На престоле восседал великий князь Владимир Всеволодович. В правой руке он держал кий – символ верховной княжеской власти, а левая рука его покоилась на подлокотнике.

В некотором отдалении от него стояли Святослав Владимирович, Ярослав Львович и ещё несколько человек из числа его ближайшего окружения. У подножия трона расстилался богатый бактрийский ковер, по обеим сторонам коего, образуя живой коридор, расположились люди в нарядных кафтанах. В ожидании диковинных гостей среди бояр велись негромкие беседы, и в зале стоял гул голосов, подобных гудению весенних шмелей. 

Но вот глашатай ударил посохом об пол и возвестил:

– Послы великого мага и чародея Гарольда Ланцепупа!

Разговоры смолкли. Двери в тронную залу отворились, и вошли посланцы колдуна. Руссы, словно малые дети, разглядывали иноземцев, даже и отдаленно не представляя себе, сколько ужасных бедствий принесут они их отчизне.

Впереди посольства уверенно вышагивал широкоплечий детина гигантского роста с рыжей лопатообразной бородой. Он был одет как воин, и на боку у него висел меч. За ним следовали ещё двое. Они несли инкрустированный золотыми накладками и медью ларь внушительных размеров, держа его за бронзовые ручки, прикрепленные к боковым стенкам. Внешний вид этих людей выдавал скорее свирепых воинов, привыкших к кровавым сечам, чем велеречивых послов.

Подойдя к престолу, рыжебородый гигант остановился и с легким поклоном прижал ладонь к груди. Затем вскинул голову и устремил на великого князя пронзительный взгляд синих глаз.

– Прифет тибе, о, великий цар Руссав, от могучий маг и волшебник Гарольд Ланцепуп, – произнес он на каком-то ломаном языке, смахивающем на рычание дикого зверя.

Великий князь легким наклонением головы дал понять послу, что тот может продолжать свою речь. Поначалу он решил, было, что перед ним стоят купцы из далеких заморских стран, а в сундуке у них – образцы каких-то товаров. В преддверии свадьбы это было бы весьма кстати.

– Мой повелитель, – продолжил посол свою варварскую речь, – шифёт на один из оштроф далёкой Аквилонии. Он пересекаль бурный океан, и потом шёль день и ношь через дремучий лес и широкий поля… Он хотель заключать с тобой ошень выгодный для тепя шделка.

– Что за сделка? – спросил великий князь.

– Мой господин флюпился…

– Что сделал? – переспросил Владимир Всеволодович, не поняв посла.

– Флюпился, – пояснил тот. – В твоей штране шифет один ошень красивый дефушка, и её краса доштигла его очей. И фот он флюпился в неё, как мальчик. И теперь готоф ради неё на всё. Поэтому он шлет тебе эти ошень щедрый подарки.

Рыжебородый дал знак, и его товарищи выступили со своим сундуком вперед. Они бережно опустили его на ковер и открыли крышку.

Владимир Всеволодович, с высоты своего трона, взглянул на содержимое сундука. Тот был разделен перегородками на три отделения. Одно было наполнено золотыми монетами, другое – всевозможными украшениями: кольцами с драгоценными камнями, ожерельями, серьгами и гривнами. И даже, как подметил великий князь, среди всего этого сверкающего изобилия, виднелось несколько королевских корон. В третьем же отделении была собрана всевозможная утварь – кубки из золота и серебра, медные зеркала, блюда, ножи и вилки.

– Весь этот сокровищ храпрые воины Гарольда завоевать в разный страна, – пояснил посол. – Фот эти монеты из Лидия. А фот эти  зеркала пришел к нему из страна Вольсков. Кольца и другой украшений он получать из Египет.

Рыжебородый взял из сундука две короны, украшенные драгоценными каменьями.

– Эта корона, – с этими словами он взвесил в левой руке одну из корон, – мой господин снял с голова царь Апис. А эта корона, – посол поднял вторую руку – он брал с голова другой царь, Ганон.

Чужестранец небрежно опустил короны в сундук и извлек из него большое блюдо.

– А фот с этот тарелка ел корол Абарис из земля Дандарий, или Железный Арий.

Посол приблизился к великому князю и протянул ему «тарелка», из которой ел король Абарис. Владимир Всеволодович прислонил кий к престолу, взял блюдо из рук посла и принялся его разглядывать. «Тарелка» Абариса была сделана из чистого золота толщиной едва ли не в палец. По ее бордюру шла искусная резьба, выполненная в зверином стиле.

– И чего же хочет от меня твой маг?

– Чтобы ты отпускал с ним эта девица. Мой косподин отвесёт её к себе домой, в свой замок, а ты за это получать сундук сокровищ. Это есть очень короший предлошений!

Великий князь призадумался. Нехорошее предчувствие шевельнулось в его душе.

– Ты не сказал нам еще, кто же эта девица, на которой хочет жениться твой маг?

– Она есть дочь твой воевода, Людмила.

После этих наглых слов все так и замерли, словно фигурки на некой картине. В напряженной тишине зазвучал спокойный голос великого князя:

– Передай твоему повелителю, что он уже опоздал. У этой девицы есть жених, мой сын, Святослав Владимирович, и завтра мы играем их свадьбу.

– Мой косподин знает это, и он сказал, что этот свадьба не бывать, – высокомерно произнёс рыжебородый великан. – Слушай же, о, царь Руссов, волю мой косподин! Могучий маг и волшепник Гарольд Ланцепуп, моими уста, повелеват тебе отменять свадьба и отдавать дэвушка ему.

На какой-то миг все даже оторопели от этой неслыханной дерзости, но уже в следующее мгновение схватились за мечи. В воздухе запахло кровью.

– Опомнитесь, други! – сказал Владимир Всеволодович, поднимая широкую ладонь. – Гнев затмил ваш разум! Где это видано, чтобы Руссы проливали кровь послов? Да, к тому же ещё, и под своим кровом? А вы, – обратился он к посланникам Гарольда Ланцепупа, – придержите свои языки, если не хотите, чтобы вам укоротили головы.

– Мы не бояться смерти, – сказал рыжебородый. – Мы пришоль к тебе, чтобы передать волю свой косподин. Знай же, о цар Руссов, что лучше тебе брать подарок Гарольд и отдавать ему одын дэвушка, чем потерять и дэвушка, и свой царство, а самому стать покорный рапом мой корол.

Лицо великого князя побагровело, и на виске гулко забилась вздувшаяся жилка. Он начал скатывать своими железными пальцами блюдо Абариса, как будто оно было сделано из фольги.

– Ты все сказал, посол?

– Да. И если ты не давать дэвушка – мой господин придет в твой город, сест на твой трон, и будет править твоя страна, а ты будешь сидеть у него в клетка, как макака…

– Собака! – вскричал воевода, выхватывая меч. – Как смеешь ты держать такие речи перед великим князем?

С ледяным спокойствием зазвучал с трона властный голос великого князя:

– Ярослав Львович! Уйми свой гнев и вложи меч в ножны! Быть может, Доля еще улыбнется тебе, и ты встретишь этого наглеца в чистом поле!

Кипя гневом, воевода подчинился приказу. Рыжебородый гигант надменно скрестил на груди свои могучие руки.

– Что передать мой повелитель?

– Передай ему, собака, что русский князь не торгует своими девицами. И еще скажи твоему песьему магу, чтобы он поскорее уносил отсюда ноги. Если он не уйдет от Киева еще до заката солнца…

– И что же тогда произойти? – с наглой ухмылкой перебил посол.

– Тогда твой колдун горько пожалеет о том, что пришел на мою землю и осмелился отдавать мне свои нелепые приказы.

С этими словами Владимир Всеволодович скрутил в бараний рог блюдо Абариса и швырнул его к ногам рыжебородого:

– А теперь забирай свое барахло, и убирайся вон.

Продолжение 15. Хмурое утро

Был вечер, я мыла на кухне посуду, а мои драгоценные мужчины уже заняли места в креслах, приготовившись к просмотру очередного американского боевика. Пока же по телевизору крутили рекламные ролики, и им при­ходи­лось терпеть восторженные возгласы, типа: «Сникерс!» – «Твикс!» – «И толстый, толстый слой шоколада!»

Когда я, наконец, управилась с мытьем посуды и вошла в комнату, реклама закончилась и ее сменила заставка: «Встреча с кандидатом в народ­ные депутаты Вовком С.М.»

– Ты только посмотри на этих барбосов,– сказал муж, кривя губы в усмешке. – Пятнадцать минут они проморочили нам головы своей дурацкой рекламой, а теперь здрасьте: решили показать якогось Вовка!

Едва он произнес эту фразу, как на экране появился и сам Вовк. И я сразу же узнала его.

Давно это было.

Жарким летним днем игралась я во дворе родительского дома с моей любимой куклой Оксаной. Вдруг за забором залаяла собака и раздался грозный окрик тети Люды:

– Стрелка! Молчать!

Затем голос тети Люды стал ласковым, как будто даже заискивающим:

– Сюда, Мироныч, сюда. Проходите, не бойтесь. Она вас не тронет… Стрелка! Я т-те пакажу, дрянь такая!

Прижав куклу к груди, я подкралась к забору. В одной из досок выпал сучок, и на его месте светилась дырка, представляющая собой превосходное место для наблюдений. Я опустилась на колени и прильнула глазом к дыре.

В поле моего зрения попала часть соседского двора. В тени винограда, на рассохшемся венском стуле, лежал кот, уронив голову на белые перчатки лап. На дорожке, у глинобитной хаты, стоял человек невысокого роста, с рябым лицом и копной рыжих волос над узким скошенным лбом. Несмотря на летнюю теплынь, на нем была байковая рубаха, а серые вельветовые штаны – заправлены в сапоги.

– Сейчас, Мироныч, сейчас,– сказала тетя Люда певучим голоском, заискивающе улыбаясь.

Она засеменила к веранде.

Ее гость остался стоять во дворе. Он заложил руки за спину, независимо выпятив живот и нижнюю губу. Был он хмур и словно чем-то даже озабочен. Запомнился мне один его жест: в ожидании тети Люды, Мироныч эдак неспешно, по-хозяйски уверенно, протянул руку к кусту винограда и, отщипнув несколько ягод, кинул в рот. Ягоды оказались незрелыми и Мироныч, скривившись, выплюнул их.

Вскоре во дворе снова показалась тетя Люда. В одной руке у нее был стакан с мутной жидкостью, а в другой – помидор. Угодливо улыбаясь, она протянула угощение Миронычу и тот жадно осушил стакан. Потом удовлетворенно крякнул и с аппетитом взялся за помидор. Закусив, он вытер руки о штаны и деловито спросил:

– Ну, где она?

– Здесь, здесь,– сказала тетя Люда и торопливыми шажочками засеменила к сараю. Мироныч последовал за ней. Прошло несколько минут…

У стены летней кухни стоит деревянная скамейка. Рядом, у алюминиевой миски, лежит лохматая дворняга, и два пушистых щеночка, похожих на снежные комки, тыкаются мокрыми черными носами в ее соски. Неженка-кот по-прежнему дремлет на солнышке…

Внезапно тишину резануло тоскливое блеяние. Спрыгнув со стула, кот кинулся наутек, а собака, жалобно заскулив, забилась со своим выводком под скамью.

– Ах ты, треклятая скотина! – сердито рыкнул Мироныч, и я увидела, как он тянет за рога белую пушистую козу. Несчастное животное, жалобно мекая, отчаянно упиралось. За козой, сжав у груди кулачки, с потерянной улыбкой топталась тетя Люда.

– Ну, шо? – косо усмехнулся Мироныч. – Небось, жить охота, га?

Он грохнул литым кулаком козу по спине. Коза, мекнув, осела. Мироныч потянулся к сапогу…

Уж сколько лет прошло с той поры, а эта картина так и стоит перед моими глазами.

Грубая, мускулистая рука, сжимающая рукоять ножа, торчащего из-за кокетливой гармошки голенища. Плоское рябое лицо с криво вздернутым уголком губы. И – глаза…

С первой же секунды они произвели на меня нехорошее впечатление: было в них что-то неживое, мерзкое. Тускло-желтый блеск этих глаз был так неприятен, так жесток!

Удерживая козу за рога, Мироныч занес нож над обреченным животным. Я в ужасе закрыла лицо ладошками и уткнулась головой в доски забора…

Когда я снова осмелилась посмотреть в дыру, коза с хрипом рыла землю копытцем, а из шеи у нее фонтаном била кровь. Алая жидкость стекала в небольшую лужицу, и Мироныч умело держал агонизирующую козу за рога, прижимая ее мордочкой к земле с таким расчетом, чтобы кровь не растекалась по всему двору. В обалделых глазах мясника плясали восторженные огоньки.

Таким и вошел в мое детское сознание этот человек. И вот теперь он смотрел на меня с экрана телевизора…

Вовк сидел в вольтеровском кресле, на фоне узорчатого ковра, с собакой у ног и с котиком на коленях. На столе пыхтел самовар, стояли чайные чашечки, сахарница, ваза с печеньем, и Мироныч, в простых домашних тапочках, в спортивных брючках с кантиками по бокам, производил впечатление эдакого мирного законопослушного гражданина.

– Вот я заметил,– сказал сидевший с ним за столом репортер,– что вы все время поглаживаете то кота, то собаку… Наверное, вы очень любите животных?

– А как же! – сказал Мироныч. – Очень, очень люблю! Это, знаете ли, моя слабость…

Репортер сделал микроскопический глоточек чаю, церемонно оттопырив мизинец, и аккуратно поставил чашечку на стол. Объектив камеры скользнул к груди депутата. Ворот его пестрой, в цветочках, рубахи был, по-домашнему расстегнут, и в его вырезе красовался большой крест.

– Я, знаете ли, еще когда был пацаном,– решил поделиться своими воспоминаниями Мироныч,– всегда таскал домой кошечек, птичек, и потом подолгу ухаживал за ними. Найду, знаете ли, бывало, на улице какую-нибудь бездомную собачонку, принесу ее домой, отогрею, постелю ей мягкую постельку, напою теплым молочком… Меня уж, бывало, и родители за это наказывали. Но – ничего не помогало. Любовь к животным – это, знаете ли, у меня в крови!

Оператор переместил объектив камеры с креста на стену с висевшей там иконой Божьей матери.

– Я, знаете ли, такой человек,– продолжал Вовк, пытаясь придать своему голосу задушевные оттенки,– что даже и мухи-то обидеть не могу! Я даже рыбу-то – и то ни разу в жизни не ловил! Как увижу, иной раз, как она, бедненькая, трепещет на крючке у иного рыбака – так у меня просто сердце от жалости к ней разрывается.

– Ай-яй! – подал голос сын. – И как только, с таким слабеньким сердцем, он думает выдержать избирательную компанию!

– Этот выдержит,– сказал муж. – Можешь не сомневаться в этом.

– Понятно,– сказал репортер с вежливой улыбкой. – Ну, а есть у вас какие-нибудь увлечения, так сказать, хобби?

– Конечно,– Мироныч пригубил чайку. – Я, например, очень люблю читать книжки… Люблю музыку…

В объектив снова попал крест. Затем – рука, по-хозяйски уверенно оглаживающая собаку.

– И какие книги вы больше всего любите? – слащаво улыбнулся репортер. – Наверное, богословские?

– Ну, почему же непременно богословские? – Мироныч как будто даже слегка обиделся. – Вот почему-то все считают: раз он христианский демократ – так, значит, уже никаких нормальных книг и не читает. А я, напротив, очень люблю Пушкина, Лермонтова… потом еще этого… Как его… – Вовк прищелкнул пальцами, мучительно нахмурив лоб.

– Иными словами, ничто человеческое вам не чуждо? – пришел на выручку репортер.

– Вот, вот! – просиял Мироныч, и оператор показал гитару на стене. – Ведь я такой же, как и все! Просто имею свои убеждения. И вижу, что продвижение вперед, к гармонии и прогрессу,– он очертил перед собою контуры большого пузыря,– немыслимо без нравственного обновления общества!

Сын широко зевнул:

– Интересно, скоро эта Балалайка уже сбацает нам что-нибудь на гитаре?

Я спросила:

– А почему ты решил, что он будет играть?

– А неужели не ясно? – сын самоуверенно вскинул палец. – Классиков изучать надо! Если по ходу пьесы на стене висит ружье – значит, оно должно в нужный момент выстрелить. А тут – гитара.

– Таковы мои убеждения,– плел свои словесные кружева Вовк. – А этого тоталитаризма я не приемлю. Вы знаете, я не хотел вам об этом говорить – но раз уж у нас с вами получается такой откровенный разговор – то я вам скажу: я тоже, как и все мы, вышел из недр той, старой прогнившей системы. И, когда в нашей стране начались демократические преобразования, я работал не кем-нибудь, а инструктором в обкоме партии! И я мог бы еще продолжать там работать и делать себе карьеру. Как, кстати, делали многие другие. Но я уже тогда, уже в то время понял, что к чему. И срочно вышел из партии! Между прочим, на три дня раньше Бориса Николаевича! Вот так!

Сын восхищенно рассмеялся:

– Это надо же, а! Во молодец! Самому Ельцину нос утер!

– И, если уж на то пошло,– совсем уже распахнул свою душу кандидат в народные депутаты,– открою вам еще один секрет. Вы знаете, еще когда я был пионером и стоял у красного знамени в почетном карауле – так вот, я еще тогда, еще в те времена (а вы ведь помните, какие это были времена…) так я еще тогда, тайком от всех, понимаешь ли, высморкался в эту красную кумачовую тряпку с изображением серпа и молота! А это, согласитесь, по тем временам был поступок! Ведь вы же помните, какая тогда царила атмосфера в обществе?

– Да, да, конечно,– с кислой улыбочкой промямлил репортер.

– И вот, я уже в ту пору видел, что мы не туда идем! – набирал обороты Вовк – Не в ту сторону движемся. И, как умел, выражал свой протест!

– Вот видишь, ма,– заметил сын,– а ты с папой не сморкалась в кумачовые знамена – и осталась на бобах. А человек, гляди, как ловко сориентировался.

Что ж, сын был прав…

Не сморкалась я ни в кумачовые знамена, ни в «жовто-блакитні». И не выходила из рядов компартии. Ни на три дня раньше Бориса Николаевича, ни после него. По той простой причине, что никогда в этой самой партии не состояла…

С грустью вспоминаю я свои школьные годы… Как свято верила я в идеалы коммунизма! Какой была наивной, простодушной девочкой…

Помнится, козу «христианский демократ» зарезал летом 1972 года. А спустя месяц с копейками мне снова довелось увидеть его. Случилось это погожим утром первого сентября. Я стояла со сверстниками на школьном дворе в ожидании «линейки». К нам подошел директор и сказал:

– А, Машенька! Ты-то мне как раз и нужна. Пошли со мной.

Так оказалась я за длинным, покрытым красной скатертью столом среди учителей и лучших учеников школы.

Празднично одетые школьники с букетами цветов стояли в первых рядах, окаймляя прямоугольную площадку. За ними теснились мамы, папы, бабушки, У всех было праздничное настроение, все ждали торжества. Но «линейка» все почему-то не начиналась.

И тут я увидела, как к нам идут какие-то люди в мышиных костюмах. А среди них – и Мироныч! Сердце мое оборвалось.

Протиснувшись ко мне, Вовк грузно опустился на скамью. Через несколько минут «линейка» началась. После вступительных слов было объявлено:

– Слово представляется председателю профсоюзного комитета фабрики «Заря» Вовку Степану Мироновичу.

Под жидкие аплодисменты собравшихся поднялся со скамьи Вовк, мотнул вправо-влево ершистой головой, поправил тугой, как удавка, галстук. И поведал детворе почтенный гость, на сколько именно процентов и по каким показателям коллектив его фабрики перевыполнил план. После чего призвал нас с честью нести эстафету славных дел. Да, кстати уж, не упустил упомянуть и о пионерском галстуке – частице красного знамени, щедро политого на полях сражений кровью наших дедов и отцов. И был дан строгий наказ: беречь, как зеницу ока, заветы великого Ильича, брать примеры с Тимура, Павла Корчагина и Павлика Морозова. Воздав хвалу «родной коммунистической партии и лично товарищу Леониду Ильичу Брежневу», Вовк вытер лоб несвежим носовым платком и тяжко опустился на скамью.

Хлопали сдержанно, без чрезмерного энтузиазма.

Вперед выступила звонкоголосая пионерия и бойко заверила «дорогого нашего Степана Мироновича» в том, что дело великого Ленина находится в надежных руках. А бедные первоклашки, теряясь от переживаний, пролепетали свои стихи.

Я сидела рядом с Вовком, не смея шелохнуться…

– Скажите, а вот о Боге вы думаете? – спросил ведущий.

– О ком, о ком? – не сразу вник христианский демократ.

– О Боге.

– А! О боге… А как же! Конечно, думаю… Вон вчера, понимаешь ли, целый день только о Боге и размышлял.

– Да? И по какому же поводу?

– Ну, как же! – Вовк загнул палец. – Ведь приближаются же праздники святых апостолов Петра и Павла! Это раз. И мы задумали организовать в их честь благотворительный концерт рок звезд эстрады. Затем, на троицу, я участвовал в крестном ходе. Потом буду готовиться к празднику Благовещенья и Пресвятой Богородицы… Так что, как видите, о Боге я не забываю.

– Что-то рановато он решил готовиться к Благовещенью,– не без сарказма заметил муж.

Сын рассмеялся:

– И вы верите в то, что он – христианский демократ?

– А как же! – сказал муж. – Гляди, какой здоровенный крест нацепил!

Сын ернически улыбнулся:

– Ну, па, да ты еще наивней мамы! Ты вообще видел когда-нибудь по-настоящему верующих людей? У них же лица светятся внутренним духовным светом. А теперь взгляни на этого карася. У него же глаза отмороженные! Вот он толкует тут о Боге – а у самого такое рыло, как будто он готов человека зарезать. Ведь это же оборотень! Волк в овечьей шкуре! Вчера он ходил в личине коммуниста, сегодня выдает себя за христианского демократа, а завтра, если ему это будет выгодно, наденет скафандр и станет уверять всех, что прилетел к нам из созвездия Альфа Центавра, чтобы спасти гибнущее человечество.

– А что ж ему прикажешь делать? – удивился муж. – Не для себя же человек старается. Печется о народном благе!

– О кармане он своем печется,– насмешливо сказал сын. – И больше не о чем. Вот как ты думаешь, па, какую музыку он любит?

– Наверное, Баха. Или же Моцарта,– предположил мой муж.

– А вот и нет! Сейчас он должен любить либо рок, либо, что для него еще надежнее, народные песни.

– Почему это?

– А как же! Ведь он же за народ горой стоит! Должен же он продемонстрировать избирателю свои народные корни? А рок,– растолковал сын,– это чтобы привлечь на свою сторону молодежь…

– И какие песни вы любите? – словно подслушав наш разговор,– спросил репортер.

– Тише! – закричал сын, хотя никто, кроме него, и не шумел. – Сейчас услышим!

– Народные,– сказал Мироныч.

– А! Слыхали! А что я говорил! – радостно вскричал сын.

– Я, знаете ли, всегда был вместе со своим народом,– по­яснил Вовк.

Сын радостно хихикнул:

– И даже в сортир только вместе со своим народом ходил!

– Вы знаете, моя мама была из народа. И папа тоже был из народа. А бабушка,– Вовк махнул ладошкой куда-то в неопределенную вдаль,– так та вообще из самого глухого и забитого села…

– Ну что? Видали? – сын удовлетворенно потер руки. – Сперва опозорил своих родителей, заявив, будто они не позволяли ему ухаживать за кошечками и собачками, а теперь еще и бабушку зачем-то приплел. Как будто народ у нас и вправду только в глухих селах живет!

– Вот я заметил, что у вас тут на стене висит гитара… – вяло интервьюировал репортер.

– Какой глазастый, а? – не унимался сын. – Все же заметил!

– Так, может быть, вы нам что-нибудь споете?

– Ну что ж, попробую,– не стал отнекиваться Вовк. – Правда, я уже давненько не пел…

– Ничего, давай, валяй! – сказал сын. – Чтобы до корыта добраться – ты и гопака перед нами спляшешь.

– Так что прошу извинить меня за мой голос,– тонкие губы Вовка раздвинулись в лицемерной улыбке.

Любитель народных песен, не спеша, поднялся с кресла. Он подошел к стене и снял гитару… Опустив веки, словно слепой бандурист, он провел рукой струнам и, ужасно фальшивя, запел:

Дивлюсь я на небо,
 Та й думку гадаю:
 Чому я не сокіл,
 Чому не літаю?
 Чому мені, Боже,
 Ти крилець не дав?