невелик: или быть честным и бедным, или играть по их правилам.

– К чему весь этот треп? – сказал я. – Или ты думаешь, что я прилетел с Луны?

– Так что же тебя тогда смущает?

– Просто я не хочу плыть с ними в одной лодке.

Алим рассмеялся:

– Ай-яй! Да что ты говоришь! А у тебя что, есть выбор?

Я не ответил.

– Ну, хорошо, Вася! Хорошо! Чудесно! Не плыви с ними в одной лодке! Пожалуйста! Не надо! Живи, как Иисус Христос! И когда твоему сыну будет не за что купить ботинки или молоко, а твоей супруге – лекарства, вот тогда ты и объясни им, что живешь по христианским заповедям.

– А с чего это ты взял, что живу по христианским заповедям? – сказал я.

– Так что же ты тогда предлагаешь?

– Ничего.

– Да они только свиснут – и на твое место сбежится тысяча человек! – напирал Алим – И еще задницы им лизать будут… Нет… Не знаю, как ты – а я не хочу остаться за бортом. Мне надо что-то кушать, во что-то одеваться, дать сыну образование. Да и вообще, – он подмигнул мне, – ведь ты же знаешь… Я ж не монах! А тесное телесное общенье с женским полом требует финансовой подпитки…

Я внимательно посмотрел на Алима.

Кто он? И почему я, живя всю жизнь в своем родном городе, не вхож к «большим людям», а этот залётный берендей – вхож?

Я сказал ему:

– Послушай, Алим, давай играть в открытую… Скажи, ты можешь потянуть эти работы сам?

– Могу! – без тени колебаний воскликнул он.

– Тогда скажи мне: зачем я тебе нужен?

– Так я ж уже сказал тебе, – вновь стал петлять Алим. – Одной рукой две сиськи не схватишь.

– Не спорю. Тут ты – дока. И все-таки хотелось бы услышать от тебя более внятный ответ.

– Ну, хорошо, гмм… гмм… – Алим замялся и стыдливо потупил очи. – Ты знаешь, Вася, мне всегда хотелось иметь друга. Понимаешь? Настоящего друга. Чтобы я был за ним, как за каменной стеной. Деньги – это так… тьфу, навоз! А я всегда завидовал тем людям, которые вот, – он сомкнул руки в замок, – готовы пойти друг за другом в огонь, и в воду!

Он смущенно замолчал, елозя чашкой по столу. Когда он заговорил снова, фальши в его словах я не заметил.

– Ведь у меня, по сути дела, нет друзей. Смотри: мне 35 лет, половина жизни осталась позади, а как я живу? С первой женой развелся… Вторая… Ну, как бы тебе это объяснить… У нас с ней нет ничего общего. Понимаешь? Так, живем – хлеб жуем. Есть только сын. Но это – совсем другое дело. А так я – один. Понимаешь? Совсем один!

Он поднял на меня ищущий взгляд:

– А с тобой мы могли бы делать дела!

Он плеснул мне в стакан коньяку:

– Большие дела, Вася! Но для этого мы должны быть уверены друг в друге. Понимаешь? На все сто! Идти вот, – он снова сомкнул руки, – в одной связке, как альпинисты. И не считаться с тем, кто сделал больше, а кто – меньше. И если они там, наверху, воруют вагонами, то и мы тоже должны как-то приспосабливаться. Здесь клюнул… тут клюнул… Гм гм… По зернышку, по зернышку… А прибыль, – он рубанул в ладонь ребром ладони, – пополам!

5

Около года мы с Алимом шли «в одной связке», и в течение этого периода времени надо мной как будто тяготел злой рок.

«Альпинист» не выполнил ни одного пункта наших договоренностей, вся прибыль каким-то чудесным образом оседала в его карманах, а на мою долю оставались лишь расходы да головная боль. Каждая капля выпитого мною тогда в «Красной Шапочке» коньяка отливалась месяцами тяжкого похмелья.

Множество раз пытался я обсудить сложившуюся ситуацию с Алимом, – но всякий раз «альпинист» лишь весело хихикал, закатывая свои наглые раскосые глаза и отделывался пустыми, ничего не значащими шуточками. И вот, наконец, я решил расставить все точки над і.

Итак, в понедельник я развелся с женой, а во вторник пришел в контору после тяжелой бессонной ночи, в самом мрачном состоянии духа. Алим, как водится, запаздывал. Наконец он объявился и, даже не поздоровавшись, воскликнул:

– Ну, как дела на семейном фронте?

– Нормально, – хмуро проронил я, не представляя даже, каким образом он мог догадаться о моих неприятностях.

Мой партнер подошел к дивану и тщательно осмотрел его поверхность. Он смахнул тыльной стороной вялой, как блин, ладони несколько воображаемых пылинок с золотистой обивки и недовольно покачал головой. После этого начался утренний ритуал омовения рук.

Многое мне упорно не нравилось в Алим-беке. Не по душе была и эта его маниакальная чистоплотность.

В то утро он мыл руки с какой-то особенной тщательностью, словно хирург перед операцией, был как-то слишком уж самодоволен и жизнерадостен – я же был зол и раздражен на весь свет.

Вымыв руки, Алим, не спеша, вытер их полотенцем, взял со стола «Аргументы и факты», аккуратно развернул газету, поднял её над головой и внимательно рассмотрел на свету с обеих сторон.

По-видимому, он остался не вполне удовлетворен чистотой газеты, так как вздохнул с неудовольствием, но все-таки расстелил её на диване и осторожно придавил своим тяжелым задом.

Повторяю, во мне всё кипело. Алим раздражал ужасно. И я, без околичностей, высказал ему все, что накопилось у меня на душе.

В ответ, мой партнер лишь удивленно пялил на меня свои наглые оловянные зенки и хихикал. Но, как ни вилял Алим, я всё же припёр его к стене. Увидев, что дело зашло далеко, и факты его нечистой игры стали слишком очевидны, он изменил тактику и начал хамить. В мой адрес посыпались оскорбления и совершенно дикие упреки. В итоге, мы расплевались с ним окончательно, и Алим вышел из конторы, хлопнув за собою дверью.

Ну, и поделом же мне! Так глупо попасться на всю эту карнеговщину, на все эти его басни о бескорыстной мужской дружбе, хотя я и наперед знал, что именно этим всё и окончится.

Весь день я находился в подавленном состоянии, и только ждал ночи, чтобы забыться во сне. Но пришла ночь – а я так и не сомкнул глаз. В голове бесконечной вереницей кружили тягучие чёрные мысли. Я ворочался с бока на бок, взбивая простыни. В четыре утра я уже был на ногах, в семь отправился на работу и прождал Алима до 11 часов, а когда он явился, мы еще долго выясняли наши отношения. Лучше бы я этого не делал! Пустой и ненужный разговор этот лишь еще сильнее взвинтил меня и вытянул последние силы. Я вышел из конторы, как побитая собака.

Я брел по улице, погруженный в свои невеселые думы.

Откуда выскочил этот автомобиль? Помню только, как скрипнули тормоза, и я почувствовал сильный удар в бок. Свет померк в моих глазах, а когда я очнулся, то увидел, что лежу на тротуаре. Надо мной склонилось несколько растерянных лиц. Я поднялся на колено и, пошатываясь, встал. В голове шумело, перед глазами плавали красные круги. Кто-то поддерживал меня под локоть, кажется, толковал что-то о скорой помощи, которая должна вот-вот подъехать, и о том, что в таком состоянии мне ходить нельзя. Я оттолкнул его и пошел прочь.

Уж и не знаю, как я добрался до квартиры.

Я вошел в комнату и рухнул кушетку, словно подкошенный сноп. Жить не хотелось. Казалось, какая-то могильная глыба придавила меня, и я перестал понимать, кто я и где нахожусь.

Я лежал в забытьи, не в силах шевельнуться, и вдруг отчетливо услышал легкие шаги. С неимоверным трудом мне удалось перевалиться набок и разлепить очи… В сиреневой полутьме мимо меня проскользнула жена. Она была обнажена, и я ясно видел, как передо мной проплыло ее красивое тело. Ольга прошла в смежную комнату и затворила за собой дверь.

Я сел на кушетку и обалдело поглядел ей вслед. В её комнате вспыхнул свет, и его белая полоса пробилась в щель между дверью и полом. Раздался смех сына. Моя душа устремилась к ним, но дьявольская гордыня отверженного и непонятого самыми близкими мне людьми удержала меня на месте.

Я повернулся к двери спиной и… остолбенел.

Шторы на окнах были раздвинуты, и в комнату сочился мертвенно бледный свет. В густом полумраке мягко таяли очертания серванта. На стене висела картина – женский портрет неизвестного мастера. В резких, изломанных изгибах лица светилась какая-то нездешняя мудрость. Яркие краски очаровывали, приковывая взгляд. Неожиданно женщина подмигнула мне, и ее лицо осыпалось, как мозаика в калейдоскопе. Из рамки выступила головка прелестной молодой дамы. Глаза красавицы горели умом и ласкою, и на её нежных щечках алел румянец. Прекрасная незнакомка выглядывала из рамки, словно из окошка своего жилища и смотрела на меня с благосклонной улыбкой. И у меня не было сомнений в том, что это – живое существо.

Все это длилось какие-то секунды. Затем лицо дамы как бы подернулось рябью, потускнело и растаяло. И на том месте, где только что висела картина, уже не было ничего.

Я опустил голову.

Я стоял в полутемной комнате, отбрасывая на пол длинную косую тень.

Странная, странная была эта тень.

Контуры моего тела были очерчены кривыми линиями. Приставленная к нему голова смахивала на ящик…

Стояла глубокая тишина. Если бы сейчас раздался малейший звук за многие километры – я наверняка бы услышал его.

Не зная, что и думать, я вытянул перед собой светящиеся в полутьме руки и вышел на балкон.

Ни на секунду не усомнился я в реальности происходящего.

6

Светила полная луна, и на ее округлом боку виднелись контуры материков. Воздух был чист и приятен необыкновенно. Хотелось дышать, дышать этим воздухом вечно, и смотреть на красавицу луну, струящую мягкий маслянистый свет. Боже, как прекрасна, как восхитительна была эта ночь!

Нет, невозможно передать словами тех чувств восторга, умиротворения и покоя, что охватили мою душу!

Тело мое было, как бы соткано из упругих, сияющих волокон света, и я аккумулировал в себе всю мощь вселенной. Я поднял руки и, взмыв с балкона, полетел над засыпающим городом.

Внизу горели гирлянды уличных фонарей, в домах ещё светились жёлтые, зелёные, голубоватые пятна окон. Подо мной изогнулось темное лезвие реки Быстрянки, матовым серпом перерезающее город.

Дома казались рассыпанными по холмам чьей-то небрежной рукой, посреди улиц росли деревья с диковинными плодами. В воздухе был разлит никогда раньше не виданный мною, близкий к сиреневатому, свет. Создавалось впечатление, что я лечу во сне. Но это был не сон. Нет, это был не сон! То была явь, полная волшебной, невиданной мной раньше жизни. Скорее, сном – серым, унылым сновидением – было всё мое прежнее существование.

Все, о чем я здесь пишу, как я и сам понимаю, похоже на сказку. Ах, если бы это было так!

Я опустился на крышу одного из домов, покрытой желтой черепицей и уселся на конёк. Напротив меня находилось здание кинотеатра, и на его фасаде, освещенном огнями неоновых ламп, висели рекламные щиты. И вот что меня тогда поразило: никогда раньше не видел я таких сочных красок! В особенности выделялся красный тон – он словно пел, пылая живым ярким светом. А внизу ходили прохожие, я видел их, слышал все уличные звуки, но меня не видел и не слышал никто.

Я снялся с крыши, словно черный ворон, и стал парить над сонным городком.

То, что я сейчас выскажу, покажется вам вздором. Ну, и пусть! Пусть! Вот этот вздор!

Дома, деревья, даже уличные фонари казались мне живыми разумными существами. Я не могу объяснить, откуда взялось во мне это убеждение, но я знал, знал, что это так и есть.

Очень импонировали мне иные дома. Не те многоэтажные громады, что подавляют своей угрюмостью, но именно одноэтажные домики частных владений. Ах, что это были за милые наивные создания! Они походили на прелестных шаловливых деток, с лихо сдвинутыми, на затылки кепками крыш. Казалось, дома добродушно посмеиваются и строят мне рожицы, забавляясь.

Около одной такой хаты, озорно подмигнувшей мне бордовым окошком, стояла влюбленная парочка. Девушка прислонилась к стене спиной, раскинув руки и запрокинув голову с закрытыми глазами, а парень целовал её в шею, и его руки шарили по ее гибкому телу. Я уселся на ветку дерева и стал наблюдать. Внезапно девушка открыла глаза и посмотрела в мою сторону. Она испуганно хлопнула густыми кукольными ресницами и точно окаменела. Парень ласково спросил:

– Что с тобой, моя прелесть?

– Милый, мне страшно!

– Да что ты, глупышка, – нежным голосом проворковал молодой человек. – Я же с тобой.

– Милый, – зашептала девушка, – не оставляй меня. Я боюсь!

Я улетел. Эта сценка оставила у меня на душе неприятный осадок.

Не стану рассказывать всего, что мне довелось увидеть той ночью. И без того, думаю, меня уже сочли сумасшедшим. Замечу только, что в небесах кипела жизнь. Я видел, как там отворяются окна и из них выглядывают сказочные существа; на островерхой крыше какого-то дома сидел гном в лаптях и играл на свирели. Горели крупные белые звезды; всплывало солнце, и в его мягких лучах сияли витыми разноцветными куполами маковки небесных церквей.

Я видел лики святых, и я видел князя нашего города. Лицо у него монголоидного типа – холодное и равнодушное к людским страданьям. Он сидел в широкой воронке, занимавшей весь город, скрестив руки у могучего обнаженного торса.

Той ночью я забрел в какой-то парк. Там цвели деревья, и земля была покрыта нежными белыми лепестками, как снегом. В воздухе витал тонкий душистый аромат. За деревьями виднелась аллея, освещенная лилейным светом электрических фонарей. Я шел по аллее, ступая босыми ногами по нежным лепесткам, и вдруг увидел трюмо. Его зеркало было заключено в прекрасную резную раму. Подставка из черного дерева стояла на изящно выгнутых, словно паучьи лапки, ножках. С боков рамы отходили кронштейны в форме обнаженных, молочно-белых женских рук. Их ладони были приподняты, и в них стояли золотые канделябры с зажженными свечами. Я приблизился к зеркалу и посмотрелся в него.

Из чёрных пучин зазеркалья выглянул сморщенный старик, тускло освещаемый ручейками искрящегося света. Я с тоской всмотрелся в своё отражение.

Я был наг, и мое тело было вялым, какого-то безжизненного блекло-алебастрового цвета. Лицо ссохлось, как у древней мумии. Глаза – страшно усталые, пустые, потухшие и больные… Мне было не меньше тысячи лет!

Вдруг видение исчезло, и я увидел, как по поверхности зеркала заскользил бледный луч луны, серебря водяную дорожку, и плывущую по морю галеру. Её ростр был увенчан женской головой с крылатыми глазами. И в крутые скулы судна била чёрная волна, и на палубных скамьях сидели рабы, прикованные к веслам. И в одном из этих рабов я узнал себя… А потом на прибрежном утесе возник дом, и в его окне мерцал огонек; я бросил взгляд в окно и увидел какого-то человека в чалме. Он сидел за деревянным столом, и в его руке застыло гусиное перо. Золотистый свет свечи рассыпался по густо исписанным листкам бумаги, и человек смотрел вдаль, рассекая пространство лучистым взглядом.

Вдруг рядом заиграла музыка, и я посмотрел на аллею. Трое юношей в светлых сияющих одеждах шли меж цветущих деревьев. Они играли на гуслях, напевая мелодичную песенку чистыми нежными голосами. Волшебные напевы лились прямо в мое истерзанное сердце, и оно задрожало, отзываясь им, как живая струна. Я поспешил за певцами, но едва достиг аллеи, как музыка смолкла, а юноши исчезли. На серебристый бок луны надвинулась густая тень.

Я вышел из парка и очутился в узком извилистом переулке. Блестела, словно чешуя змеи, холодная мостовая в полумраке ночи. Три бетонных ступеньки уводили вниз, и от них шла наклонная брусчатка… Еще три ступеньки. И снова брусчатка… Поворот. С левой руки, над кривой стеной из бута, вздымался черный забор. Чернел фонарный столб. На нём покачивалась лампа с металлическим колпаком, рассыпая искры желтого света. Бренча цепью, над моей головой басисто залаяла собака. Большая лохматая голова вынырнула над забором и, люто оскалив пасть, остервенело задергалась на поводке. Из моей груди брызнула ответная волна гнева. Я приподнял руки, увеличиваясь в размерах и наливаясь страшной злобной мощью. В ушах зазвенела музыка войны. Медленно, не шевелясь, словно былинный змей-Горыныч, я взмывал над чёрным забором, над крышами домов и над трусливо заскулившей собакой. Набрав высоту, я неспешно поплыл под звёздным небом. Переулок сбегал на широкую извилистую улицу, похожую на русло высохшей реки. По ней змеилась балка и через неё был перекинут деревянный мостик без перилл. В стороне от моста бил черный фонтан, неподалеку горел костер, и возле него сновали какие-то люди. По другую сторону «русла» взбирались вверх прихрамывающие домишки. В некоторых окошках всё ещё горел свет.

Я подлетел к ближайшему из них и заглянул в него.

Перед трюмо стояла девушка в белой ночной сорочке и расчёсывала гребешком волосы. Она стояла ко мне спиной, и я мог видеть её отражение в зеркале.

Девушка была неописуемой красы. Лицо – с высоким чистым лбом, овальным подбородком и прекрасными линиями носа и губ, поражало своим изяществом и каким-то неземным сиянием. На её нежных щёчках виднелись крохотные веснушки… Такая девушка не могла существовать на Земле, она могла жить только в моих сумасшедших грёзах.

Проведя гребешком по густым прядям волос, девушка выключила свет и легла на кровать. Я продолжал нависать над открытой фрамугой. Прекрасная головка красавицы, в обрамлении пышных, чуть рыжеватых волос, покоилась на белой подушке, а её обнаженные руки лежали поверх простыни. Я любовался красавицей, и меня всё сильнее охватывало желание унизить её, швырнуть в грязь, растоптать её небесную красоту! Из моей больной груди выползала слепая ненависть. Зачем, ах, зачем она была так ослепительно хороша!

Очевидно, девушка каким-то образом почуяла меня. В её глазах вспыхнул ужас, и кулачки скомкали у груди простыню. И тогда я медленно, очень медленно, не спуская злобных глаз со своей жертвы, поплыл в окно.

7

…Я убежден, что в каждом человеке сокрыты такие лохматые джины, о которых он даже и сам не подозревает. Случается, что эти существа выскакивают на поверхность нашего мира из чёрных омутов подсознания и ужасают нас своим разнузданным видом. И причем это касается не только каких-нибудь одиозных личностей, но даже и всех без исключения людей.

Вот я – человек вроде бы и положительный, несмотря даже на все мои мелкие и как бы извинительные прегрешения на фоне всеобщей безнравственности и духовного упадка. И что же?

Едва лишь с меня были сняты печати нашего мира, – какой злобный уро́д выполз из моего естества под новые небеса! А ведь я, признаюсь уж теперь и в этом, любил покрасоваться своей высокой духовностью! Как тонко рассуждал я о литературе, божественных заповедях и прочих высоких материях!

Жалкий шут!

В ту ночь я увидел, кто я таков, и это было ужасно!

Скверная, скверная личность выползла на свет божий из моей телесной оболочки – уж можете мне поверить! Тупая, унылая личность со злым сердцем и с мертвыми глазами.

Я тащился по пыльным улицам, размышляя о всякой всячине, как вдруг мне в голову залетела мысль о том, что не худо было бы выпить чашечку кофе. Я поднял голову и осмотрелся. Район был малознаком, но во мне почему-то возникла уверенность в том, что поблизости должно быть кафе. И точно: квартала через два, у стены серого безликого здания, я наткнулся на парусиновый навес, под которым пили кофе какие-то молодые люди. Я зашел под навес и присел за свободный столик.

«Н-да… Скверная, скверная личность выползла под небеса этой злой темной ноченькой из своей змеиной норы, и задушила сказочную принцессу. А потом вернулось назад, в свою нору и принялось философствовать… Очень тонко и очень умно…»

– Мужчина, я слушаю вас.

«Н-да…»

– Вы что, оглохли? Вы будете делать заказ?

Голос был грубым, раздражающим. Я поднял голову. Мне показалось, что время остановилось. Замерли запахи, движения, звуки… Я сидел за столом, как каменная глыба.

Точно из тумана, стал прорисовываться колеблющийся образ девушки в белом кружевном переднике.

«Ну, что сидишь? Хватай! Души!» – визгливо закричали во мне злобные чёртики, и дикий разгул сатанинских сил забушевал в моей груди. Что-то завыло во мне и безумно захохотало. Я физически ощутил, как мои пальцы сжимают горло этой девушки.

Официантка испуганно попятилась от меня.

С огромным трудом я встал из-за столика и пошел прочь. 

* * *

…Случайностей нашем мире нет и быть не может. Всё, что происходит с нами, так или иначе, обусловлено цепью причин и вытекающих из них следствий. Тысячу раз уже проверял я этот тезис и ясно вижу, что прав со всех сторон. Ведь даже судьбы народов, а не только отдельных людей, зависят от того, что посеяли их отцы и деды. Все это абсолютно точно и не вызывает во мне ни малейших сомнений – космические законы работают чётко, как швейцарские часы.

Но стоит только делу коснуться меня – как мне сразу же кажется, что космические законы дали сбой, и что провидение совершило чудовищную ошибку. Я, например, почему-то абсолютно уверен в том, что, если бы Ольга вела себя по-другому – всё в нашей жизни сложилось бы иначе. Я думаю (и даже уверен в этом) что в нашем разрыве в большей степени повинна она!

Если бы только она любила меня так, как любил её Я! Если бы она умела прощать, быть снисходительной и нежной. Но, с первых же дней нашей супружеской жизни, она пыталась скрутить меня в бараний рог и превратить в какую-то дрессированную собачонку.

Все мое мужское естество протестовало против этого!

Я считал, что мужчина – это царь и бог в своей семье. На корабле должен быть один капитан. И горе тому, у кого на судне – капитан в юбке!

Вы даже не поверите, из-за каких пустяков у нас вспыхивали скандалы!

Я набрасывался на жену, словно разъяренный бык, у которого махали перед носом красной тряпкой, а она жалила меня, как скорпион – так больно! – и, как я теперь понимаю, с наслаждением.

Я кричал на нее, топал ногами и даже опустился до того, что однажды пустил в ход кулаки. А потом сам же, сам стоял перед ней на коленях, вымаливая прощение. Но она не прощала – о, нет! Она лелеяла все свои обиды и при каждом удобном случае тыкала меня носом в мою грязь.

У меня были подрезаны крылья, вот в чем дело! Я постоянно слышал от нее, как я плох и никчемен – но никогда, никогда она не попыталась поня́ть меня и как-то поддержать в трудную минуту.

Она всё мечтала о некоем прекрасном принце, какие бывают лишь в сказках, но сама-то не слишком соответствовала образу кроткой и любящей принцессы. Я же не хотел, чтобы она лепила меня под себя!

Я бунтовал, не желая смиряться, и всё отстаивал свою независимость. Это была война, которую я проиграл. И вот, в одно прекрасное утро, на голубом горизонте появилась шхуна под алыми парусами, и на её палубе стоял прекрасный принц.

Нет, я не осуждаю её. Быть может, он и впрямь хороший человек, и они уплывут в свой светлый мир под алыми парусами. Я просто пытаюсь доказать… пытаюсь доказать себе, какой я молодец!

Вот, я опять стал жалеть себя. И в этом – вся моя суть! Я снова стал нянчиться со своими обидами, и обвинять в своих злоключениях её, а не себя. И, даже после этой ужасной ночи, я всё еще пытаюсь найти себе оправдание.

Надо же, а! Космические законы дали сбой! Не разглядели, какой я молодец! 

* * *

Я брел по незнакомой улочке, сам не зная куда, точно был заведен неким ключом. В голове было пусто. Вместо сердца, в груди лежал камень.

Я думал о всякой всячине. О галерных гребцах, о чёрном зеркале, в котором я увидел себя стариком. И стоило мне прикрыть глаза – как передо мной проплывало улыбающееся лицо компаньона. А на него накатывал образ жены, и она кричала мне, прижимая к груди заикающегося сына, что это я искалечил ребенка, и разбил ее жизнь, и что теперь она уходит от меня к хорошему и порядочному человеку. И мелькало трясущееся лицо перепуганного шофера, и кто-то поддерживал меня под локоть, и шептал мне на ухо, что в таком состоянии мне ходить нельзя и следует подождать карету скорой помощи. А я все шел, шел вниз, по каким-то кривым ступенькам, и почему-то видел себя маленьким мальчиком. Вот я пришел со школы с ранцем за спиной. На мне – синяя курточка с большими накладными карманами на груди и с рукавами, застегнутыми у запястий на металлические пуговки. Вьющиеся волосы зачесаны назад, и на моем худощавом лице повыскакивали угри. Но они не портят моего лица. Я стою в бревенчатой избе, около лавки, на которой сидит мама. По дороге со школы я упал, поранил колено и порвал брюки. У меня болит нога, но боль я могу превозмочь. Мне жаль, очень жаль порванных брюк, и я горько плачу, а мама, прижимая меня к груди, ласково гладит мою русую головку. И столько беспредельной любви, и кроткой нежности изливалось на меня от моей мамы, что я заплакал.

Из глаз моих брызнули слезы.

Не знаю, что нашло на меня, но я вдруг засмеялся, как одержимый. Струившиеся из моих глаз слезы высыхали на горячих щеках, а я всё хохотал и хохотал.

Никогда в жизни мне не было так весело. Мне было море по колено. Я хохотал бы, даже если бы меня сейчас били молотком по голове.

Я стоял у столба, увлажняя его шершавый ствол горючими слезами и содрогаясь от приступов хохота. Надо мной, бренча цепью, залаяла собака. Я поднял голову и обомлел: над забором люто оскалилась знакомая мне уже пасть.

Сердце мое заныло, и такая безнадежная тоска охватила меня, что уж и не знаю, как я не умер на месте.

По знакомой брусчатке – пять шагов вниз. По трем знакомым ступенькам – еще ниже… Вот и эта улица, похожая на русло высохшей реки, а по ней змеится балка… За мостом без перилл стоят какие-то люди, и по их скорбному виду сразу ясно, зачем они тут собрались.

Едва волоча ноги, я протащился через мост, прошел мимо собравшейся на похороны толпы и вошел во двор через открытую калитку. Скорбящие люди стояли и здесь. Я вошел в дом и, пройдя по узкому коридору, попал в комнату.

На столе стоял гроб, обтянутый красным сукном, а в гробу лежала ОНА… Горло девушки было обвязано шелковой косынкой. У гроба, на табурете, сидела почерневшая от горя женщина со слезящимися глазами. Она нежно гладила чуть рыжеватые волосы покойницы и тихонько причитала: «Ах, ты, моя доченька! Моя ты принцесса… И какой же это изверг тебя со свету сжи-ил…»

Уж и не помню, как я вышел из этого дома.