Жил был на свете злой и коварный волшебник Гарольд Ланцепуп. Своего родного брата, короля Винсента, он свел в могилу с помощью колдовского искусства, а двух его сыновей – Уоллеса и Эдварда – бросил в темницу, а затем и лишил жизни. Дочь Винсента, невинную красавицу Камиллу, постигла еще более печальная участь: злой тиран надругался над нею и довел своими издевками до сумасшествия. Что произошло с бедной принцессой потом, неведомо никому – ее просто не стало. Но в народе ходили упорные слухи о том, что несчастная девушка была задушена в своей кровати одной злой темной ночью, зашита в мешок и сброшена в море со скалы. После всех этих мерзких дел Гарольду Ланцепупу вздумалось жениться на жене своего брата, прекрасной Ингрид, причем не столько из любви к ней, сколько из желания унизить её и восторжествовать над её целомудрием. Но гордая благочестивая вдова не пожелала для себя такой позорной доли и покончила с собой.

Искоренив, таким образом, семейство своего брата и утвердившись на троне, колдун стал править железной рукой.

Царство его лежало на одном из скалистых заснеженных островов, затерянных среди бескрайних просторов холодного моря, покрытого сияющими глыбами льда. В этой области, впрочем, проходило тёплое течение, делавшее океан судоходным и позволявшее обитателям Хрустальных Островов (так называлась эта дикая страна) предпринимать походы на своих галерах в далёкие страны. Народ этих суровых земель населяли бесстрашные рыбаки, на время своих морских кампаний, оставлявших гарпуны и сети затем, чтобы взять в руки мечи – таким-то образом они превращались из мирных тружеников моря в грозных и безжалостных воинов. Эти воители севера промышляли разбоем и грабежами, которые составляли немалую, если не главную статью их дохода, и в ту стародавнюю пору, о котором идёт наш рассказ, почитались делом самым обыкновенным и даже почётным. Возможно, то были предки Викингов, сведения о которых доходят до нас из древних ирландских саг, или же представители какого-то еще более древнего этноса – кто знает? Но даже и у этих бывалых воинов повадки их коварного правителя вызывали отвращение. Никто не знал, что на уме у злого колдуна. Ведь Гарольд Ланцепуп был постоянно окружен целым сонмом шпионов и доносчиков, его соглядатаи рыскали по всей стране, и потому чародей всегда был прекрасно осведомлен обо всём, что творилось в его царстве-государстве.

Да! История знавала немало правителей-изуверов! И Гарольд не уступал самому наихудшему из них.

Кто бы посмел перечить ему, какие бы мерзости он не творил? Ведь власть его была безграничной, и на пути к своей абсолютной тирании, он искоренил всю семью своего брата – что уже тогда уже толковать о других!

Надменный, расчетливый, не питавший ни капли жалости ни к одному живому существу во всей вселенной, Гарольд Ланцепуп во всякое время дня и ночи сохранял ледяное спокойствие – какие бы бури не поднимались в его душе. Напротив того, чем сильнее кипели в нём страсти – тем более цепенело его лицо, а речь становилась все глуше и невнятнее, пока не переходила уже на зловещий свистящий шепот – верный признак того, что маг взбешен, и лишь железная воля удерживает его от взрыва. В такие моменты в его змеином шипении сквозили нотки, полные самого ядовитого сарказма, а лицо становилось похожим на ужасную маску, подобную тем, что вырезают африканские колдуны Вуду для своих бесовских обрядов. Но даже и эти приступы бешенства Гарольд Ланцепуп умел обуздывать железной волей и переплавлять их в могучую энергию зла.

Сердце колдуна – черное, как ночь, отягощенное ужасными преступлениями, наложило свой уродливый отпечаток и на весь его облик. Тощее тело правителя с течением времени пожелтело как воск и стало распространять тошнотворный запах, которого сам он не ощущал. Грудь и живот у него покрылись бурыми язвами, доставлявшими ему невыносимые страдания. Но несмотря на всё свое колдовское искусство и знание целебных свойств различных снадобий, великий и всесильный маг не мог справиться со своим недугом, ибо причина его коренилась не в его теле, но в душе.  

В довершение ко всему этому на плечах волшебника выросли две ядовитые змеи, и одну из них он нарёк Люцеферия, а другую Андрогона.

Когда колдун бывал спокоен – змеи дремали на его груди, когда же злоба наполняла его сердце, они пробуждались и были готовы ужалить всякого, кто находился поблизости.

К этому хилому, смердящему телу была приставлена буро-зеленая, как крокодилье яйцо, голова с крючковатым носом, сидящая на тонкой цыплячьей шее, и обритая наголо по примеру древнеегипетских жрецов. В тёмных провалах глазниц тускнели глаза, леденящие кровь – и за ними не было видно ничего живого.

Казалось, то был не человек, а само исчадие ада. И молодые мамы пугали им своих детей:

– А ну-ка марш спать, я кому сказала! – говорили они своим непокорным чадам. – Гляди, будешь капризничать и не слушаться маму – влетит в печную трубу злой волшебник Гарольд Ланцепуп и превратит тебя в свинью!

Эти угрозы действовали безотказно: после них малышня молниеносно убегала спать.

Однажды Гарольд Ланцепуп сидел на своём троне, и змеи заговорили с ним. Люцеферия подняла плоскую чёрную голову и зашептала в ухо колдуну:

– Приклони слух свой к моим речам, о, великий и могучий царь Хрустальных Островов! Скажи, есть ли кто на свете сильнее, умнее и красивее тебя?! Ты сияешь на этом троне, среди северных льдов, подобно божественному Тору! И никто из смертных не может противиться твоей царской воле, всё вокруг склонилось и трепещет пред тобой. Но есть в далёкой, очень далёкой земле свободный и сильный народ. Земля эта обильна всяким зверьем и скотом, и обширными плодородными полями, и глубокими чистыми реками, и правит ею великий князь киевский, Владимир Святославович. Но нет согласия между его князьями, и они постоянно враждуют между собой. Пойди же в эту страну и, используя их распри, завоюй её своей змеиной хитростью и мечом. И обретешь ты там богатства несметные и славу великую!

И загорелось сердце колдуна от речей этой змеи. И, видя это, Андрогона склонилось к другому уху колдуна и зашипела:

– О, великий и прекрасный! Ты светишь подобно холодному сиянию севера над всей вселенной, и нет тебе равных среди смертных мужей. Не ты ли предложил красавице Ингрид, жене своего брата, руку и царство? Но эта гордячка отвергла твое предложение и, чтобы только не делить с тобой супружеское ложе, заколола себя кинжалом. Но знай, что есть в далёкой Земле Руссов красавица Людмила, дочь киевского воеводы Ярослава Львовича, и что она затмит своими прелестями эту несносную побрякушку Ингрид. Пойди же, посватайся к ней, и породнись с воеводой Киевским, Ярославом Львовичем, ибо ты – великий и грозный царь, и кто же осмелится отказать тебе? А когда Людмила станет твоей женой, ты сумеешь и насладиться ею, и погубить великого князя Владимира Святославовича по прозвищу Красное Солнышко, как ты погубил своего брата Винсента, и тогда ты станешь править единолично всей русской землей. И, коли сделаешь так, то получишь и богатства несметные, и деву кроткую, нетронутую, краше которой нет на этой Земле, и прославишь сим великим деянием своё имя в веках!

И сказал Гарольд Ланцепуп своим змеям:

– О, Люцеферия и Андрогона! Слова ваши жгут мою душу, и я готов хоть сейчас двинуться в поход, и завоевать эту страну, и взять себе в жену красавицу Людмилу. Но верно ли то, что она так хороша?

И отвечала ему Андрогона:

– Пойди, и посмотри. Ибо среди сокровищ, которые ты отнял у брата твоего Винсента, есть волшебная чаша, в которой отражается всё, что пожелают узреть твои очи.

И пошел злой волшебник в свою сокровищницу, и отыскал в ней волшебную чашу, и стал вглядываться в неё, вызывая образ Людмилы. И увидел он её отражение, и тут же влюбился в него, как ребёнок, и небесная красота этой девы пронзила его сердце, словно стрела. И потерял злой волшебник покой и сон, и ходил он, словно в воду опущенный. И начал таять и чахнуть от этой любви – лишь только глаза горели на его ужасном изможденном лице, похожем на маску дьявола, подобно двум раскаленным угольям.

И решил он идти, не мешкая, на землю русскую. И начал советоваться со своими змеями, как бы ему вернее околпачить народ этой страны. И научили его змеи, как ему действовать.

И в те дни появились на площадях селений глашатаи и стали зачитывать королевский указ. Всем жителям Хрустальных Островов повелевалось изготовить для короля три тысячи бичей из воловьих кож в течении трёх дней. После того, как бичи были доставлены в замок волшебника, он погрузил их на одну из своих лучших галер, посадил на десять лодок триста самых отборных воинов, взял с собою семь воронов и отправился завоевывать себе невесту и трон в русской земле.

Мы не станем описывать все перипетии этого сурового путешествия – что само по себе было бы довольно занимательно, но увело бы нас слишком далеко от главной нити нашего рассказа. Заметим только, что, в конце концов, все трудности опасного плавания были успешно преодолены, бурный океан пересечен, и после почти целого месяца скитаний, лишений и неимоверных трудов все десять галер достигли берегов материка, название которого история нам не сохранила.   

Высадившись из галер, Гарольд Ланцепуп встал лагерем на одном из холмов и выпустил на семь сторон света семь чёрных воронов.

Продолжение 3. Подземная лагуна

От автора:

Эта анекдотическая история придумана мною от начала и до конца, так что не стоит докапываться до её истоков, хотя они, безусловно, есть. Читайте её, как вы читали бы какую-нибудь выдумку барона Мюнхгаузена. Но, быть может, за придуманной мною фабулой, вдруг нет-нет, да и мелькнёт живое лицо, встреченное Вами на Вашем жизненном пути.

1

Старожилы города Херсона еще помнят, наверное, старую балку по улице Колодезной, делившую город на две части: центр и Забалку¹.

Балка эта была метров пяти шириной, а в глубину превышала рост высокого мужчины. Во время ливней она принимала в себя дождевые воды со всех окрестных улиц и превращалась в мутный бурный поток, который впадал в реку Кошевую возле моста, соединявшего город с Островом.

В прохладные дни по дну балки струился мелкий вонючий ручеек, а в летний зной она пересыхала. Босоногая пацанва любила устраивать здесь свои игры, а рыбаки – копать дождевых червей.

Старые люди рассказывали, что некогда на месте улицы протекала река, и что наши предки плавали по ней в лодках. Ныне по ее обнажившимся берегам беспорядочно рассыпаны разнокалиберные домики, и исторически сложилось так, что самая широкая часть улицы тянулась вдоль правого «берега», а ближе к левому петляла балка. За балкой, до заборов, еще оставалось довольно места, чтобы там могла проехать легковушка – но только в одну сторону: разминуться с другим автомобилем было уже невозможно.

Летними вечерами, когда от заборов ложилась прохладная тень, древние бабули выносили из домов скамеечки, усаживались на них возле калиток и, лузгая семечки, вели неспешные беседы у мирно жучащей балки, прозванной в народе Вонючкой. С наступлением темноты, мальчишки разжигали костры, чтобы разогнать докучливых комаров, и собаки, весь день грозными сворами рыскавшие по пыльной дороге, разбредались по своим дворам… Жизнь на улице Колодезной струилась неспешно, как и вода в сточной канаве.

Посмотришь иной раз на эту Тмутаракань, и вдруг залетит в голову шальная идея.

Эх, была бы волшебная палочка! Махнуть бы ей – и превратилась бы эта улица в сказочный луна-парк, с вековыми каштанами, липами и каруселями; а по склонам тянулись бы к небу отели и переливались бы разноцветными огнями вывески бесчисленных кафе. И плавали бы по каналу с чистой прозрачной водой в нарядных гондолах влюбленные пары, как в старой доброй Венеции…

И, может быть, кому-то там, на кремлевском Олимпе, и впрямь пришла в голову подобная мысль. И где-то среди партийных небожителей было принято мудрое решение² – балку, которая находилась в явно антисанитарном состоянии, зарыть, а параллельно с ней вырыть знатную этакую траншею и уложить в неё огромную канализационную трубу для сточных вод. А весь этот «Шанхай», что ютился на Колодезной, снести к едрёной бабушке. Людей же переселить в новые благоустроенные квартиры. Улицу расчистить, выпрямить, и на месте прежних развалюх соорудить нечто грандиозное, что-нибудь типа Аллеи Славы – но что именно, этого не знал никто.

И работа закипела. Нагнали экскаваторов, КАМАЗов… Одни зарывали балку, другие рыли нечто вроде Беломорканала. Завезли трубы диаметром почти в человеческий рост, уложили их в траншею, сверху насыпали огромный пласт земли (для усадки) сверху дали еще толстое щебеночное покрытие и, наконец, закатали все это асфальтом.

На этом стройка века была завершена.

И в итоге почему-то вышло так, что насыпь в конце Колодезной задралась по отношению к заборам с правой стороны приблизительно на полметра, а с левой – так и на целых полтора. И, таким образом, ворота жителей, обитавших за балкой, оказались как бы в длиннющем окопе, хотя войны и не предвиделось.

Почему вышла такая комиссия – никто уразуметь не мог, однако кем-то всезнающим был пущен слушок: мол, строители дали промашку и уложили трубы с уклоном в обратную сторону. И теперь жди, дескать, что при хорошем дождике вода хлынет из ливневых стоков наружу и затопит окрестные дома!

Слух этот в свое время наделал немало шороху, но, впрочем, не подтвердился. Уклон, как ему и положено быть, сделали правильно, в сторону реки Кошевой, куда теперь и стекали канализационные стоки.

Вони от этого на улице, впрочем, меньше не стало, а, пожалуй, что завоняло и еще сильней. Ибо если до прокладки трубы окрестные жители, чтоб далеко не ходить, высыпали мусор прямо в балку, то теперь они стали вываливать его у ливневых стоков. Причем в советские времена за подобные фокусы могли прищучить, и потому мусор сыпали в канаву с опаской, под покровом темноты. Однако же с приходом прогрессивных демократических сил все поменялось, и свободные граждане в свободной стране стали выбрасывать мусор на улицу, уже никого не боясь, среди бела дня. В итоге у ливнёвок с покореженными и изломанными решетками выросли кучи сора, тут и там валялись дохлые коты и собаки, и бетонные амбразуры сточных труб зияли перед горожанами, как врата ада, в которые не отважился бы спуститься и сам Данте.

На этой-то славной улице, шагах в трехстах от Корабельной Площади, стоит, за рукотворным бруствером, старая мазанка, с незапамятных времен принадлежавшая семейству Самсоновых. В начале девяностых годов, после смерти Полины Никитичны Самсоновой, она перешла во владение к ее детям: Василию Семеновичу Самсонову и Тамаре Семеновне Самсоновой.

Вступив во владение наследством, брат с сестрой разделили дом в равных долях: одна половина отошла Василию Семеновичу, а другая – его сестре, Тамаре Семеновне. Так что хату, хочешь не хочешь, пришлось перегородить кирпичным простенком, а дверной проем, попавший на границу их домовладения, замуровать и прорубить два новых входа – один на левом, а другой на правом крыле хаты. При этом Василий Семенович поселился с левой стороны хатынки³, а его сестра – с правой. Двор же, на первых порах, так и оставался общим, и это служило поводом для постоянных раздоров. Ведь Томка, хоть и была родной сестрой Василия Семёновича, – а, некуда правды деть, была штучка еще та! то бросит окурок на ЕГО территорию, то развесит свои трусы на ЕГО участке бельевой веревки! Так что двор тоже пришлось перегородить.

Но не прошло и года после их размежевания, как Томке, (здрасьте!) «замандюрилось» развестись со своим хахалем, укатить в Америку, а свою часть наследства – продать. И хотя Василий Семенович, как ближайший родич, и вел с ней переговоры насчет выкупа ее доли, столковаться им так и не удалось: сестра заломила такую несусветную цену, что его чуть кондрашка не хватил.

И уплыла Томкина часть домовладения к чужим людям…

Василий Семёнович и до этого был с сестрой на ножах, а уж после такого плевка в его душу (Драть такие деньги – и с кого? С родного брата!) эта газетная б-дь была навечно занесена им в списки его самых заклятых врагов.

Ненависть к сестре-«американке» (чтоб ей сдохнуть там, в своей поганой Америке!) автоматически перенеслась и на новых жильцов, которые отвалили «этой сучке» всю сумму, копейка в копейку, в то время как он рассчитывал выдержать паузу и цену таки сбить.

И повел Василий Семенович против новых хозяев за левым забором партизанскую войну. И таки одержал блистательную победу: жильцы продержались около года, а затем капитулировали и дом продали. Следующие хозяева тоже удержались не долго. И, таким образом, Томкина часть домовладения переходила из рук в руки, как власть в «Малиновке», после чего участок выкупил некий бизнесмен, Юрий Николаевич Толкачёв. Этот «козёл» вымахал вдоль забора Самсона авто мастерскую, а для того, чтобы машины могли в нее заезжать (ведь не станут же они перелетать через канаву на крыльях) построил подъемный мосток, ставший впоследствии причиной неугасимого конфликта.

И стали, к негодованию Василия Семёновича, в этой автомастерской деньгу лопатой грести, словно на Клондайке! И, причем не какой-нибудь там, а совковой!

В день на ремонт наезжало иной раз до десятка машин, в основном на регулировку развала-схождения колес и ремонт ходовой части. И даже по самым скромным подсчетам Василия Семёновича, производимым им на калькуляторе, получались такие суммы, что можно было просто обалдеть.

А ведь и он бы мог выгнать автомастерскую на этом месте и загребать бабки не хуже этих босяков! Если бы, конечно, эта американская б-ядь, его сестрица (будь она трижды неладна!) продала бы ему участок по братской цене. И теперь, из-за её жлобства, он оказался на этом узеньком плацдарме, зажатый с двух сторон вражескими заборами, словно в кривом чулке. Ибо и с другой стороны забора обстановка была напряженной. Там проживал некий Федор Иванович Люлька по прозвищу Полковник. И этот полковник (тот еще жук!) держал свиней! А где свиньи – там и крысы, не так ли? Вот потому-то Самсоновы и были с ним в контрах. Хотя, впрочем, война между «Самсоном» и «Полковником» была не постоянной. Временами она достигала накала Сталинградской битвы, затем ослабевала, и между враждующими сторонами заключались как бы некие пакты о ненападении, подкрепляемые обильными возлияниями и клятвами в вечной любви, нерушимой дружбе и верности. А с появлением автомастерской по другую сторону забора на бывшей сестринской делянке – и к созданию союзнической антилевозаборной коалиции.

Что же касается тыла, то и там ситуация была аховой, ибо с этой стороны над его двориком нависала отвесная глиняная круча, и вконец обнаглевший сосед лил с нее помои прямо ему во двор. Круча была недосягаема даже и для такого бывалого альпиниста, каковым, вне всякого сомнения, являлся Василий Семёнович. Да и, к тому же, обнесена с краю металлической решеткой, поверх которой шла ещё, вдобавок, и колючая проволока, словно над забором тюрьмы. И даже камень, брошенный изо всей удалой мощи Василия Семеновича, не долетал и до середины горы. Вот потому-то нашему герою только и оставалось, что грозно махать соседу снизу кулаками и материться. После чего сосед отвязывал двух огромных Рокфеллеров, и они, набрасываясь на решетку, начинали гавкать на Василия Семёновича и его добрую женушку.

Кстати, о женушке Василия Семёновича необходимо сказать особо несколько отдельных слов. Звали её Алёной Леонидовной, и была она женщиной очень нервической и раздражительной: на её расшатанной психике сказывались годы плотного общения с детьми, которых она именовала не иначе как уродами и босяками, ибо Самсонова, до выхода на пенсию, работала учительницей младших классов в школе №2. Этот тяжкий труд, сравнимый, быть может, по своей напряженности лишь с работой шахтера, основательно подорвал её здоровье. Вот потому-то в свои 53 года она выглядела уже полновесной старухой, тощей, злобной и сварливой, с лицом желчным и как бы омертвелым – уже как бы готовой прямо сейчас лечь в гроб.

В один из дней ноября, едва над крышами домов занялся мутный рассвет, Самсонова вооружилась палкой, уселась на пороге своей хаты и стала методично стучать по дну перевернутого корыта: «бом! бом! бом!».

Одета она была по-домашнему: на голове – платок-колпак в стиле: «Прощай, молодость!», надвинутый на колкие глаза; на ногах бесформенные чуни-шаркуны и толстые колготы. Юбка и душегрейка – в виде прямоугольников, выдержанных в строгих траурных тонах, были способны очаровать поклонников Казимира Малевича.

Часам к десяти блеснуло солнышко, и в природе все как-то сразу просветлело. Однако Алёна Леонидовна, похоже, не замечала, ни прояснившегося неба, ни нежной прелести этого погожего утра. Она продолжала упрямо бомбить в корыто: «Бом, бом, бом…»

Звуки выходили глухими, размеренными и безрадостными; они плыли в осеннем воздухе, как предвестники чего-то нездорового и темного, лившегося из самих недр ее омертвевшей души.

Из хаты вышел Василий Семенович и грубоватым голосом хозяина заговорил с дворнягой, лежащей в будке, потому что с женой ему говорить было не о чем.

– Ну, шо? Лежишь, га? – он покачал головой. – Я ж тоби таку здорову ляжку дав – а ты лежишь! Ах, ты ж, тварь такая!

С этими словами хозяин пнул собаку в морду ботинком на толстой подошве, проявляя, таким образом, свою ласку.

И все-таки общения с женой избежать не удалось.

– Ты, когда мне уже веревку купишь, га? – спросила Алёна Леонидовна, делая небольшую паузу в своей игре на перевернутом корыте. – Уже вторую неделю обещаешь – а воз и нынче там.

– Та шо, у меня дел других больше нэмае, чи шо? – солидным басом ответил Самсонов.

– У, зараза! – заворчала жена. – Ему бы только баньки заливать! А мне белье повесить не на что! И ковры повыбивать надо…

– Да куплю уже, куплю, – тягуче забасил муж. – Не пыхти.

Ростом он был с ноготок, вместе с вязанной шапкой с помпоном, телосложения хлипкого, однако из гортани его исходил густой бас – как у комедианта Зеленского. Правая рука Алёны Леонидовны затекла, и она переняла колотушку в левую:

«Бом, бом, бом…»

Небрежно вышагивая в такт этой музыкальной композиции, Самсонов сошел по кирпичным ступенькам на нижний дворик, протопал по узенькой цементированной дорожке вдоль забора, за которым находились его недруги, и стал отпирать дверь в гараж.

Сколочен он был собственноручно Василием Семёновичем, и по своей архитектуре напоминал избушку на курьих ножках из русских народных сказок. С той, впрочем, лишь существенной разницей, что ни куриных лап, ни окон у гаража не было, и внутри его царила египетская тьма.

Протиснувшись мимо Рафика, Самсонов распахнул ворота, дабы осветить помещение. В это время его жена увидела чужого кота, вышагивающего по её забору с таким вальяжным видом, словно он был хозяином этих мест. Такое наглое поведение кота взбесило старую учительницу. Она схватила камень, валявшийся неподалеку от крыльца, и с истерическим криком: «Ах, ты ж, сволочь такая!» запустила им в чужака. Кот спрыгнул в соседний двор, а камень, просвистев над забором, звякнул во вражеское окно. Посыпались стекла. Алёна Леонидовна взяла за колотушку и снова принялась долдонить по корыту:

«Бом, бом, бом…»

Василий Семёнович завел свой Рафик, выехал за ворота и свернул направо.

Направо! Заметьте себе, это, люди добрые! И запишите в свой блокнот!

«Нема на вас Гитлера, гады такие!» – недобро прогудел Самсонов.

Будь его воля, он, разумеется, свернул бы в левую сторону и поехал бы прямиком по дороге у калиток домов. Но путь налево был перекрыт металлическим мостком. Сие хитроумное инженерное сооружение, построенное по принципу знаменитых разводных мостов Санкт-Петербурга, было перекинуто через канаву к бетонному пятачку перед воротами автомастерской. Было, впрочем, у мостка и конструктивное отличие от моста на Неве: он состоял всего из одной половинки, поднимающейся вверх при помощи противовеса, наподобие «журавля», который удерживался тросом за счет мускульной силы автослесаря. В опущенном состоянии мостик лежал на уровне лобового стекла Рафика, и пронырнуть под ним было совершенно невозможно. А поскольку семейство Самсоновых находилось со слесарями и с их начальником (с начальником особо!) в состоянии перманентной войны, сейчас мостик был не только не поднят, но еще и намертво приварен.

И приварен он был из-за зловредности этих гадов автослесарей. Ибо с тех пор, как они начали грести деньгу лопатой – обнаглели совсем. Дважды в этом году Василий Семенович сигналил пред мостиком почти по целых три минуты – и никто из них так и не выскочил из смотровой ямы, чтобы поднять мосток! Когда же это безобразие повторилось и в третий раз, его расшатанные нервы не выдержали. Он вылез из машины и, самолично подняв мостик, в гневе праведном перекусил кусачками трос! Вот тогда-то их начальничек (чтоб ему удавиться!) и распорядился приварить мост намертво!

Ну, да ничего, ладно… – злобно размышлял Василий Семёнович. – Ещё не вечер. Они еще попляшут! Теперь ЕГО ход! И уж он сделает его, не сомневайтесь в этом!

Сурово насупив брови, гроза филистимлян свернул направо. По желтому косому виражу он выполз на проезжую часть улицы, затем вылез из машины, закрыл ворота, снова уселся за руль и покатил в сторону Корабельной Площади.

Где-то до часу дня Самсонов развозил сигареты и баночное пиво, еще со вчерашнего дня лежавшие у него в багажнике, по разным торговым точкам. Покончив с делами, он вернулся назад, оставил машину на обочине дороги, вошел в дом, похлебал на кухне борщ, выпил кружку компота, опять вышел на улицу и стал звонить в калитку соседа – к Полковнику.

А уж коли он звонил полковнику – то, стало быть, топор войны был сейчас закопан и у них наступило перемирие. И даже не простое перемирие – но и самое настоящее, нерушимое мужское братство! И звонил Самсонов своему закадычному дружбану Полковнику по тайной договоренности, достигнутой ими вчера во время одной приватной беседы. И теперь от того, как Люлька справится со своим заданием, зависел весь успех операции.

Но вот и Люлька – знакомьтесь!

Перед вами – обрюзгший человек с отменным пузом, угрюмой красной рожей и пустыми водянистыми глазами. Ему за пятьдесят с гаком. Штаны у него, действительно, похожи на полковничьи: синего цвета, сужающиеся книзу, с узкими красными кантиками по бокам, на манер генеральских лампасов. Куртка не застегнута – очевидно, чтобы дать простор пузу, обтянутому цветастой рубахой. Пожав дружбану руку и не глядя по сторонам, Полковник направляется к Рафику. По кривому, как морские волны, асфальту автомобиль покатил в сторону площади Корабелов.

2

Если пересечь улицу Колодезную и подняться вверх, к центральной части города по одному из кривых и нелепых наших проулков, попадешь на улицу Подпольную. За нею рассеяны улочки, названия которых так или иначе связаны с историей революционного движения России: Советская, Декабристов, Орджоникидзе и им подобные. Так вот, за улицей 9 января тянется широкая улица с односторонним движением – Алексея Максимовича Горького, а на ней, наискосок драмтеатра, стоит строгое неприметное здание, на дверях которого красуется латунная табличка с надписью: «Хозяйственный суд Комсомольского района».

Около одиннадцати часов утра из дверей этого здания вышел человек с жёлтым портфелем – Юрий Николаевич Толкачев. Был он немного выше среднего роста, поджарый, с тонкими чертами лица и седой уже головой, на которой проглядывала небольшая проплешина.

Юрий Николаевич сошел с крылечка на тротуар, на секунду задумался и двинулся по улице Горького в сторону Карантинного Острова. Дойдя до старого почтамта, он свернул в один из зигзагообразных переулков, дошел до Колодезной и оказался у автомастерской. Едва его нога ступила на «капитанский мостик» (так слесаря в шутку называли мосток) как он тут же был атакован инспектором электросетей, дожидавшимся его прихода.

– Юрий Николаевич? – с любезной улыбочкой осведомился инспектор, держа под мышкой красную папку. – Ну, здравствуйте, здравствуйте…

– Добрый день, – кивнул Юрий Николаевич.

– Так что же это вы, Юрий Николаевич, – сокрушенно покачивая головой и ласково улыбаясь, полюбопытствовал визитер, – воруете электроэнергию, а? Ай-яй! Нехорошо! Нехорошо! Придется вас оштрафовать…

В модном костюмчике, с тонким интеллигентным лицом, он производил впечатление телевизионного журналиста, пришедшего взять интервью.

– А с чего это вы решили, будто бы я ворую электроэнергию? – удивился Толкачев.

– Ну, как же! как же! Я ведь не просто так, с бухты-барахты, к вам явился. К нам поступил сигнал… – он открыл папку, послюнявил пальцы, полистал листы, – от Самсонова Василия Семеновича, вашего соседа, и его супруги, Самсоновой Алёны Леонидовны. А также от гражданина Люльки Федора Ивановича. Эти граждане сигнализируют нам, что они видели, как вы накидываете на электропровод, идущий к вашему дому, самодельный отвод и подпитываетесь от него…

На мостик вышел моторист, Виталик. Услышав последнюю фразу инспектора, он не удержался от возгласа:

– Вот, гады, а!

На нем был синий комбинезон и тяжелые рабочие ботинки. Вид у моториста был внушительный: в плечах – косая сажень, а кулаки – словно пудовые гири. Вслед за ним на мостик неторопливо вышло еще несколько слесарей. Один из них лениво вытирал замасленные руки о штаны, другой вынул сигареты из кармана куртки и закурил. Оба стали прислушиваться к разговору.

– Ну, почему же гады? – возразил инспектор вежливым тоном. – Люди проявили свою гражданскую позицию… Просигнализировали нам, что вы тут занимаетесь воровством… подключаете болгарки, дрели, сварочный трансформатор и другое оборудование, минуя счетчик.

Тот слесарь, что курил, небрежно брякнул:

– Да брешут они все…

Он стрельнул сквозь зубы в канаву короткий презрительный плевок.

– Зачем же им брехать?

– А потому, шо их жаба задавила, – пояснил моторист. – Этот Самсон, что катает свои телеги, как тот Достоевский, уже всех тут достал. То в милицию стукнет, то в водоканал. Или налоговую полицию… А почему?

– Да? Почему? – лицо инспектора вытянулось: он был – само внимание.

– Да потому, что он когда-то втихаря калымил, занимаясь ремонтом тачек, а теперь все его клиенты перекочевали к нам. Вот он и бесится, сука.

– Ну, это к делу не подошьешь, – сказал инспектор, пожимая плечами. – Нам поступил сигнал – и мы обязаны на него отреагировать.

– Слышь, шеф, – забасил моторист, обращаясь к Юрию Николаевичу. – Если ты не положишь этому край – я сам отреагирую. Да так, что этому писаке мало не покажется. Этот козел вонючий уже совсем обнаглел! Сегодня утром прихожу на работу – глядь: а на мостике обглоданная голова свинья валяется, а рядом – куча насрана. Это же как понимать надо?

Слесари возбужденно загудели:

– Не, серьезно, Юрий Николаевич! Сколько ж можно эту гниду терпеть? Он кто тут у нас такой? Господь Бог?

– Допрыгается! Ох, допрыгается, ка-азлина! – с каким-то зловещим удовольствием протянул третий слесарь. – Подловим и так накостыляем – мало не покажется…

– А теперь обратите свои взоры сюда, – зарокотал моторист, торжественно вздымая указательный палец. – Поглядите-ка на нашу новую супер рекламу!

С этими словами он шагнул к распахнутым воротам и поочередно задвинул их створки. На зеленых воротах, по свежей, еще не успевшей как следует затвердеть, краске, было накарябано осколком красного кирпича:

«Жулики! Фармазоны!»

– Ну, как? Хороша реклама, а? – сказал моторист, отойдя от ворот, и широким взмахом руки, указывая на текст.

На капитанский мостик выступил слесарь по прозвищу Шустрячок – тот, что вытирал руки о штаны. О таких, как он, в народе говорят: «На все руки мастер». И блины испечь, и на баяне сыграть, и отремонтировать чего хочешь: хоть автомобиль, хоть телевизор, хоть холодильник – ему без разницы. Из подручных материалов могёт космический корабль собрать.

Приехал этот чудо-механик из села Великая Лепетиха. Был худощав, подвижен и слегка косил на левый глаз. Говорил на суржике, безбожно смешивая украинскую речь с русской. Здесь и женился, долго мыкался по квартирам, а потом сговорился с Юрием Николаевичем, что будет жить в его хате на горе и присматривать за автомастерской.

– Это шо ж такое на белом свете творится, га, Юрий Николаевич? – начал Шустрячок, возбужденно помигивая рыжими ресницами. – Это ж полный дурдом! Нам же учора кровь з носа як треба було поставить на ноги Мерс-Бенц Бегемота. Так, чи ни? Так… Ну, мы там кое шо по-шустрячку поелозили болгарской, шоб навести марафету. Так эта ж собака, Лёлька чокнутая на всю свою дурную башку, бегала, як та скажена шавка удоль всего забора и гавкала на нас: мол, ей турбинка спать не дает! А було ж тольки шесть часов вэчора, и мы шоркали совсем в другом краю мастерской. Так сегодня эта сучка шо учудила? Знает же, тварь такая, шо в мэнэ дытына мала в хате спит! И спецом взяла с рання колотушку, и давай ей по корыту гатить, биля викна. А потом взяла каменюку, зараза такая, та як жбурнэ его в шибку! А у меня ж під вікном люлька стоит. А в нэй дытына спит. Так всю люльку осколками и засыпало. Хорошо ж, хочь жинка тока-тока забрала доцю грудью кормить. А то бы, если б с моею доцей шось случилось – я ж бы потом эту паскуду вот этими вот руками, по шустрячку б, задавыв!

– Ладно, – сказал Юрий Николаевич, хмуря брови, – я с этим делом разберусь. И, если она не угомонится – приму меры.

– Какие? – усмехнулся Виталик. – Да разве ж это люди! Они ж нормальных слов не понимают.

– И что ты предлагаешь?

– А шо я предлагаю? Я предлагаю дать им по башке, вот что я предлагаю. Как товарищ Сталин товарищу Троцкому.

– Спокойно, товарищи! – подняв руку, призвал к порядку Юрий Николаевич. – Соблюдайте революционную выдержку и дисциплину. Как говорил товарищ Сталин: не поддавайтесь на провокации!

– И чем все это закончилось, га? – вступил в полемику Виталик, демонстрируя свою подкованность в вопросах истории. – Немцы доперли аж до Москвы. А если бы мы их тогда турнули сразу, как следует…

– Да, веселая у вас тут житуха… – заметил инспектор, почесывая за ухом. – Прямо, как на войне! Но все равно, мужики, я должен отреагировать и проверить вашу проводку.

– Да проверяйте, бога ради, – сказал Юрий Николаевич. – Нам скрывать нечего.

Они с инспектором направился к калитке, ведущей во двор. Тот слесарь, что курил, окликнул начальника:

– Юрий Николаевич! Мы ж забыли сказать! К вам же сегодня еще трое приходили по наколке Самсона: один из пожарки, и двое – из санэпидстанции. Они оставили у нас на столе свои предписания.

– А с психбольницы не приходили?

– Пока что нет.

– Ну, слава Богу…

Они вошли во двор, и минут через пять снова вышли на мостик. Инспектор заполнил какой-то бланк, в котором было зафиксировано, что на момент проверки нарушений выявлено не было. Юрий Николаевич подмахнул бумагу, и инспектор ушел восвояси. Юрий Николаевич вошел в кибитку к слесарям, забрал предписания, свернул их и сунул в карман куртки.

– Так что там с моей машиной? – спросил он. – Долго вы еще будете её мурыжить?

– Занимаемся, Юрий Николаевич, занимаемся. Вот только, по-шустрячку, закончим с тачкой Бегемота – и возьмемся за Вашу колымагу уже конкретно.

– Давайте… А не то я уже, наконец, возьмусь конкретно за вас – по полной программе.

Он озабоченно взглянул на часы:

– Так, сейчас я двигаю к Гаишникам – а как вернусь, разберемся, почем тут у нас помидоры.

– А что там такое стряслось? – поинтересовался Виталий.

– Да всё то же самое, – сказал Юрий Николаевич. – Этот… гмм… нехороший… очень человек накатал еще одну телегу насчет мостика. Чтоб мы тут не расслаблялись. И разослал ее веером во все инстанции: в ГАИ, милицию, Горисполком, Архитектуру…

– А в женскую баню? – спросил Виталик. – Туда ещё не посылал?

– Пока нет, – сказал Юрий Николаевич. – Но, надо полагать, скоро он этот промах исправит.

Моторист поднял на Толкачева удивленные глаза:

– Так у вас же с ГАИ все давно согласовано. И с главным архитектором тоже. Вы же сами нам документы показывали. Чего же они еще хотят?

– Вот узнаю – и расскажу.

– Так вы там объясните этим раздолбаям, что для машин предусмотрена проезжая часть дороги. А по пешеходной части ходят люди. Или для Самсона правила дорожного движения уже не писаны? С какой это стати он должен ездить на своей тачке под калитками у людей? А вдруг ребенок выскочит – и под колеса? Что тогда?

– Хорошо, – пообещал Юрий Николаевич, недовольно хмурясь. – Вот как назначат меня начальником ГАИ – так я тогда им все сразу и объясню.

1. То есть ту часть старого города, которая находилась уже за балкой.
2. А в ту пору все решения, принимаемые партией, бывали только мудрыми, и не иначе.
3. Если смотреть на нее с улицы.

Продолжение 2