Мирошко

Спали они под крупными белыми звездами на охапках душистого сена. И звездный свет этой теплой, этой тихой божественной ночи мягко струился в их неуемные мальчишеские сердца, неся им умиротворение и какую-то несказанную радость.

Грудь Конфеты мерно вздымалась, наполняясь свежим ночным эфиром, и вместе с ним к каждой клеточке его тела растекались живительные силы вселенной. Лучезарные струи озаряли его своим невесомым сиянием и одаривали упругой вездесущей энергией. Рыцарь света расширялся, растворялся, размывался, подобно кристаллику соли, брошенному в безбрежный океан – но он не исчезал! Он вбирал в себя все качества, всю мощь этого невообразимого Океана Любви. Его волны мирно плескались в его сердце, они текли сквозь него из некоего неизведанного источника – то были живые воды неба, светлые струи Бога, осмеянные материалистами. И потоки серебристого света струились из его сердца, из всех его членов, словно таинственные поля некого многоцветного магнита. Его сонное тело дышало ритмами далеких светил, оно стало чутким, как стрела антенны; слух его обострился, и он услышал прекрасную музыку небесных сфер и пение сладкоголосых серафимов. Он открыл глаза.

Поляна была залита нежным бледно-голубым свечением ночи. Музыка лилась сверху.

Конфета пошевелился, привстал и, сидя на охапке сена, окинул изумленным взором лесную опушку.

Что это? Явь? Или какая-то чудесная сказка, созданная гением неведомого творца? Все было тут, как наяву – и вместе с тем как-то тоньше, красивее и воздушней.

Вот, на краю поляны стоит прелестная избушка, и в её расписных окнах теплится малиновый свет. На коньке камышовой крыши сидит паренек в затейливой рубахе, подпоясанной бечевой с кистями. Он играет на свирели, свесив на скат босые ноги в полосатых холщовых штанах.

А в другой стороне горит небольшой костерок, и вокруг него водят хороводы красны девицы, распевая такие родные, проницающие в самое сердце песни на уже забытом им древнерусском языке… И белоснежная Лилия, еще прекраснее, чем давеча, стоит чуток поодаль от них, а две пригожие девушки расчесывают ей холку гребешками…

Как он очутился тут? Кто переключил в его сердце этот волшебный регистр и связал его дух с этим непостижимым миром?

Конфета поднялся на ноги, стремительно вырастая в размерах, и обнаруживая, что он – ростом с избу. В следующий миг он уже вытянулся так, что смог увидеть, как за верхушками деревьев серебрится прерывистый серп веселого ручейка Фу-Дзин, а за ним дремлет чаша лесного пруда, отражая свет далеких звезд. И небо – живое, вечное, сияло над его головой жемчужной россыпью своих огней.

Вот с небосклона слетела стайка звезд и, обозначив собою контур светящейся жар-птицы, полетела к Рыцарю Света. Она пролетела над ним и опустилась за озером.

Как зачарованный, следил Конфета за её полетом, а когда она скрылась из вида, он двинулся к ней.

Рыцарь вошел в лес.

Он двигался между деревьев, возвышаясь над их кронами, и звездный свет лучился на его доспехах. По пути Конфета срывал с некоторых ветвей крупные золотистые плоды, похожие на абрикосы, и ел их. Перешагнув веселый ручеек Фу-Дзин, он подошел к озеру. За стеной камыша, на поваленном стволе дерева, сидел Иван Горисвет.

– Ваня! – окликнул его Конфета. – А ты что тут делаешь?

– Да вот, сижу, любуюсь этой ночью, – откликнулся его товарищ.

– А ты не видел жар-птицу? – спросил Конфета. – Она полетела туда!

Он махнул рукой в ту сторону, куда улетела жар-птица.

– А как же, видел, – ответил Иван Горисвет. – Она только что опустилась тут, рядышком.

Конфета хотел сказать, что не мешало бы её найти – а вдруг она подарит им на счастье свое волшебное перышко? – но в этот миг на озере появился господин Мирошко в своей широкополой соломенной шляпе. Он шагал по воде, словно по суше, и на боку у него висела сума, с какими сеятели обыкновенно ходят по вспаханному полю. Поравнявшись с Горисветом, Мирошко сунул руку в суму и бросил на него горсть сияющих зерен. Ивана не стало, а хозяин пруда скрылся в стене камыша. Конфеткин же превратился в растение.

В тихой заводи нежилась группа прекрасных лилий и около них, ближе к берегу, торчал пучок рогозы – Конфета стал одним из его тонких стебельков.

Он возвышался над ровной гладью озера, чувствуя, как его молодое зелёное тело дышит воздухом этой чудесной летней ночи, и как его обдувает нежнейший, ласковый ветерок, и звездный свет струится и трепещет по нему, наполняя радостью и покоем. Непостижимым образом он мог увидеть всё вокруг – и глубокое небо в мигающих жемчужинах звезд, и белые чаши лилий, и их широкие листья, мирно покоящиеся на темной воде. Он слышал, о чем перешептывается камыш, и как за его стеной неслышными шагами бродит мудрый и заботливый господин Мирошко. И сам он теперь был связан тысячами незримых нитей с этим звездным небом, и с этими лилиями, и с каждой травинкой, каждой каплей этой чистой незамутненной воды. И бестелесные духи леса – лиурны и фальторы – витали над ним, радуясь, как и он, этой божественной ночи. Никогда, никогда в своей жизни Конфета ещё не был так счастлив, как в те бесценные мгновения, когда он вдруг стал хрупким, нежным стебельком рогозы. Словно в волшебном сне, созерцал он всю эту дивную красу ночи, сливаясь с ней воедино и ощущая себя его неотъемлемой частью…

* * *

Румяное солнце поднялось над лесом. Оно пронзило длинными копьями рдяных лучей пушистые шапки облаков, повисших у горизонта в сквозящей синеве небес. Иван подошел к Конфете и потряс его за плечо:

– Эй, Карамелька! Подъем!

Продолжение 37 Страна Говинда

Вознесение

Конфета простер руку над сундуком. Он дотронулся до его крышки и с досадой захлопнул ее. Похоже, медвежонка в нём не было. Он решил посмотреть, что находится во втором сундуке.

Он подошёл к нему и откинул крышку. Наконец-то его поиски увенчались успехом! В ящике лежали детские игрушки: кукла в разодранном платье, ушастый заяц, паровоз и плюшевый медвежонок.

Едва взгляд Конфеткина упал на мишку, он сразу же понял: это был тот самый Михаил Потапыч, которого подарила Оленьке её мама, ибо от него исходило такое нежное тепло её души, которого нельзя и выразить словами. Другие игрушки тоже были прекрасны. Рыцарь стал складывать их в авоську, найденную среди игрушек. Сперва он положил туда новенький, блестящий паровоз, потом зайца, затем куклу и, наконец, плюшевого медвежонка. Он уже намеревался, было, забрать авоську с игрушками и захлопнуть крышку сундука, когда за его спиной раздался предостерегающий возглас:

– Конфета! Берегись!

Рыцарь круто развернулся, выхватывая из ножен меч. Сверху, с жерла горы, на него пикировала какая-то тварь. На фоне скупо сочащегося серого света она была похожа на чёрный трепещущий круг. От его тонкой, как тень, плоти, веяло агрессией. Раздуваясь от злобы, Странница Ночи низринулась на Конфеткина, и взгляд воина успел отметить, что по её телу змеится едва заметный ажурный рисунок.

Блестящим выпадом меча, Конфеткин отразил атаку космической твари. Странница ночи попятилась, втягивая чёрную плоть в пустоту мрака. Подобно некой диковинной полусфере, дрожавшей под напором эфира, она зависла над его левым плечом. От чёрной сущности исходили мощные волны сатанинской гордыни и холодной, неугасимой ненависти. В полной тишине наглая тварь вновь низринулась на бесстрашного героя, стремясь парализовать его волю, объять своей тьмой, затмить собою сияющий перед ней свет!

Конфеткин отбил и этот налет. Исчадие мрака отлетело, всколыхнулось от лютой злобы и вновь спикировало на Конфеткина. На сей раз, сияющий клинок Воина Света вошел по самый эфес в её змеиную плоть. Странница Ночи обвисла на нем, как грязная тряпка, и Светлый Рыцарь смахнул её со своего меча. Чёрное существо бесшумно пало к его ногам, и лохмотья зашевелились. Они стали принимать зыбкие очертания госпожи Кривогорбатовой! В невыносимых мучениях старая ведьма приподнялась, стоя на одном колене и держась за пронзенную грудь. Из её раны брызгала чёрная, как кипящая смола, кровь.

– Ненавижу! Ненавижу тебя, о, гадкий мальчишка! – вскричала чародейка, в бессильной ярости протягивая к своему победителю костлявую руку.

С немалым удивлением наблюдал рыцарь за тем, как её гнусная физиономия покрывается змеиными пятнами. Он сдвинул плечами:

– Но за что?

Ответа он не услышал – земля под злобной фурией задрожала, дала трещину, и госпожа Кривогорбатова провалилась в тартарары. Рядом послышался не совсем твердый голос:

– Ай люли, малина крас-сная!

Конфеткин обернулся и увидел своего приятеля, Ивана Горисвета. Каким образом он очутился тут? Впрочем, размышлять об этом было некогда. К ним уже слетались новые твари. Воины заметили их почти одновременно. Вначале эти существа походили на чёрные точки, но по мере их приближения они стали приобретать форму тёмных, как тень, дисков. Взгляд Ивана выхватил в угрюмом очертании полой горы каменную складку, увиденную им в волшебном кристалле солнечного царя Отона. Решение пришло молниеносно:

– Конфета! За мной!

Не теряя времени на вопросы, рыцарь схватил авоську с игрушками и помчался вслед за своим товарищем.

На сей раз они поменялись ролями. Если там, на уровне Зет, Иван мчался во весь дух за рыцарем света, спасаясь от преследования титанов – Дубовича и Матвеевны, то здесь, на острове Морро, Конфета бежал за солдатом. Они заскочили за изгиб, похожий на складку окаменевшей шторы, и тут Конфета заметил, что Иван не слишком-то твердо держался на ногах. Перед друзьями возник проем, за которым уходила вверх узкая лестница, вырубленная в камне. Друзья стали карабкаться по этой лестнице, и уже преодолели с добрую полусотню ступеней, когда позади них возникла еще одна Страница Ночи. Раздуваясь от ненависти, она распустила свой круглый чёрный капюшон и устремилась на Конфеткина. К счастью, Светлый рыцарь как раз в этот момент оглянулся и заметил грозящую им опасность. Он встретил чародейку в боевой позиции, с обнаженным мечом в одной руке и с авоськой, наполненной детскими игрушками, в другой. Черная сфера, затрепетав от злобы, зависла у острия его меча. За ней уже слетались другие исчадия бездн мрака. Они бесшумно сбивались в хищную стаю. Узкое пространство лестницы не позволяло летающим тварям наброситься на Светлых Воинов со всех сторон. Но как долго сможет Конфеткин противостоять этим исчадиям тьмы? Тем более что с каждой секундой их прибывало всё больше?

Затишье перед схваткой обещало быть недолгим. Тёмная рать замерла, и Конфета кожей чувствовал, как эта хищная летучая масса плещет на них тяжелыми волнами звериной злобы. Еще секунда, и…

– Подарок Отона! – вскричал Иван, бросая Страницам Ночи через плечо своего друга маленький пурпурный мячик. Мяч подпрыгнул на ступеньке и, ярко вспыхнув, словно миниатюрное солнце, весело застучал вниз по лестнице. Черные круги стали опадать и превращаться в ужасных каменных истуканов.

***

Конфеткина бил озноб.

Во время этой передряги с чёрными сферами он не чувствовал страха, но сейчас, когда напряжение спало, светлый рыцарь никак не мог унять дрожь и был вынужден прислониться к стене.

– Ну, как мы их заделали, а? – сказал Иван, шутливо толкая друга локтем в предплечье.

Конфеткин молчал. Похоже, его товарищ ещё не осознавал, что только что они были на волосок гибели. Если бы не его волшебный мячик…

– Да что с тобой, старина?

– Ничего.

И все-таки руки-ноги так и ходили у него ходуном.

– Вижу, что ничего, – сказал Иван, лукаво улыбаясь.

– Пустяки, – сказал Конфеткин. – Сейчас пройдет.

Он вложил меч в ножны, постоял ещё немного, приходя в себя после этой ужасной стычки. Постепенно утраченное хладнокровие начало возвращаться к нему.

– А ты-то как тут очутился?

Иван, в коротких словах, рассказал рыцарю о том, что произошло в царском чертоге. Выслушав его историю, Конфеткин проворчал:

– Не стоило тебе так надираться.

– Ну, ситуация была так-кая… – и Горисвет раскинул руки, всем своим видом свидетельствуя о том, что он – жертва сложных непредвиденных обстоятельств.

– Ладно. Пошли, что ли?

– Куда?

Рыцарь сдвинул плечами:

– На Кудыкину гору, куда ж ещё…

Теперь он двигался первым, а Иван следовал за ним. Подъем занял немало времени – и не только из-за крутизны лестницы, но и потому, что Горисвета здорово развезло от выпитого Марокканского. Но, в конце концов, восхождение окончилось, и они оказались на небольшом каменном уступе, нависавшем над крутым склоном горы. Внизу волновались волны Лилового Моря. Над головами друзей клубились грязно-серые тучи. В сизом мареве, окутывающем карниз, Конфеткин различил высокую фигуру в капюшоне.

Кто бы это мог быть?

От загадочной фигуры исходила зловещая упругая сила. То был чужак, понял Конфеткин. Ещё один демон мрака. Да сколько же их тут понабралось?

Отчего-то он решил, что перед ним – повелитель воздушных сфер.

Озноб прошел, и теперь светлый рыцарь чувствовал несокрушимую твердость духа и какую-то неизведанную им раннее силу. Нет, он не боялся этой долговязой мрази…

– Кто ты? – суровым тоном осведомился Рыцарь Света.

– Не узнаешь? – спросил незнакомец и когтистой рукой стянул капюшон.

В густом полумраке Конфеткин увидел отливающую желтизной голову. Ба! Да это же был тот самый франт в цилиндре, что присутствовал при его аресте в отеле Хэйллувин. Правда, в тот раз он выглядел весьма респектабельно, и в этом демоне его было очень трудно узнать… И все-таки это был он…

А не был ли он тем самым типом, которым пыталась запугать его Кривогорбатова? Как, бишь, его имя…    

– Я знаю, кто ты, – сказал Конфеткин.

– И кто же я? – глухо ответило исчадие тьмы.

– Господин Алле-Базаров, не так ли?

– Да, это я. Но ты можешь звать меня попросту, без церемоний – владыка Елизар.

– Какая разница, как тебя звать, – усмехнулся Конфеткин, глядя на демона мрака властным взором. – И кем ты мнишь себя в своей непомерной гордыне? Я вижу твою суть.

Демон осклабился:

– Прекрасно! Значит, мы может потолковать без обиняков. Ты нужен мне, братишка! Ещё там, в отеле Хэйллувин, я понял, что ты далеко пойдешь. И не ошибся. У тебя есть голова на плечах. И есть сила воли. Ты обвел вокруг пальца эту чёртову каргу, Кривогорбатову. Ты устоял против её чёрного адъютанта, ты вышел целым и невредимым из заколдованной амфоры, ты добрался сюда, на блуждающий остров Морро, забрал то, что хотел и, венчая дело, проткнул своим мечом эту надутую змею. Ты прошёл все испытания и доказал свою силу. И потому стоишь теперь здесь, передо мной! Смотри же, не ошибись в выборе.

– В выборе чего?

Демон заложил руки за спину и, уронив голову на грудь, принялся расхаживать по краю уступа. Иван Горисвет наблюдал за этой сценой, привалившись плечом к скале. Казалось, он был пригвожден к ней некой неведомой силой. Но вот демон замедлил шаги и окинул Светлого Рыцаря угрюмым мертвящим взглядом.

– Хорошо, я объясню тебе… Но готов ли ты воспринять истину? Она может показаться тебе неприятной.

– Говори!

– Так вот, мастер Тэн тебя обманул!                                   

Владыка Елизар произнес эти слова пренебрежительным тоном, и тут же с дрожащей усмешкой на тонких бледных устах впился в лицо Конфеткина пронзительным взглядом. Но не увидел на нём ничего, кроме саркастической улыбки.

– Не веришь?! Хорошо… Но разве не он наплел тебе, что существуют сообщества родственных душ, связанных между собой незримыми нитями любви? В одних случая, к добру, а в других – к злу?

– И что же?        

– А то, что это – ложь! Красивая, приятная, – но, ложь, сказка для наивных детей, вроде тебя, – демон язвительно улыбнулся. – А истина состоит в том, что на дне каждой души лежит зло – древнее, лохматое зло. И в этом – суть любого творения!

Он снова прошелся по краю карниза, давая Конфеткину время осмыслить сказанное. Тьма – густая, как вакса – окутывала их со всех сторон. И, тем не менее, Рыцарь Света видел в этой непроглядной тьме и злого демона, и лениво вздымающиеся волны Лилового Моря.

– Так что все эти байки о незримых нитях любви – всего лишь пустая болтовня для простаков вроде тебя, – продолжал владыка Елизар. – А потом он надул тебя, убедив, будто бы на золотой тропе проявилась твоя сокровенная суть! Ведь он уверил тебя, что ты, – Светлый Воин, не так ли?

При последних словах демон схватился костлявыми руками за грудь, и Конфеткин услышал его смех – отрывистый и хриплый, как лай собаки.

– И что же тут смешного?

– А то, что никакой ты не Рыцарь Света! Нет! Ты – джин! Джин! Дикарь с неукротимым бунтующим нутром! И твоя чёрная, первобытная сущность уже начала проявляться, когда ты сидел в волшебной амфоре. Вот истина! Вот что тебе побоялись сказать! Ты – это Я, но только в иной ипостаси. Но тебе, понятное дело, приятнее парить в мире своих иллюзий, полагая, будто бы ты – луч света в тёмном царстве, что ты сплошь соткан из небесной любви и добра, а вокруг тебя – злые нехорошие бяки, не так ли?

На его губах выдавилась саркастическая усмешка.

– А хочешь, я докажу тебе, как дважды, что ты – ничем не лучше меня? И что между нами нет никакой разницы?

В черных безднах его угрюмых глазниц заблестели весёлые искорки, и губы перекосились в тягучей гримасе, обнажив по-звериному хищные зубы.

– Смотри: Творец – это любовь, так? – начал Елизар. – От него исходит одно лишь только добро, и нет в нём ни единого тёмного пятнышка. Верно?

– Ну, и?

– Так откуда же тогда взялся я, такой злой и нехороший?! Ведь от света не может родиться тьмы! Однако же вот он, я, – темная бяка – стою перед тобой. Как можешь объяснить ты мне этот феномен?

Демон мрака хитро прищурился. И, поскольку Конфеткин не отвечал, подтолкнул его к вполне резонному заключению:

– А, может быть, и сам Господь Бог с червоточинкой, а? Ведь все же исходит от него одного? Не мог же я быть сотворён кем-то ещё, верно? Господь же у нас один!  Следовательно, я – лишь проявление присущих ему качеств, разве не так?

Господин Алле-Базаров с издевательским видом приставил к уху кончики пальцев своей длинной узкой ладони:

– Ась? Что-то я не слышу твоих возражений, братишка!

Конфеткин насупился. Он не был силен в богословских диспутах, и в своих действиях предпочитал полагаться на голос сердца.

– А знаешь ли ты, кем я был до того, как попал сюда, в созвездие Медузы? – вновь заговорил владыка Елизар, кривя рот в сардонической усмешке. – Я, как и ты, жил на далекой и прекрасной Земле! И чем я там занимался? Сказать? Разбоем и убийствами! Я наводил ужас на мирных жителей северной пальмиры, мое имя гремело по всему Петрограду. И что же? Вот он я – злая нехорошая бяка, сгубившая десятки невинных душ – живу себе, поживаю припеваючи в этом отраженном мире и плюю на все заповеди христовы с высокой-превысокой колокольни! И никакие черти с вилами, заметь, мне не страшны! И никто не варит меня в казане со смолой. Как тебе такой карамболь?

– Ну, это дело наживное, – проворчал Конфеткин. – Ещё всё впереди.

– Верно мыслишь, братишка! – тотчас ухватился за эти слова владыка Елизар. – Но ведь тогда и почти все творения Божьи должны кипеть в смоле! Ведь я-то сгубил десятки душ, а ваши-то – белые да пушистые, из тех, что вознамерились построить рай на земле для всемирного счастья и благоденстви日本藤素 я трудящихся масс – эти-то сгубили миллионы! Так что, за вычетом нескольких праведных душ, пожалуй, и весь род человеческий, по причине своей полной испорченности, должен гореть в аду!

Елизар посмотрел на Конфеткина глумливым взглядом.

– Хорош творец, а? Понаделал всяких уродов – а потом давай их в казане со смолой варить! Причем всю грязную работенку взвалил на чертей, а сам вильнул в сторонку, и стоит себе в белых перчатках. Мол, я не я, и хата не моя, знать ничего не знаю, и ведать не ведаю, во всем повинен злой и нехороший дядька Люцифер. А я – светлый да лучезарный, от меня одна лишь только благодать исходит! Восхваляйте же меня, гады позорные! А кто вякнет что супротив – того сейчас за ухо, и во тьму внешнюю! Так?

Он снова закурсировал по краю уступа, уже как бы беседуя сам с собой, и в голосе его звучала горькая обида и ненависть.

Вот и выходит, что Он сам во всем виноват! Ведь всё же вершится по воле его, не так ли? Ведь без санкции господа Бога ни один волос с нашей головы не падет! И волоски-то у него все пересчитаны и строго пронумерованы! Ну, и пораскинь теперь мозгами, браток, что ж это такое получается! Сперва сам толкнул нас погибель – а потом давай спасать избранных! А бяки пусть, стало быть, гибнут, а? А ведь эти бяки-то – тоже его детишки! И мы с тобой братья, коли уж на то пошло. Ведь прародители-то у нас одни. Что ж ты теперь чураешься меня, браток? Боишься испачкать свои белоснежные ризы? Или никак не можешь вместить в своей бедовой черепушке, что у всех у нас один корень, одна суть! И все мы: злодеи и святые, убийцы и их жертвы – все, все мы дети одного батьки!

На лице владыки Елизара вновь задрожала язвительная ухмылка; видно было, что он спешил высказаться, что все эти мысли крепко засели в его голове. Быть может, он слишком долго молчал, таил их в себе, и ему нужен был сейчас именно этот отважный мальчик, с его ясным сияющим взором…

– Ну, и как же так это у Него выходит, а? Один сын, значит – светлый благородный рыцарь, а другой – изгой? И светлому рыцарю рай на небесах, а изгоя – в пекло? Что ж он не сотворил свои миры без зла, не сделал всех своих детей божьими одуванчиками? Не захотел? Или не смог? А что, если Он не так уж и всемогущ, как о нём трубят по всему миру? Вот процесс и вышел у него из-под контроля! Что делать? Срочно искать крайнего! Он и давай сливать компромат через подконтрольных ему апостолов на беднягу Люцифера! И, стало быть, все эти святые откровения – всего лишь пиар-акция господа Бога, не более того.

Елизар задрал острый подбородок и самодовольно хрюкнул:

– Ну? Что скажешь, братишка? Прав я – или не прав? Одно из двух: либо Бог умышленно впустил зло в свои миры, либо он – вовсе не всемогущий и допустил где-то косячок. И третьего – не дано! – он хитро прищурил глаз и нацелил острый палец в грудь Конфеткина. – Или дано? Можешь ты разгадать эту загадку?

Видя, что Конфеткин не отвечает ему, демон рассмеялся. Казалось, в своих философских умствованиях он играет с ним, как кошка с мышкой.

– Что, нечем крыть? А ведь никакой загадки-то и нет! Все очень просто. Дело в том, что для творца абсолютно по барабану, белая глина, или красная, свет – или тьма! Мы для него – лишь строительный материал, из которого он лепит свои миры. Добро и зло – это два полюса жизни. Понимаешь? Вот и выходит, что ты – ничем не лучше меня!

Он снова продефилировал по краю уступа. Остановился.   

– И не пытайся даже возразить – все равно бесполезно! – произнёс он. – Ведь чтобы увидеть, как светят в небе звезды, необходима ночь, и чтобы сделать рисунок на листе белой бумаги, надобен чёрный карандаш. Так что же лучше? Чёрное небо или белые звезды? Бумага или карандаш? Это – различные грани мироздания, без которых течение жизни невозможно. Нет света без тени! И нет добра без зла! Все связано, переплетено друг с другом. И, взятое само по себе, зло имеет точно такую же ценность, как и добро. Без него Бог просто не смог бы творить свои миры. Так что ты не шибко задирай передо мной свой нос курносый, чувачок.

Бес вскинул палец, глаза его лихорадочно блестели.

– И я скажу тебе даже больше того! Я открою тебе одну великую-превеликую тайну! Зло – первично! А добро уже появилось потом. Всё родилось из тьмы. Всё! Себялюбие, эгоизм, желание властвовать над миром – это ток самой жизни. Его стержень. Без эгоизма, без жажды власти, была бы вообще немыслима никакая жизнь. Был бы сплошной застой и болото. И причем такое вязкое болото, что ты в нем даже и пальцем не смог бы шевельнуть. А вот когда ты уже состоялся как личность, когда ты заставил окружающих считаться с собой – что ж, тогда, пожалуй, можно и покрасоваться, набросить на себя флер добропорядочности. Но это – внешнее, напускное. А глубинное, первобытное, ядреное, явившееся к нам из тьмы хаоса – это всемогущее зло! И даже сам свет возник из тьмы, как сказано в ваших еврейских народных сказках! Да и сам ты, на своей собственной шкуре, мог убедиться в этом. Разве не твоё древнее, лохматое зло поползло из тебя наружу, когда ты находился в волшебной амфоре, предоставленный самому себе? И вся твоя цивилизованность стала отлетать с тебя, как шелуха. И, не вмешайся тогда твои небесные заступнички – быть бы тебе сейчас джином, дикарем, для которого все эти понятия о зле и добре – лишь пустой звук.

– Допустим, – ответил Конфеткин, поднимая на демона мрака твёрдый лучистый взор. – Но я свой выбор сделал. Я отверг зло.  

– А зачем? Зачем? – нервно вскричал владыка Елизар, и его худая, точно принадлежащая некой жёлтой маске щека, злобно дернулась. – Чтобы стать рабом господа Бога? И пресмыкаться перед ним во прахе? Пойми же, наконец, дурья твоя башка: человек, сам по себе, есть не что иное, как зло! И нет в нем ни грана света! Говорил ли тебе об этом мастер Тэн? Думаю, что нет. И всё, абсолютно всё, что человек делает доброго – он делает не от себя, но исключительно от Бога!

– И что с того?

– А то, что любовь к Богу нам навязана! Понимаешь? А на самом деле мы – чёрные и злые до мозга костей. Так почему бы нам не швырнуть этот божественный дар в лицо своему Создателю, и не стать самими собой?

– Такими, как ты? – уточнил Конфеткин.

Алле-Базаров тяжко вздохнул.

Он видел, что все его слова отскакивали от этого мальчика, как горох от стены.

Как же пробить брешь в этом золотом сердце? Какие ещё найти аргументы?

– Да, вместить это нелегко! – мрачно усмехнулся демон. – Ведь ты вырос в розовых очках, братишка! Тебя с самой колыбели пичкали сказками всяких фантазеров, в которых добрые отважные принцы побеждали всяких нехороших бяк, а потом женились на прекрасных принцессах. И дома, и в школе тебя учили добру и честности, не так ли? И, постепенно, ты закостенел во всех этих предрассудках. Но попытайся взглянуть на вещи реально. Люди честные – всегда в проигрыше. А те, кто не брезгует ничем – ни ложью, ни подкупом, ни насилием – срывают банк.

– Короче, – проворчал Конфеткин. – Чего ты от меня хочешь?

– Чтобы ты стал конкретным пацаном! Без всяких этих твоих благородных выкрутасов.

– И что же дальше?

– А дальше я хочу, чтобы ты перешёл на нашу сторону. Но я не хочу ломать тебя через колено, как эта делала дура Кривогорбатова. Мне надо, чтобы ты сам, сам, добровольно сделал это!

– Ну, а потом?

– О, а потом нам предстоят великие дела! Я сделаю тебя владыкой всего созвездия Медузы. Ты станешь моим наместником здесь, в этих краях, а я отправлюсь покорять иные миры. Так что кончай валять дурака и берись уже, наконец, за ум. Пора, в конце концов, и взрослеть! Сейчас ты отдашь мне эту авоську с игрушками…

– Ну, это вряд ли, – проронил Конфета.

– …ты отдаешь мне эту авоську с игрушками, – властным, не допускающим возражений тоном повторил Алле-Базаров, – и я выброшу её в море к чертям собачьим! А потом я наделяю тебя такой силой, такими полномочиями…

– Пожалуй, мне пора, – произнёс Конфеткой, подавляя зевок и прикрывая его ладошкой.

– Куда?

– На Кудыкину гору.

Он подошел к краю уступа, обернулся к демону ночи, поднял ладонь на уровень плеча и пошевелил пальцами:

– Прощай… братишка.

Рыцарь подпрыгнул над пропастью, и у Алле-Базарова отвисла челюсть. В следующий миг демон издал жуткий вопль, в бессильной ярости созерцая, как Рыцарь Света возносится в небеса. В отчаянном броске он метнулся к Конфеткину, пытаясь ухватить его за ноги, но не успел – Воин Света полетел над морем, как птица. Потом рыцарь снизился к самой воде, с наслаждением ощущая, как под ним плещутся волны Лилового моря.

С неба на карниз упал белый луч, осветив беснующегося демона: тот упал на четвереньки и стал абсолютно голым. У князя тьмы оказалось длинное рахитическое тело алебастрового цвета – тело человеческое, мягкое, холодное, податливое, как бледно-желтый пластилин, а лицо – лютого зверя. И, в то же время, в лице этого страшного чудища явственно проступали угрюмые, жестокие черты Алле-Базарова. Исчадие мрака злобно металось по уступу, подобно бешеной собаке.

Конфеткин легко и свободно воспарил вверх. Тело, подчиняясь его воле, послушно выполняло изящные фигуры. Необычайная воздушность и восторг переполняли всё его существо.

Под карнизом, в каменной стене, стали загораться жёлтые прямоугольники окон. Из них высовывались изумленные лица подземных жителей горы. Они показывали на Конфету пальцами, возбужденно переговариваясь.

Рыцарь подлетел к карнизу – к тому месту, где стоял Иван. Он подхватил своего друга свободной рукой и стал взмывать ввысь. Алле-Базаров яростным галопом поскакал к воинам света и ухватил солдата за лодыжки, однако удержать его не смог – ноги Ивана выскользнули из его рук.

Демон мрака упал навзничь и заскулил как собака.

Друзья возносились в небеса.

Внизу, на каменном уступе, катался на спине владыка Елизар – их бедный непутевый брат. Он корчился в припадке беспомощной злобы, обиды и ненависти, и со слезами на глазах кусал свои локти на тонких алебастровых руках.

Продолжение 34 Белая корова

Долина видений

Они поднялись с зарей, перекусили на скорую руку и отправились в путь.

До Долины Видений теперь было уже рукой подать, но дорога оказалась трудна и занимала слишком много времени.

Нарядный осенний лесок постепенно сменялся непроходимыми чащобами и мрачной болотистой местностью, гибельной для любого путешественника, рискнувшего ступить сюда без опытного проводника. Несколько раз путешественникам приходилось продираться сквозь буреломы. Тут и там им попадались неглубокие озерца с черной стоячей водой, покрытые зеленой тиной. Все чаще и чаще начали встречаться плавуны и уродливые коряги, почерневшие от времени и трухлявые внутри – в этих топких местах они таили в себе большую опасность.

Небо клубилось мокрыми пепельно-серыми тучами – низкое, мрачное и унылое. Без конца и края слезился мелкий докучливый дождь.

Нет, это еще не была страна Мрака и Лжи. Это было лишь ее преддверие, некая пограничная полоса или, лучше сказать, нейтральная зона, попасть в которую было невозможно без дозволения небес.

Местность эта так разительно отличалась от того волшебного осеннего лесочка, в котором он заночевал с Лолитой!

Да и существовал ли вообще этот удивительный, непостижимый лес?

Сидел ли он этой ночью у костра, ведя задушевные беседы со своей милой проводницей? Или всё это пригрезилось ему?

О чем толковали они?

Воспоминания были неуловимыми, ускользающими – казалось, он произносил какие-то удивительные речи. И в то же время ему чудилось, что эти речи произносил не он: их нашептывал ему кто-то неведомый – мудрый и всё знающий. И Лолита – такая нежная, по-матерински сердечная и ласковая – тоже что-то говорила и говорила ему…

Этот ее голос и сейчас журчал в его душе, подобно вешнему ручейку.

Ах, вспомнить бы, вспомнить все её слова! Ощутить на себе вновь этот любящий взгляд, поразивший его в самое сердце.

Знает ли она, что вошла этой ночью в его сокровенный мир неким сказочным существом? Спросить бы этом Лолиту! Но теперь у него почему-то не доставало на это духу.

Странно все это было. Странно и удивительно.

Вот, ночь прошла, пролетела на легких крыльях радужных снов – и он бредет по унылому и безрадостному краю. Но след от пережитого в этой ночи по-прежнему сияет в его душе. И теперь уже совершенно неважно, происходило ли это наяву, во сне, или в каких-то иных мирах, где витала его бессмертная душа. Важно было то, что след остался, и что воспоминание об этой божественной ночи теперь светилось, подобно некой лампаде, в его груди.

…Под ногами хлюпала грязь. Им, то и дело, приходилось петлять, меняя направление.

Каким образом Лолита отыскивала дорогу? Это было выше его разумения!

За буреломами и топями потянулись безжизненные солончаки – тут не росла уже даже и чахлая трава. По-прежнему ни один луч солнца не пробивался сквозь низкие, пепельно-серые тучи. Долина уходила вниз пологими уступами, похожими на широкие уснувшие волны – как бы ко дну некоего высохшего моря, и терялась вдали в сизом мареве, искрящемся непонятными огоньками.

Девушка-лошадка остановилась на краю этой унылой равнины.

– Перед тобой долина видений, о, славный витязь, – вымолвила она. – Дальше ты пойдешь один.

Конфеткин окинул ясным взором клубящуюся низину и повернулся к своей милой проводнице:

– Прощай, Лола! Кто знает, свидимся ли мы еще вновь…

Он на секунду замешкался и вдруг в неожиданном порыве нежно обвил её руками за шею. Девушка-лошадка уткнулась головой ему в плечо.

Так и стояли они под сумрачным небом на безжизненной равнине, и их сердца бились, как одно. Но вот рыцарь разомкнул объятия и, стараясь сделать это незаметно, смахнул с ресниц непрошеную слезу.

Он повернулся спиной к своей верной спутнице и стал спускаться в Долину Видений. Лолита смотрела с края солончакового косогора, как от неё удаляется фигурка светлого рыцаря.

Постепенно в клубящемся мареве скрылись его ноги, затем он вошел в густой мрак долины по пояс, по плечи и, наконец, тьма сомкнулась над его головой…

* * *

Сизый туман обступал Конфеткина со всех сторон. Рыцарь спускался все ниже и ниже в Долину Видений, и чем глубже он входил в нее, тем гуще становилось марево, от которого исходила злая упругая сила. Туман уплотнялся, становился все более осязаемым. Он растекался вокруг него слоёными пластами, подобно переливаемой в чан клейко-образной массе, закручиваясь у ног в своеобразные воронки.

С рыхлого дна всплывали полупрозрачные пузыри величиной с детские воздушные шары. Конфеткин поймал один из них, поднес к лицу и ужаснулся – в шар была заключена отвратительная рожа! Она смотрела на него с такой ненавистью, что ему стало не по себе. Он выпустил шар из рук и хлопнул по нему ладонями. Шар лопнул, и рожа исчезла.

Вверху марево было реже. Оно колебалось над его головой, подобно волнам мутной реки, и сквозь его разряженную поверхность длинными серыми лентами лились угрюмые лучики.

Шагов через триста дно долины выровнялось. Сгустки тумана начали формироваться в фантастические фигуры, принимая образы корявых деревьев, диковинных животных и всевозможных безобразных существ. Процесс этот протекал поэтапно. Поначалу мгла уплотнялась в некие бесформенные субстанции, затем из них выползали лапы, выдвигались головы, хвосты – сперва неясные, расплывчатые, но затем все более четкие и, наконец, возникал лохматый кот с красными угольями глаз, хромающий пес или же сумрачный великан. Внизу, у ног, кишели отвратительные черви, шмыгали мерзкие твари, в удушливой мгле реяли змеи – бескрылые и крылатые; казалось, Конфеткин попал в некий фантасмагорический сон, или, что еще вернее, в воспаленную голову какого-то безумца и теперь стал частью его бредовых видений.

Из каждой точки этого морока на него выплескивались волны лютой вражды; они били по нему, подобно невидимым электрическим разрядам, вызывая жесточайшие спазмы в желудке. Ноги отказывались повиноваться, марево давило и угнетало, вливая отчаяние и тревогу. Грудь теснила несказанная тоска. Мрак был так силен! И светлый рыцарь так остро чувствовал свою заброшенность, свое одиночество!

Не был ли этот путь в Долине Видений в чем-то сродни его подъему в небеса? Тогда он тоже двигался к своей цели сквозь черноту ночи и леденящий душу холод, не зная, что ожидает его впереди. Его вело сердце. А ум… Что ж, ум был готов уступить, предложив ему тысячи доводов в пользу того, что следует отречься от своей миссии, не лезть к чёрту на рога ради какой-то там игрушки…

Но что это?

Вдруг впереди вспыхнул сверкающий крест! От него исходило сияние, словно от горящей свечи. Верхняя часть креста возвышалась над сизой дымкой, пронзая его длинными копьями переливчатых лучей – огненных и нежно золотистых. Нижняя же, удлиненная, утопала в клубящемся мраке.

При виде этого чуда дышать сразу стало легче, и светлый воин вдруг почувствовал, как в его утомленную грудь вливаются силы. Перед ним появилась цель – он должен двигаться к кресту!

«Но отчего же непременно к кресту?» – вдруг как бы шепнул ему кто-то на ухо, и с левой руки от него нежданно-негаданно забил красивый фонтан, переливаясь всеми цветами радуги. У фонтана, на роскошном ложе, возлежала юная красавица в полупрозрачных шальварах, и два чернокожих мальчика обмахивали ее опахалами. Подле прекрасной девы стоял столик со всевозможными яствами. Играла приятная музыка… Тьма услужливо расступилась перед воином Света, как бы приглашая приблизиться к этому необычайному волшебству.

Подобно неразумному ребенку, Конфеткин ступил к красавице, заманчиво парившей в красной дымке. Идти стало легче, но вместе с тем он остро почувствовал нечто нечистое, злобное и чуждое, исходящее от этой девы и от её рабов.

Он замедлил шаги…

Однако, что же стало с крестом? Почему он вдруг так померк?      

Рыцарь обратил к нему свой взор, и на его младое, дышащее отвагой лицо упали его животворящие лучи. Крест вновь засиял, торжественно и величаво.

Не обращая уже внимания на обольстительную деву, Конфеткин двинулся к кресту.

Долина Видений огласилась злобным воем – то бесновалась слуги тьмы.

Из мглы выступили черные тени, и перед грозным воителем выросла рать лютых демонов, преграждая ему путь.

Каких только рож, каких отвратительных харь не довелось ему увидеть в этой коллекции злобных уродов! Казалось, тут собралась нечисть всех мастей – с раскосыми глазами и худыми козлиными бороденками, с рогатыми касками на головах и чеканными бляхами на груди. Некоторые из этих исчадий были выряжены в коричневые мундиры и носили на закатанных рукавах фашистскую свастику, а их плечи, подобно неким потешным погонам, украшали лохматые пачки долларов. Все это выло, лаяло, свистело и скрежетало, дыша лютой ненавистью к отважному смельчаку.

Конфеткин обвел суровым взглядом неприятельское войско и обнажил меч. Бесы, подобно алчной стае волков, бросились на светлого рыцаря. Закипел бой.

Рыцарь разил противника направо и налево, и его меч летал как молния, и тела нелюдей рассыпались под его могучими ударами, точно пустые глиняные горшки. Но на место одного поверженного врага тут же вставало трое новых, еще более злобных и агрессивных. Их темные, обугленные рожи обступали его со всех сторон. Из клубящейся тьмы градом сыпались отравленные стрелы. В сизом тумане к Конфеткину тянулись полупрозрачные руки, отливающие мертвенным слюдяным глянцем. Клюки, плети, дубины, ядовитые змеи и летающие твари – все это хлестало, жалило, кололо отважного смельчака, пытаясь уничтожить, сломить, не дать ему пройти к пречистому кресту.

Тьма раскалилась, словно объятый пламенем кузнечный горн. Красное марево застилало глаза. Плечи ныли от напряжения и усталости. И всё же Конфеткин, стиснув зубы, упорно пробивался сквозь этот безумный, безумный мир.

Следовало, во что бы то ни стало, прорубиться к сияющему кресту! В нём, в нём одном было его спасение!

Из-под ног витязя взметнулись фонтаны грязных брызг. Из брызг выросли новые легионы безумных демонов. Натиск нарастал. Тьма истощала, высасывала силы, и его меч наливался стопудовой тяжестью. Силы были явно неравны! Орды бесов неисчислимы, а он… он – один! А до спасительного креста – так далеко!

В грудь светлого воина вонзилось копье, он пошатнулся, пал на левое колено, и тьма сотряслась от ликующего вопля сотен орущих глоток: «Вау! Вау! Есс!» Слуги тьмы бесновались, вскидывали пальцы рожками, подобно обкурившимся певцам-наркоманам разнузданных рок групп. Они скалили зубы, орали, пытались вырвать меч из руки обессилевшего чужестранца. С хмурых небес на Конфеткина упала тяжелая колдовская сеть, и голова лучезарного рыцаря склонилась к израненной груди. Русые волосы волнистыми прядями ниспадали ему на плечи из-под блистающего остроконечного шлема. Неужели все кончено? Неужели силы тьмы одолели его?

Время дрогнуло, замедлило свой бег. Мысли, чувства обострились до чрезвычайности. Казалось, эта картина неравного боя, подобно застывшей в веках фреске, навечно врезалась в сердце светлого витязя. И вот, когда тьма бушевала вокруг него со всей своей неистовой мощью, и надежда на спасение почти оставила его, ему в голову крылатой птицей влетела мысль: «Я – семя древнего народа руссов! А кто они?»

И тьма раздвинулась над его головой. С горних высей хлынули потоки живительного света – это святые божии угодники, его славные предки, взирали на него своими пречистыми очами. Стрелки часов на циферблате небесных часов дрогнули – начался новый отсчет.

Конфеткин вырвал копье из груди. Он поднялся на ноги и обвел бесовскую рать твердыми ясными очами. Он услышал, как где-то высоко в небесах курлычут журавли, и в их гортанных криках ему слышались голоса: «Ты – не один! За тобой стоят тысячи отважных героев! Так неужели ты посрамишь славу своих великих предков?

– Нет! Нет! – вознесся к небесам пламенный глас потомка древних богатырей. – Не бывать этому! Никогда!

Он поднял щит – и на нем проступил облик пресвятой божьей матери, сияя нежнейшими лучами Правды и Любви. Отважный витязь взмахнул мечом, рассекая мерзкую сеть – и та развеялась, как дым.

Гордый отпрыск древнего народа стоял на дне темного провала, осиянный лучами горнего света. Он знал, что сейчас с лучезарной высоты на него взирают его друзья, братья и сестры, его великие праотцы. Не находился ли он в этот миг в одной с ними сфере Любви – той самой сфере чистой и возвышенной любви, о которой рассказывал ему мастер Тэн, и о которой он слышал от Лолиты?

Ощущая неимоверную мощь в каждом своем движении, Конфеткин двинулся к кресту. Теперь он шел, как повелитель, как власть имеющий, и никто уже не осмеливался приблизиться к нему. Время от времени рыцарь света взмахивал сияющим мечом, и злобные карлики, подобно испуганным мышам, шмыгали в свои черные норы. Сияющий крест начал таять и растворяться в ночных небесах.

Продолжение 20 Ловушка

У ночного костра

Утро выдалось туманное. Солнечные лучи с трудом пробивались сквозь плотную пелену воздуха, насыщенного испарениями. Ближе к полудню туман рассеялся, блеснуло солнышко, озаряя ласковым светом луга и перелески, между которыми весело бежали прозрачные речушки и ручейки, отражая синеву небес.

Высоко в небе тянулись на юг перелетные птицы. По невысокому косогору двигались две необычные фигуры: рыцарь и грациозная лошадка с прелестной женской головой. Рыцарь был не кем иным, как легендарным комиссаром Конфеткиным, а девушка-лошадка – его провожатой, Лолитой, с которой он, как мы помним, впервые встретился на околице села Благословенное, когда шел к дому мастера Тэна.

Странная эта пара двигалась на север. Ими уже был пройден немалый путь, и теперь до долины видений оставался один дневной переход.

Спустившись с холма, бесстрашный рыцарь и его милая спутница углубились в лесок, который выглядел так, словно они попали в волшебную сказку. Листва на деревьях пылала тут золотом, пурпуром и багрянцем. На ветвях здесь и там горели кисти калины и каких-то диковинных ягод. Сквозь поредевшие кроны с ясного неба лились теплые ласковые лучи, и в их мягком освещении деревья казались красавицами, нарядившимися в свои роскошные осенние наряды.

Путники шагали по шуршащей листве, расстилавшейся под их ногами богатым разноцветным ковром. Лолита шла, понурив голову, а светлый рыцарь шествовал сбоку от неё, погруженный в свои думы. За последние час или два они не вымолвили ни слова. Да и что могли значить слова? Сейчас их молчание было красноречивее всех слов на свете – и рыцарь, и его очаровательная спутница были опечалены скорой разлукой.

В осеннюю пору день в этих краях короткий, темнеет рано, и следовало заблаговременно позаботится о ночлеге. Вот потому-то ещё до сумерек друзья выбрали подходящую полянку, Конфеткин собрал валежник под близлежащими деревьями, развел на опушке огонь, достал из котомки хлеб, молоко, и другие продукты, которыми их щедро снабжали жители окрестных деревень, и они с Лолитой поужинали.

Весело потрескивал костер в темноте осеннего вечера. Прекрасная девушка-лошадка лежала на животе, подобрав под себя стройные ноги, и большими мечтательными глазами зачаровано смотрела на языки пламени. Конфеткин сидел рядом с этой необычайной красавицей, подбрасывал в костер хворост, да изредка помешивал его сучковатой палкой.

– Вот и подходит к концу наше путешествие, – нарушая молчание леса, проронил он.

– Да, – печально вздохнула Лолита. – Если бы я могла – то последовала бы за тобой. Но я не могу существовать в краях мрака и лжи. Ведь Творец создал меня для светлых миров.

– А кто твой творец? Ты знаешь его?

– Конечно, знаю. Это художник. Он нарисовал меня на холсте и вдохнул в меня свою душу.

– Вот как! – удивился Конфеткин. – А я-то думал, что ты пришла из-за реки по золотой тропе, и все гадал, каким же был твой облик раньше.

– Нет, – качнула головой Лолита. – Я сошла с полотна своего Творца.

– А зайцы, слушавшие игру музыканта у дуба? Их что, тоже нарисовал художник?

– Ну, да. И их тоже. И еще разных птичек, цветы и многое другое. Даже некоторые дома, в которых живут поселяне, сотворены им. У нашего художника необыкновенный дар – все, что он рисует, оживает под его кистью.

Конфеткин посмотрел на Лолиту задумчивыми глазами.

– Для чего же он создал тебя?

– Для того чтобы я могла резвиться на сочных лугах со своими подругами. И, когда надо, помогать вам, добрым людям.

– А где живет этот художник?

– В небесной стране Говинде. Когда-нибудь ты встретишься с ним.

– Почему ты так думаешь?

– Ну, как же! – лицо девушки-лошадки озарила мягкая улыбка. – Ведь я связана с моим творцом незримыми узами. И ты, подружившись со мной, вошел в сферу его любви.

– Выходит, в вашем мире все взаимосвязано?

– Не сомневайся в этом, – сказала Лолита. – Художник в ответе за все, что он нарисовал. И даже сейчас, когда мы живем своей собственной жизнью, он незримо находится среди нас. А если мы начинаем ощущать печаль или тревогу – он тут же приходит к нам на помощь.

– А как он делает это?

– Кто знает? Но стоит лишь нам обратиться к нему в своём сердце – и на нас тут же накатывают мощные волны его безграничной любви. Они просветляют и вразумляют нас. Творец вливает в нас свои силы, и мы вновь становимся бодрыми, резвыми и безмятежными. Если бы связующие нас нити вдруг порвались – мы в тот же миг прекратили бы свое существование.

Конфеткин задумался над словами Лолиты. Они были созвучны тем речам, что говорил ему мастер Тэн.

– Ладно, – сказал он. – Вас создал великий Творец – это понятно. Но кто же создал самого Творца?

– Нам не дано этого знать, – сказала Лолита. – Тут – тайна.

– А каков он, ваш Творец? Расскажи мне о нем.

– Он человек очень добрый и совестливый. Его дух живет в его произведениях. И он ревностно следит за нашими судьбами.

Ясный взор светлого рыцаря задержался на пляшущих языках костра. В свое время он тоже увлекался рисованием. Многие прочили ему великое будущее.

– А вот этот художник, что нарисовал тебя… – стал допытываться комиссар. – Он что, и всегда жил в Говинде?

– Нет. В табуне поговаривают, что прежде он находился в каком-то угрюмом испорченном мире, где живые существа поедают друг друга и умирают, а затем возрождаются уже в других местах. До того, как стать художником, ему довелось испытать немало страданий, но, несмотря на это, он сумел остаться Человеком.

– Что ж, – сказал рыцарь. – Наверное, для того, чтобы быть настоящим художником, необходимо иметь светлое и отважное сердце. Иначе твоя кисть омертвеет.

Он подбросил хворост в костер.

Тонкие веточки объяло пламя, они загорелись и весело затрещали. Красные отблески огня падали на прекрасные лица светлого воина и его милой спутницы.

– Расскажи мне что-нибудь о себе, и о том мире, из которого ты пришел, – попросила Лолита. – Ведь скоро наступит час нашей разлуки, и кто знает, увидимся ли мы вновь?

Комиссар поворошил палкой горящий хворост. Что же сказать этой милой страннице о своей голубой планете?

– Мир наш прекрасен, – начал он. – Но многие люди на нашей Земле изо всех сил стараются его испоганить.

Лолита с изумлением распахнула изумрудные глаза:

– Зачем? Ведь они же живут в нем?          

– Они одичали, – с печальным вздохом пояснил Конфеткин. – Раньше, когда люди верили в сказки, все было иначе.

– А потом?

– Потом люди стали утрачивать веру в прекрасное, и их сердца очерствели.

– Потому что они перестали верить в сказки?

– В общем-то, да.

– А разве ваш мир не волшебный?

– Еще какой волшебный! И сама наша планета – это неповторимое чудо Творца. Но люди так огрубели, что перестали верить в чудеса. Не все, понятно, но очень многие.

– И каковы же они, эти люди, утратившие веру в чудеса?

– О! Это очень унылые и мрачные субъекты, – сказал Конфеткин, невольно воскрешая в своей памяти образы Дуремара, Карабаса Барабаса и других подобных им типов. – Одним своим видом они навевают на всех смертельную тоску и уныние. Их сердца поросли мхом, а умы стали плоскими, как подошва на ботинке. Если бы я рассказал им о тебе – они приняли бы меня за сумасшедшего.

– Но я-то существую!

– Понятно. Но, поди, растолкуй это нашим дикарям! Многие люди на нашей Земле верят лишь в то, что могут потрогать руками.

– И таковы все?

– К счастью, нет.

– Слава творцу всевышнему! Расскажи мне поскорее о тех, кто не потерял веры в прекрасное.

– Это дети и все те, кого у нас принято называть чудаками.

– Чудаками? Это потому, что они верят в чудеса?

– И еще потому, что это отличает их от серого и унылого большинства. Они – словно малые дети с доверчивыми и простодушными сердцами. Чудаки искренне верят в то, что за каждой сказкой скрывается истина.

– Ты расскажешь им обо мне?

– Конечно.

– И они поверят тебе?

– Непременно. Ведь чудаки сердцем чувствуют, где правда – а где ложь.

– Значит, они – самые мудрые создания на вашей планете?

– Несомненно. Их мудрость превыше той, что блестит в грязи под ногами у хитрецов.

Лолита задумалась.

– А остальные? Перед тем, как одичать, они тоже были чудаками?

– Когда-то были… Давным-давно все люди на нашей Земле имели золотые сердца. Но потом человеческий род начал тупеть и утрачивать свою первозданную чистоту. И волшебные миры стали закрываться от людей.

– Но почему так случилось, скажи? – выспрашивала лошадка. – Отчего люди отупели?

– Ах, Лолита, Лолита! – с мягкой укоризной на устах вымолвил Конфеткин. – Ты задаешь мне такие вопросы, на которые не в силах ответить и тысячи мудрецов. Я же – всего лишь простой школьник.

– О, нет! – возразила ему на это девушка-лошадка. Ты – светлый рыцарь! Или мои глаза обманывают меня?

– И что с того? – пожал плечами ее собеседник.

– А то, что рыцарь не способен произнести ни одного слова неправды. Ибо истина снисходит на него с небес. Говори же, о, посланник неба!

– Что же мне сказать тебе, моя милая подружка? Помнишь ли ты, как мы впервые встретились с тобой? Я шел к мастеру Тэну, а ты резвилась на зеленом холме, и вдруг примчалась ко мне, подобно весеннему ветру? Почему ты сделала это?

Щечки Лолиты окрасились нежным румянцем.

– Ты и сам отлично знаешь ответ на этот вопрос. От тебя исходили такие вибрации духа, по которым я сразу же узнала, что ты – свой. И мне захотелось приблизиться к тебе.

– Вот видишь! – Конфеткин старался не смотреть на свою прекрасную спутницу. – Мы сотворены по-разному и, тем не менее, испытываем влечение друг к другу, ибо излучаем волны одинаковой любви. А теперь вообрази себе существ, сердца которых прикованы к мертвым вещам.

– К мертвым вещам? – изумленно переспросила Лолита. – Но возможно ли это? Как может живое сердце быть приковано к чему-либо мертвому?

– В твоем мире, за Великой рекой, в это трудно поверить. Ведь у вас живут только добрые существа. Но на нашей Планете все по-другому. У нас вместе с добрыми людьми посеяны и злые. Они-то, то есть злые, и поганят нашу Землю.

– Но как они делают это?

– По-всякому. Вот, например, они изобрели машины, которые носятся по закованным в безжизненные покровы дорогам, отравляя воздух мертвящими газами. А то еще выдумали специальные бумажные трубки; их они начиняют дурманящей травой особых сортов. Эти трубки сильно дымят и воняют, если их поджечь с одного конца, и наши дикари вдыхают эту ядовитую вонь, от которой потом болеют. Ещё они изготавливают разные напитки, выпив которые теряют рассудок, скандалят и дерутся; а то еще делают металлические сосуды, начиняют их смертоносными составами и сбрасывают с летательных аппаратов на головы других людей. Сосуды эти взрываются с ужасным громом, изрыгая пламя, сея смерть и разрушения.

– Безумцы! – воскликнула Лолита. – Какую страшную сказку ты мне рассказываешь, о, светлый рыцарь!

– Также есть у нас такие ящики со специальными стеклами на одной стороне, – продолжал Конфеткин, – в которых можно увидеть разные изображения и услышать всякие звуки. И вот, люди усаживаются за эти чудо-ящики, и наблюдают за тем, как их собратья там ссорятся, делают друг другу всякие пакости, мучают и убивают себе подобных. Истории эти то и дело прерываются назойливыми картинками с восхвалением хмельных напитков, всевозможной еды из трупов убитых животных и различных вещей…

– Но зачем они делают это?

– Чтобы получать бумажные фантики.

– Они что, сумасшедшие?

– Да. Но они не осознают этого, – сказал Конфеткин с грустной полуулыбкой.

– Но зачем же им эти фантики? – спросила Лолита.

– О, эти бумажки играют на нашей Земле огромную роль! В обмен на них можно получать еду и всевозможные предметы – как нужные, так и нет, вроде дурного зелья и вонючих трубок. И потому тот дикарь, у которого больше фантиков, пользуется в нашем мире и наибольшим влиянием. За эти-то фантики люди идут на всякие подлости, обманы и убийства.

– Невероятно! – прошептала Лолита.

– Вот такие у нас невеселые чудеса… – удрученно промолвил Конфеткин.

– Да, не хотела бы я жить в такой ужасной сказке. Даже не верится, что может быть такой мрачный мир.

– И, тем не менее, он существует.

Лолита покачала головой:

– Ах, бедные, бедные люди! Как жаль мне этих несчастных, этих глупых двуногих дикарей! Почему же творец не вразумит их?

– Он пытается сделать это. Но они не хотят его слушать. Их сердца привязаны к фантикам, вонючим трубкам, хмельным напиткам, и другим мертвым вещам.

– Но есть и другие?

– Конечно! Это люди, которые верят в прекрасные сказки! На них-то и держится наш мир.

Лолита посмотрела на прекрасного рыцаря ласковым взором:

– И ты – один из них, не так ли?

Конфеткин насупился.

– Ладно, Лола, – проворчал он. – Давай уже спать, а то что-то слишком уж мы с тобой заболтались. Завтра нам предстоит нелегкий путь…

Губы Лолиты дрогнули в милой, все понимающей улыбке. Она улеглась на бок. Рыцарь привалился щекой к ее теплому животу и смежил веки.

Этой ночью им снились нежные, красочные сны.

Продолжение 19 Долина видений

На другом берегу

Он шел полями.

Поля золотились тугими колосьями пшеницы, и благодушные жнецы в опрятных одеждах ловко работали серпами, собирая обильный урожай. Женщины вязали снопы и укладывали их в скирды. Детишки сновали по полю, помогая взрослым, и их румяные лица лучились дружелюбием и чистотой.

Над полем, в высоком безоблачном небе, сияло солнце, изливая тепло и любовь на землю трудолюбивых поселян. Когда комиссар проходил мимо жнецов, они почему-то стали кланяться ему в пояс, стягивая с голов картузы, и восклицая:

– Будь здрав, о, светлый рыцарь! Да будут прямыми твои пути и острым разящий меч! Да сгинут с лица земли все твои враги!

– Мир и вам, о, почтенные поселяне, – ответствовал им Конфеткин, сам, удивляясь неожиданным оборотам своей речи. – Да будет благословен ваш мирный труд. Не укажете ли мне, как пройти к дому мастера Тэна?

Вперед выступил седобородый старец с ясным юношеским взором. Оглаживая бороду, он произнес:

– Мастер Тэн живет в нашем селении, его жилище знает всякий.

– Далече ли это, отец?

– К полудню дойдёшь. Иди по этой тропе, о, грозный воитель, и она приведет тебя к дому достопочтимого мастера Тэна.

– Благодарю тебя, отец, – с изящным поклоном проговорил комиссар и двинулся в указанном направлении.

Солнце поднималось все выше. За хлебами показались невысокие холмы, на них зеленели аккуратные прямоугольники лугов и рощ; на лугах паслись коровы и тонкорунные овцы.

Конфеткин двигался протоптанной стезёй по лугам, вдыхая терпкий аромат трав и любуясь восхитительными окрестностями. После всех пережитых им треволнений эта прогулка доставляла ему истинное наслаждение.

Дорожка, по которой следовал комиссар, пролегала мимо старого дуба. Под ним сидел пастух в лаптях и играл на свирели. Перед ним, словно зрители в театре, расселись полукругом зайцы, приподняв передние лапки и навострив ушки. При приближении Конфеткина, зайчата ничуть не испугались.

Комиссар остановился возле них, не решаясь прерывать музыканта. У свирельщика было светлое утонченное лицо в обрамлении каштановых волос с красивыми золотистыми переливами, тугими волнами, ниспадающими на его плечи. Чуткие пальцы легко порхали над отверстиями дудочки, исторгая чарующие звуки. Но вот он отнял свирель от губ и произнес:

– Приветствуем тебя, о, светлый воин! Да сопутствует удача во всех твоих начинаниях. Куда путь-дороженьку держишь?

– К мастеру Тэну. Так ли я иду, о, мирный поселянин?

– Так, – сказал свирельщик.

– А далеко ль ещё до его жилища?

– Нет. Уже рядом.

Почему-то у Конфеткина создалось впечатление, что зайцы отлично понимали их разговор. Они поглядывали на него умными серыми глазками – совершенно как люди.

– А как называется эта страна, о, пастух? – спросил Конфеткин.

– Обителью вольных друзей, – сказал добрый пастырь.

– А река?

– Преображенка.

– Благодарю тебя, о, свирельщик, – произнес комиссар и двинулся по тропе.

На одном из холмов он увидел резвящихся лошадей в белых яблоках с прелестными женскими ликами. У некоторых из них головы были украшены венками из полевых цветов. Они с необычайной грацией скакали по зеленой траве, едва касаясь земли копытами. Казалось, благородные животные порхали по воздуху, словно небесные птицы.

Одна из лошадок прискакала к Конфеткину, и он смог хорошенько её рассмотреть.

Лицо у нее было овальной формы, с кроткими глазами и очень нежным округлым подбородком, как бы нарисованным полупрозрачной акварелью. Над скошенным лбом нависала аккуратно подстриженная чёлка волос, переходящих на затылке в роскошную гриву. Шерстка на лошади с женской головой была очень нежная, бархатистая, а глаза светились лаской и умом.

Конфеткин протянул руку к лошадке, намереваясь потрепать ее по холке, и она, пугливо отпрянув, унеслась, как ветер, к своим подругам.

Конфета пожал плечами и продолжил свой путь.

За перелеском его взору открылось живописное селение.

На околице села, возле колодца, стояла девушка в узорчатом сарафане, с золотою косой, и набирала воду в кувшин. Комиссар остановился у колодца, и девица сказала ему с приятной улыбкой:

– Испей воды из моего кувшина, о, славный витязь!            

Она налила воды в кружку и протянула ее комиссару Конфеткину.

– Благодарю тебя, о, красна девица, – сказал комиссар, принимая кружку из ее белых рук.

Вода оказалась чрезвычайно вкусной. Сделав несколько глотков, Конфеткин тут же почувствовал необычайный прилив сил. Он поставил кружку на сруб колодца и сказал:

– Какая вкусная у вас вода, однако!

Девушка ласково улыбнулась ему в ответ:

– Спасибо тебе на добром слове, о, храбрый витязь. Откуда путь держишь?

– Из-за реки.

Ее глаза вмиг посерьезнели.

– О, Боже правый!

Неожиданно для самого себя, Конфета отвесил красавице галантный поклон и произнес:

– Разреши мне помочь тебе донести этот кувшин, о, прелестная девушка?

Вскоре они уже шли по селу.

Ни плетней, ни заборов нигде не было. На обочинах нежно благоухали клумбы всевозможных цветов. Посреди дороги разгуливали гуси и коты, мирно соседствуя с воробьями и собаками. В опрятных двориках, под сенью плодовых деревьев, отягощенные сочными плодами, стояли красивые добротные дома. Тут и там виднелись беседки, увитые янтарными гроздьями винограда. Воздух был свеж и приятен до чрезвычайности, и казалось, в нем была растворена живая энергия любви.

Прохожие приветствовали Конфеткина как старого доброго друга. Комиссар чувствовал себя здесь так, словно он находился в своем родном краю, среди близких и дорогих его сердцу людей.

Нигде не увидел он ни единого злобного, коварного или унылого лица. Все граждане этой страны были красивы, благородны и прямодушны. И, что фантастичнее всего, даже лица самых глубоких старцев светились юношеским задором, словно они были ласковыми невинными детьми.

– Как называется ваше село, о, красна девица? – спросил у своей спутницы комиссар.

– Благословенное.

– А где тут дом славного мастера Тэна?

– Да вот же он, – сказала девушка, указывая на беленую хату с расписными ставнями под пурпурной черепичной кровлей.

Она подошла к калитке и отворила ее:

– Заходи, о, светлый рыцарь! Мастер Тэн – это мой отец.

Продолжение 10 Мастер Тэн

Ради юной красотки, мелькнувшей в окне,
Не пора ли скакать мне на белом коне,
Пыль, вздымая столбом, грудь, пронзая копьем,
Благородному рыцарю в светлой броне?
 
Пусть, несчастный, лежит – липкой кровью залит.
Хрип предсмертный замрет в громовой тишине.
Мне за подвиг такой, рай обещан хмельной,
На прелестной груди, при стыдливой луне.
 
Но рассыплется в прах, рай на чьих-то костях.
Сердце, стонущее, в колдовской западне,
Погрузится во мглу, превратится в золу,
От стенаний в безумном, любовном огне.
 
Если ж в этом бою, на погибель мою,
Я останусь лежать на кровавой стерне,
Яд страданий глухих, рой терзаний слепых,
Унесет на копье, рыцарь в светлой броне.
 
Что ж, глупец, ты стоишь, что ж ты в бой не летишь,
Ради юной красотки, мелькнувшей в окне? 

Девочка в сиреневой кофточке подняла вверх худое веснушчатое лицо и, зажмурив глаза, осторожно ступила в классики.

– Мак? – спросила девочка.

– Мак,– откликнулись чистые звонкие голоса.

Шурша колесами по влажному асфальту, к подъезду подкатил фургон трансагенства. Из кабины вылезли двое: Андрей, живущий на седьмом этаже панельного дома и шофер.

Девочка перешагнула в следующую клеточку:

– Мак?

– Мак…

Обогнув машину, мужчины приблизились к заднему борту фургона, и шофер открыл дверцу. Девочка в сиреневой кофточке наступила на линию.

– Мак?

– Дурак! – радостно завопила детвора.

«Чему они так радуются? – подумала Люси. – Вот ненормальные!»

Она стояла на балконе своей квартиры, опустив на перила холеную белую руку, и попыхивала сигаретой. С улицы долетал разноголосый шум автомашин; пахло весной. На тополях уже проклюнулись первые ярко-зеленые листочки. С высоты своего балкона Люси было хорошо видно, как мужчины выгружают небольшой блестящий сервант. К ним подбежал сын Андрея — бойкий, упитанный мальчуган — и звонко закричал:

– Это наше? Это нам привезли?

«Еще один чокнутый,– решила Люси. – Кругом одни ненормальные».

Она жадно глотнула душистого дымку и, сощурив глаза, подставила лицо весеннему солнышку. К мужчинам подошла жена Андрея. Молодые супруги о чем-то ласково заговорили, и Люси вдруг почувствовала, как злое, неприязненное чувство к ним закипает в ее груди.

«Интересно, что он в ней нашел? – с раздражением подумала она. – Маленькая, щупленькая – типичная наседка. Стоит и лыбится. Вот дура! Неужели она и впрямь рада этому барахлу?»

… За желтой будкой фургона гомонит детвора. Дугой провисла веревка с развешанным бельем. Шофер – невысокий, флегматичный мужчина лет 35 (впрочем, этот тип мужчин не в ее вкусе) – ухватился за ножки серванта. С другой стороны пятится к подъезду со своей покупкой Андрей. Сбоку радостно скачет его крикливый отпрыск. Впереди, кудахча от счастья, семенит мать семейства! (Ну и картинка! И как, однако, мало нужно этим людям для счастья!)

Настроение у Люси – скверное. Этот яркий солнечный день не приносит ей никакой радости. Да и чему ей радоваться? Скажите, чему?

2

Оленька с наслаждением стучала крышкой по алюминиевой кастрюльке. Услышав шум в прихожей, сопровождаемый радостным повизгиванием Тимки, она бросила крышку и, ухватившись за деревянные прутья решетки, упруго вскочила на ножки.

– Мама! Мама! – позвало дитя, держась за перильца кроватки и нетерпеливо вздрагивая всем тельцем.

– Что, моя девонька? Что, моя ласточка? – грудным, напевным голосом пропела Наташа, войдя в комнату. Она подошла к дочери и прижала светлую пушистую головку ребенка к своему животу. Следом за мамой в комнату вплыл орехового дерева, с зеркалами, сервант. Его нес папа с каким-то дядей. Сбоку приплясывал братец. Собачка Тимка, огненно-рыжая, с короткой шерсткой и остренькой симпатичной мордашкой, радостно кружила у них под ногами.

Мужчины осторожно опустили сервант на выцветшее рядно

– Ах ты, разбойница! – звонким голосом воскликнул отец и, оттеснив локтем жену, протянул руки к дочери. – Ну-ка, поди сюда!

Подняв дочь над головой, Андрей смешно наморщил нос и рассмеялся. Залилась серебристым смехом и Оленька, обнажив два крохотных беленьких зуба. С сияющим лицом отец подбросил ребенка, и дочь, испуганно округлив глазенки, взмыла вверх, и потом, с радостным хохотом, опустилась в сильные отцовские руки. Эти забавы продолжались не более полминуты, после чего Андрей поставил ребенка в кроватку, и Оленька захныкала, протягивая руки к отцу.

– Займись дитём,– деловито распорядился Андрей, делая соответствующую отмашку рукой.

Жена посмотрела на мужа с иронической улыбкой. Ей так и не удалось удержаться от вполне справедливого замечания о том, что он, как всегда, раздразнил дитя, а ей теперь приходится успокаивать его. После этого она взяла ребенка на руки.

– И убери это тряпье,– повелительным тоном пресек ее говорильню муж, давая таким образом понять шоферу, кто в этом доме хозяин.

Свои слова он подкрепил небрежным манием руки в направлении белья, возвышающегося живописной горкой на двух стоящих рядом стульях.

– Возьми и убери сам,– дерзко ответила жена. – Ты же видишь, что я держу ребенка.

Андрей бросил на супругу суровый взгляд и, укоризненно покачав головой, пробормотал:

– Эх, женщины, женщины! Совсем уже нас оседлали!

Затем самолично передвинул стулья с бельем!

– Ага! Вас оседлаешь, как же! – улыбнулась жена.

Вдвоем с шофером Андрей поставил сервант на освободившееся место, и новая мебель прекрасно вписалась в скромный интерьер комнатушки. Какое-то время хозяева, с разных точек, обозревают покупку – с таким видом, словно перед ними стоит редкостный раритет. После ухода шофера отец обратился к сыну:

– Дима! Ты знаешь, где лежат мои старые рваные тапочки, которые мама вот уже третью неделю грозится выбросить в мусоропровод?

– Знаю,– ответил сын.

– Тащи их сюда.

– Зачем?

– Так, давай-ка без лишних вопросов.

Когда сын принес тапочки, Андрей вырезал из их подошв несколько прокладок и подложил под ножки серванта.

– Ну, как? – спросил он у жены, окидывая довольным взглядом покупку. – Сойдет?

– Сойдет, сойдет,– сказала жена и задала вопрос, уже давно вертевшийся у нее на языке.

– Сколько ж он стоит?

– Угадай!

– Рублей сто, наверное?

Муж отрицательно качает головой.

– Сто десять?

– Уже теплее…

– Сто двадцать? – изумилась Наташа.

– Накинь еще червончик,– беззаботно улыбнулся Андрей. – Плюс четыре рэ за доставку. И еще трояк шоферу.

– Ого! Да ты что, Андрюша! – жена удивленно вскинула на него большие, небесной синевы глаза.

– Ничего, ничего,– улыбнулся Андрей, довольно потирая руки. – Знаешь, что говорят по этому поводу англичане? «Мы недостаточно богатые люди, чтобы покупать дешевые вещи». Ты посмотри, какой красавец! Сто лет простоит, и еще детям нашим останется!

И он пустился в пространный рассказ о том, как шел домой и, заглянув по пути в комиссионку, увидел этот сервант. Он сразу же загорелся идеей купить его, да вот только не знал, придется ли эта идея по вкусу его ненаглядной женушке. Сгоряча, он даже попытался обсудить вопрос о покупке серванта с продавцами, рассчитывая на их утонченный женский вкус. И лишь когда они, с окаменелыми лицами, повернули к нему свои стройные спины, опомнился.

– Так что? Будем казнить, или миловать? – заглядывая жене в глаза, ласково спрашивал Андрей.

– Миловать, миловать,– улыбалась Наташа.

Мысленно она уже складывала в сервант самые разнообразные вещи.

3

Вечер… Темный тоскливый вечер…

Как одиноко, как пусто на душе!

Как тягостен день, и как не хочется возвращаться в унылый дом, где нет ни любимого, ни детей, ни добрых, милых родителей. Пусто и одиноко. И как страшно оставаться наедине с собой.

Их не ждешь – но почему-то именно в такие безысходные вечера тебя все чаще обступают вопросы: отчего все так скверно? Где взять силы на то, чтобы и дальше шагать по жизни, продолжая лицемерить и совершать свои маленькие подлости? Ради чего вообще стоит жить?

Вот, она вернулась домой после пустого тягостного дня, попила чаю с вишневым вареньем, выкурила традиционную вечернюю сигарету, посмотрела по телевизору кино (как всегда, ерунда несусветная: погони, драки без всякого смысла, вперемежку с эротическими сценками) и улеглась спать.

Она лежала на тахте и долго не могла уснуть… Побаливала голова… В груди, казалось, застыл камень. И на душе было так скверно! И ей вдруг стало так жаль себя, что захотелось реветь, и она действительно заплакала, уткнувшись в подушку.

Ну почему, почему? Отчего так ноет сердце? Что ему нужно, глупому?

Прошел еще один день… Отлетел, как листок календаря… Что принес он ей? Как, зачем прожит?

Медленно «раскручиваются кадры» минувшего дня – усталый мозг заторможено перелопачивает дневную информацию. В ней – не за что уцепиться, нечему всколыхнуть, нет ни одного впечатления, способного озарить душу.

Люси протянула руку к настольной лампе, что стояла на тумбе, в изголовье тахты, нащупала выключатель и нажала на кнопку. Неяркая полоса света упала на лежащую в постели женщину. Свет пробивался сквозь разрез синей кофточки, накинутой на круглый металлический колпак и застегнутой на верхнюю пуговицу.

Перевалившись на бок, Люси опустила руку, пошарила по полу и подняла книгу. Это был роман Сименона. Она начала читать детектив – а мысли ее витали далеко-далеко…

Вот она за прилавком в торговом зале – этакая улыбчивая беззаботная молодка: посмотрите, как ей весело жить!

В зале снуют толпы людей. Красивые лица. Веселые лица. Угрюмые лица. Море, море лиц! И всех их объединяет одно: они ей чужие. Здесь нет никого, с кем можно было бы провести праздник. Ведь праздник – это не то, когда ты приготавливаешь сытный обед к какой-то определенной дате, к тебе в дом приходят гости, вы напиваетесь, наедаетесь до отвала, а потом, когда все уходят, и твои хлопоты почти завершены – ведь надо еще перемыть посуду и прибраться – ты, усталая и безрадостная, заваливаешься спать.

Нет. Праздник – это радость, которую ты можешь разделить с близкими тебе по духу людьми. Это – когда ты спешишь на свидание к любимому человеку. Или читаешь прекрасную книгу. Это чувство, которое ты испытываешь, глядя на своего ребенка…

Люси закрыла глаза, и перед ее сердечными очами вдруг всплыла девочка, шагавшая сегодня утром по классикам с поднятым кверху лицом… По щекам Люси потекли слезы. «За что, Боже! За что?»

Она отшвырнула книгу и обреченно вздохнула. Отбросив край одеяла, спустила ноги с постели, нащупала тапочки, встала, накинула халат и вышла на кухню. Здесь, в обществе дремавшей в клетке канарейки, Люси выпила чашечку чая с медом (говорят, мед хорошо помогает от бессонницы) и, снова вернувшись в комнату, включила свет.

По левую руку от Люси – двуспальная тахта со смятой постелью. Напротив отсвечивает шоколадным блеском стенка импортного мебельного гарнитура. На полках теснятся тома Диккенса, Льва Толстого, Достоевского (сейчас престижно собирать классику). Корешки книг прекрасно гармонируют с полировкой, посуда не уступает литературе: фарфор, фаянс, имеется и хрусталь! У окна, завешанного палевыми гардинами, красуется инкрустированный журнальный столик, и возле него стоят два элегантных кресла. Под лепным потолком висит люстра за полторы тысячи рублей!

Утопая ступнями ног в мягком ворсе, Люси прошлась по толстому ковру и застыла перед резным трюмо.

С зеркальной поверхности на нее смотрела ладная белокурая женщина с красивым холеным лицом. Полные, словно зовущие к поцелуям, губы изогнулись в высокомерной улыбке, темно-синие, с зеленоватым отливом глаза – холодны, как сталь.

Люси убрала со щек шелковистые пряди волос и отбросила их за шею. Взглянула на себя с одной стороны, с другой…

Хороша… Все еще хороша! Кожа до сих пор сохраняет свежесть и белизну (конечно, не как у семнадцатилетней девочки…) хотя шея (увы!) уже слегка заплыла жирком. Чуть пониже мочки уха, на правой щечке, видна пикантная родинка. Люси провела ладонями по груди, по животу, потянулась, как кошка и призывно подмигнула кому-то. Небрежными движениями пальчиков, она развязала пояс халата, отбросила ворот с плеч, отвела руки, как бы готовясь взлететь – и халат бесшумно скользнул к ее ногам, обнажив немножко тяжеловатое тело тридцатилетней женщины. Люси оценивающе осматривала себя с разных сторон.

Переступив халат и любуясь своим отражением в зеркале, она сделала на ковре несколько грациозных танцевальных па, резко подняла колено и, вскинув руки с растопыренными пальцами, круто развернулась. Приняла еще несколько эффектных поз и… из ее горделивых глаз хлынули слезы… Снова в душе ее задули осенние ветра. Уголки губ нервно надломились, изогнулись, как у обиженного ребенка.

Ведь ты же создана для любви! Да стоит тебе только пальчиком поманить – и толпы, толпы мужчин ринуться за тобой!

Разве не видит, разве не понимает она, как они смотрят на нее, как оборачиваются в ее сторону, когда она плывет по улицам города, словно пава! А сегодня вечером, когда она стояла за прилавком магазина, разве не оказывали они ей повышенные знаки внимания? И один из мужчин, со жгучими восточными глазами и чеканным орлиным носом, даже купил у нее безделицу, которая была ему совсем не нужна.

«Боже, какие страсти! – самодовольно подумала тогда Люси. – Прямо как в кино!»

Этот кавказский дон Жуан улыбался ей как кот и расточал обольстительные комплименты, приглашая скоротать вечерок в каком-нибудь уютном кафе, но она горделиво отказала ему.

Так почему же Люси не спится? Отчего она так раздражительна, так зла? Откуда эта осень в душе?

Больше всего ей хотелось забыться, уснуть, но сон не приходит. И вот она, обнаженная, стоит темной ночью перед резным трюмо.

Горькие мысли роятся в белокурой головке…

Бог мой, неужели пройдет еще немного времени, и это прекрасное тело одряхлеет?

Нет, нет! Не может быть! Она не хочет, не желает стареть!

Конечно, она могла бы уступить этому змию-искусителю, закружиться, завертеться с ним в бесшабашном разгуле! Хранить свою честь? Ради чего? Быть верной? Но, простите, кому?

Нет, дело не в том… Просто все это уже давно надоело… нет, опротивело ей!

Как там поется в той старой песенке? «Сегодня с этим, а завтра с третьим?»

Надоело! Надоело замещать чужих жен, чувствовать себя пустышкой в чьих-то бесстыжих руках! Все, все они смотрят на нее как на игрушку, с которой можно поразвлечься и отбросить в сторону, как только она надоест!

Неужели она и в самом деле не может вызывать никаких иных эмоций, кроме животного желания овладеть ею? Неужели она по-настоящему никому не нужна?

Маленькие кулачки гневно взметнулись у зеркала, лицо исказила гримаса отчаяния и полудетской мольбы.

«Все мужики – скоты! – злобно подумала Люси. – Подлые твари. У них у всех лишь одно на уме!»

В ту ночь ей так хотелось хотя бы капельку простого человеческого тепла.

4

Если на свете и существуют сказки, то эта ночь, несомненно, была ночью из сказки.

Волшебная майская ночь!

В воздухе разлита свежесть пробудившейся весны, акации еще не отцвели, и звездное небо казалось таким бездонным!

Дощатый забор отбрасывал черную тень. Ей стало зябко, и он накинул ей пиджак на плечи. В кронах деревьев шелестел ветер, из дома Мари долетали звуки музыки, а в окнах двигались тени танцующих пар.

Он стоял перед ней в белоснежной рубахе, немного осмелевший от выпитого вина и ее благосклонных улыбок. Потом музыка смолкла, зазвенела гитара, и Мари запела песенку приятным звонким голосом:

Мой милый мальчик, к чему грустить?
Ведь нас, девчонок, нельзя любить
Сегодня с этим, а завтра с третьим,
И так проходит вся молодая жизнь.

Там, у забора, он впервые поцеловал ее, и теперь воспоминание об этом поцелуе жгло ее сердце.

Вскоре он сделал ей предложение. Она честно призналась ему, что он уже не сумеет стать для нее первым мужчиной. Но он сказал, что любит ее и что «это» – не имеет значения.

Прошло несколько недель после свадьбы, и она стала изменять ему.

Зачем она это делала? Зачем? Тогда она не задумывалась об этом. Просто полагала, что каждый, если он только не дурак, волен устраивать свою жизнь так, как сам того желает.

Наверное, он чувствовал, что она ему неверна, хотя доказательств у него не было – ведь она так ловко заметала следы!

А последнее время ему все хотелось ребенка. Но она сказала: «Нет. Пока молодые – надо пожить для себя».

Потом стало поздно. Случилось так, что она уже не смогла рожать. Он ушел от нее. Поначалу она не слишком-то горевала. (Подумаешь, какой-то электришка, зарплата мизер, и со стороны никакого навара. Да стоит ей только ногой топнуть – и у нее в ногах будут валяться еще и не такие тузы!)

И вот теперь ей все чаще вспоминались разные мелочи из той, ушедшей жизни. Раньше она никогда не думала, что так может быть. Что эти мелочи, пустячки, которым она не придавала значения и которые, казалось, были напрочь забыты ею, могут вдруг так отчетливо выступить из мрака забвения и растревожить ее.

Это случалось в самые неожиданные минуты. На нее могло «накатить», когда она смотрела на играющих детей, или вдруг слышала знакомую песенку из «тех» времен. Это случалось, когда она проводила время с каким-то мужчиной… Он целовал ее, а она вдруг посмотрит на него пустыми равнодушными глазами, и на душе станет так тяжко…

Вдруг вспомнится, как однажды они с Валеркой сидели в своем уютном гнездышке, обняв друг друга за плечи, а за окном шелестел дождь. И им было так хорошо вместе. Казалось, есть только они на всем белом свете. Все остальное не имело значения. Это было настоящее чувство. Сейчас она ни к кому не испытывает подобных чувств.

А однажды он подарил ей пушистого игрушечного козленочка. Козленочек был таким смешным и хорошеньким. И она так радовалась ему! Совсем как маленькая девочка… Господи, если бы она умела так радоваться теперь!

С тяжелым вздохом перевалившись на бок, Люси зарылась лицом в подушку… Наревевшись, она решила отключиться от тоскливых мыслей и попыталась представить себе коров, пасущихся на лугу. Сперва – одну, потом – вторую, третью. Так дошла она до восьми коров.

А как они ссорились! Боже, как чудесно они ссорились! Бывало, она упадет на тахту, схватившись рукой за сердце, другая театрально свесится к полу, как плеть. Халатик-то на ней и задерется, обнажив крепкие, молочно-белые ноги. Лежит, соблазнительная и несчастная, и тихо стонет. Муж и запляшет перед ней вприсядку: «Люсенька, девонька ты моя милая, что с тобой, тебе плохо?» В мокрые глазки целует, стакан с валерьяновыми каплями тычет: «На, выпей, мое солнышко, моя красавица, пусть все будет по-твоему, ты только не плачь!»

Как он любил ее! Ах, как он ее любил…. А когда они расставались, была такая трогательная сцена!

Он ей сказал: «Прощай, Люся. Будь счастлива, если можешь».

Она подумала: «Смотри-ка, какой рыцарь! Ей-то чего горевать? Квартира, вещи – все осталось ей».

И вот теперь, в этой долгой, долгой ночи, в ней шевельнулся червь сомнения…

А, может быть, все-таки не стоило себя вести так? Может быть, надо было поступать как-то иначе? Быть не такой воинственной, жестокой? А быть покорной, уступчивой, ЖЕНСТВЕННОЙ? Ах, как это, должно быть, приятно, уметь прощать близкому человеку. Тем более, что и прощать-то, если по совести, нечего. Разве что свое собственное чванство, свои амбиции?

Ах, если бы можно было все вернуть назад! И ту волшебную ночь, когда они стояли у забора, и она кокетничала с ним, а он нашептывал ей на ушко разные ласковые словечки, и тот дождливый осенний вечер…

А что, если бы она стала теперь совсем другой – ласковой, заботливой, нежной? Что, если бы она, гордячка, на коленях поползла бы за ним, только бы он простил, только бы они снова были вместе?

Ведь все, все можно наладить, стоит только захотеть… Взять ребеночка из детдома (а что, многие ведь берут) никогда уже не ссориться (разве это так уж трудно?) жить дружно, весело, любя друг друга…

Как медленно, медленно тянется время! Как тяжело, как тоскливо на сердце!

Где ты, мое прибежище, моя тихая светлая гавань, мой близкий, любимый человек?

Приди, приди к своей глупой, взбалмошной жене! Прости ее, будь милосерд, увидь, как она несчастна, сжалься, сжалься!

Боже, какие глупые мысли лезут в голову в черной ночи!

5

Выйдя из подъезда, Андрей пошел по асфальтированной дорожке. Затем, на какое-то время, скрылся из виду и показался снова уже за верхушками деревьев на троллейбусной остановке.

Этот Андрей – как раз во вкусе Люси: высокий, стройный, с приятной внешностью и мягкими манерами. Когда она проплывала мимо него, плавно покачивая бедрами,– то всегда чувствовала на себе его взгляд. Этот взгляд волновал ее, он впивался ей в спину, в ноги. Но, лишь только она поворачивала голову в его сторону – он тотчас отводил глаза.

«Скромный…» – думала в такие минуты Люси, и непонятно было, чего больше в этой мысли – досады, или удовольствия.

На асфальтированном пятачке – ребячья возня, гам, крики. Женщина в цветастом платке, повязанном поверх бигуди, постукивает о край мусорного ящика перевернутым вверх дном ведром. К остановке подходит троллейбус, и Люси видит, как Андрей входит в заднюю дверь. Стрельнув окурок вниз, она уходит с балкона.

…Наташа стояла у серванта и задумчиво пела: «Ой, дубок, дубок, дубок, скоро Оленьке годок…»

– Ди-ди-ди,— лепетала малышка.

В оранжевой кофточке и желтых ползунках, с большим накладным карманом на груди, она напоминала экзотичную птичку.

«Птичка» стояла, держась пухленькими ручонками за перильца кроватки. Она грозно рычала, выпятив живот и надув губки – требовала, чтобы ее взяли на руки.

– Сейчас, сейчас… Да погоди ты! Ух, какие мы страшные! – сказала мама и строго подняла палец. – Тише, Оля, не реветь – заберет тебя медведь!

А мысли ее – далеко, далеко…

Так как же, все-таки, втиснуть в сервант побольше вещей?

В верхнюю часть, на стеклянные полочки, она поставит посуду – это, конечно, ясно. Две нижние полки уйдут на ползунки, пеленки, распашонки. Еще одну она пустит под занавески, одеяльца и всякую мелочь. Таким образом, размышляет Наташа, если все как следует уплотнить, можно выкроить полочку для журналов – а то вечно они раскиданы, где попало, стеллаж битком набит.

Плавное течение мыслей прерывает звонок, и она слышит, как в прихожей зло лает Тимка.

Отогнав собаку, Наташа отворила дверь, вышла на площадку и увидела перед собой улыбающуюся соседку.

– Здравствуй, Наташечка,– проворковала Люси.

– Здравствуй,– сказала Наташа.

– Наташенька, лапонька,– защебетала Люси, закатывая глаза и притрагиваясь кончиками пальцев ко лбу,– у тебя, случайно, пирамидону не найдется? А то, знаешь, у меня что-то так голова разболелась – прям мочи нет.

– Сейчас посмотрю,– сказала Наташа.

Она приоткрыла дверь.

Тимка, настроенный весьма агрессивно, предостерегающе зарычал и, и едва лишь перед его черноносой мордашкой возникла щель величиной в куриную лапу – с яростным лаем ринулся в бой.

– На место! – закричала Наташа, округляя глаза и отбрасывая Тимку ногой в глубь прихожей.

Она закрыла за собой дверь, оставив на время Люси на площадке. Тимка резво вскочил на ноги, сжался в комочек и, словно стрела, спущенная с тетивы, вновь устремился к двери.

– Ах ты, собака! – гневно воскликнула Наташа, когда песик, виртуозно проскочив мимо ее ног и заливчато лая, стал наскакивать на дверное полотно.

Она оглянулась в поисках подходящего предмета и увидела авоську, висевшую на вешалке. Наташа схватила сетку и, используя ее как плеть, замахнулась на Тимку.

– На место, тебе говорят! Не ясно, что ли?

Но прежде, чем «плеть» успела опуститься на многострадальную Тимкину спину, песик выскользнул из-под удара, отскочил и зарычал. Наташа надвигалась на него, грозно помахивая авоськой.

– Сейчас я тебя убью,– пообещала она Тимке.

Песик не поверил. Продолжая сердито ворчать, он внимательно глядел на хозяйку черными бусинками глаз, однако, видя, что дело принимает нешуточный оборот, опустил уши, угодливо изогнул спину и попятился на подгибающихся лапах. Наташа распахнула перед ним дверь в ванную: милости просим! Посматривая на Наташу сбоку вверх и елозя по полу животом, Тимка нехотя отступал. Наташа нетерпеливо притопнула: «Ну!» и замахнулась на собачку авоськой. Тонко взвизгнув, песик опустил мордочку, завилял хвостом и юркнул в дверь. Наташа закрыла ее и впустила Люси в прихожую.

– Проходи,– сказала она соседке. – Я его заперла.

С медовой улыбочкой на устах, Люси сделала несколько шагов и остановилась, чтобы снять тапочки. Наташа зашла в комнату. Идя следом за ней, Люси услышала глухое ворчание в ванной и зашипела в ответ: «Ах, ты, придуренная! Чтоб ты сдохла, сволочь такая! Гав, гав!»

Заглянув в комнату, она увидела, что соседка стоит у стола, склонившись над шкатулкой. В кроватке сидел ребенок и теребил пальчиками красную ленту. Люси приветливо заулыбалась, зацокала языком:

– Ах мы, такие манюнечки, тьфу тьфу! Ах мы, такие красотулечки, тьфу тьфу! А как нас зовут? Что, испугались незнакомой тети?

Восхищенно поплевывая через левое плечо и прихлопывая в ладони, Люси на цыпочках вплывала в комнату. При ее появлении лицо Оленьки задрожало, губки горько изогнулись и затряслись. Дитя закричало. Наташа подскочила к ребенку и, взяв его на руки, прижала к груди. Обвив ручонками мамину шею, Оленька судорожно всхлипывала, и из ее глаз градом катились слезы. Люси умильно всплеснула руками:

– Ах, какие мы пугливые! А сколько вам годиков? Один? Два?

Покрывшись пунцовыми пятнами, Оленька истерически закричала.

– Ах, мы такие красотулечеки! – радостно воскликнула Люси. – Что, еще не знаем, сколько нам годиков?

– Люся… пойди, пожалуйста, пока на кухню,– сказала Наташа. – Я сейчас приду.

Люси всплеснула руками:

– Все, все! Тетя уходит! Тетя уходит!

Жеманно улыбаясь, она попятилась к порогу, а глаза ее так и «стреляла» по сторонам: на зеленые обои, старенький телевизор, самодельный стеллаж для книг и, конечно же, на только что купленный сервант.

Одарив, напоследок, Оленьку улыбкой (от которой с той едва не случился нервный припадок) Люси ретировалась в коридор. Заслышав ее шаги, Тимка грозно зарычал из ванной, давая знать, что он на страже.

– Сиди, дурак,– тихо проворчала Люси,– и не гавкай.

На кухне – ничего выдающегося: стены почти голые, гарнитурчик местного производства… Мрак! За столом сидит пацан и уплетает за обе щеки бутерброд с вареной колбасой. Люси дружески заулыбалась, подмигнула пацану:

– Ну, как дела, казак?

– Нормально,– хмуро ответил пацан.

Ему показалось, что улыбка у соседки была фальшивой. Люси присела на стул.

– И сколько же тебе лет?

– Семь.

– В школу ходишь?

– Нет,– сказал мальчишка. – Осенью пойду.

– А мамке помогаешь?

– Помогаю.

– А как?

Мальчуган сдвинул плечами:

– Да так… За сестрой присматриваю… Хожу в магазин.

– Ну, молодец? Ай, молодец! – похвалила Люси. – А невеста у тебя уже есть?

– Нет,– сказал мальчик.

– Почему?

– Рано еще.

– А папка мамку обижает? – спросила Люси, заговорщицки прищуривая глаз.

– Дима! – долетел из комнаты голос Наташи.

Мальчик ушел на зов матери, так и не утолив жгучего любопытства тети. Было слышно, как, всхлипывая, успокаивается Оленька и как Наташа говорит сыну: «Я сейчас приду. А ты посмотри за дитем».

Вскоре Наташа пришла на кухню и протянула скучающей соседке упаковку пирамидона:

– Вот, возьми.

– Ну что ты! Что ты! – Люси вскочила со стула, замахала руками. – Мне ж только таблеточку! Одну таблеточку!

– Бери, бери,– сказала Наташа. – У меня еще есть.

– Ну, спасибо, спасибо, Наташенька…– заворковала Люси, пряча таблетки в карман халата.– А вы что, сервантик купили?

– Да.

– Красивый! Ой, красивый! – Люси восторженно прихлопнула в ладони. – Наверное, импортный?

– Нет, советский.

– Да? Ты смотри… И не скажешь!

Из комнаты долетел строгий голое Димы: «Тише, Оля, не реветь, заберет тебя медведь!»

– И сколько ж дали?

– Сто тридцать.

– Ты посмотри! И не дорого! Ха-рошая вещь… Наверное, но блату достали? – Люси хитро подмигнула.

– Нет,– сказала Наташа. – Андрей в комиссионке купил.

Соседка одобрительно закивала:

– Молодцы! Умнички! Можно и пеленочки сложить, и распашоночки… – ее губы как-то странно задрожали. – Как раз то, что вам надо!

Из соседней комнаты доносился голос мальчишки:

Тили-тили-тили-бом!

Загорелся кошкин дом!

– А где же Андрей? – поинтересовалась Люси.

– На работу ушел,– сказала Наташа.

Бежит курица с ведром,

А за нею, во весь дух,

С помелом бежит петух.

– А что ж у него за работа такая? – спросила Люси.

– Да по ремонту квартир.

Бом, бом…

– Так он же у тебя, вроде, инженером работал? – сказала Люси с недоумевающим видом.

– Да. Главным сварщиком завода! – гордо сказала Наташа. – А теперь вот ушел…

– Что ж так? – Люси сокрушенно вздохнула. – Ведь инженер – это, как-никак, не какой-нибудь там маляришко?

– Зарплата маленькая.

– И сколько?

– Сто тридцать.

– Ай-яй! Кошмар! Кошмар! – сочувственно запела Люси.– Да разве ж на такие деньги сейчас прожить можно? Сейчас же на базаре десяток яичек семьдесят копеек стоит!

– Вот и мой то же директору говорит,– поддалась на разговор Наташа. – Или, мол, повышайте зарплату – или я ухожу. Уж директор перед ним и так и сяк! Чуть ли не на коленях ползал! Потерпи, дорогой, вот будем в следующем году штатное расписание пересматривать – тогда и тебе что-нибудь подкинем, а пока ничем помочь не могу. А мой – нет, и баста! У меня, говорит, семья, и мне надо ее кормить!

– И что же теперь? – осведомилась Люси. – Нормально получает?

– Да,– простодушно брякнула Наташа.

– И сколько?

– Когда как… Когда триста, когда четыреста. А бывает, что даже и пятьсот!

– Ты погляди! Молодец! – Люси обрадовано прихлопнула в ладони. – Но все-таки, наверное, и устает, бедняжечка?

– Конечно! – не подозревая подвоха, сказала Наташа. – В особенности в первое время. Бывало, как придет с работы – так и валится, как сноп, на кровать. Ни рук, ни ног с непривычки не чует.

– Ай-яй! Ай-яй! Вот бедненький! Вот бедненький! Так он что же, и по вечерам у тебя работает? – вкрадчиво осведомилась Люси, лукаво поблескивая глазами.

– Да.

Соседка двусмысленно заулыбалась.

– Так много заказов?

– Очень много,– серьезно сказала Наташа. – Руки-то него золотые.

– Ну да, ну да… И допоздна, поди, задерживается?

– Бывает, что и допоздна.

– А, может быть, он там того… – Люси с игривой улыбочкой повертела в воздухе пальцами,– с какой-нибудь молодухой шухры-мухры водит? Ведь знаешь, какие сейчас молодицы? Мужикам сами на шею цепляются. А мужику-то что? Увидел красивые коленки, и позабыл обо всем на свете – и про жену, и про детей.

– Нет, мой не такой,– сказала Наташа с улыбкой.– Я своему верю.

Люси с сомнением покачала головой:

– Смотри! Ой, подруга, смотри! Как бы потом не пришлось локти кусать – да поздно будет! Я своему, дуреха такая, тоже верила, как святому. А потом осталась у разбитого корыта. И я тебе скажу так: мужики все одинаковы. Все! И твой, если на то пошло, тоже такой.

– Какой такой?

– А вот такой. Тебе-то, небось, наплел, что пошел на работу? А сам-то того… тю-тю! Умотал к Мари.

– К какой Мари? – опешила Наташа.

– Да так… Ничего потаскушечка… – не без удовольствия разъяснила Люси. — Рыжеволосая, кудрявая, двадцать шесть лет. Уж нее этих мужиков было-перебыло! Но с твоим-то, говорят, у нее серьезно.

– Да кто ж такое говорит, о господи!

– А все болтают. Уже весь дом, как улей, гудит. А ты что, и правда не знала? Ай-яй! Ай-яй! Да что с тобой, Наташечка? Ой, что с тобой?

Люси злорадно улыбнулась, но тут же поспешила скромно опустить ресницы, скрыть пляшущие в глазах оголтелыми чертиками огоньки. Мягкими, кошачьими шажками она подскочила к соседке, бережно подхватила ее под локоть.

– Да что с тобой, Наташенька, родная? Ты что, и впрямь ничего не знала? – Люси с хорошо разыгранным сожалением прикрыла ладошкой рот. – Ай-яй! Что ж это я натворила, а? Что ж я такое натворила! Но я то хотела как лучше. Ведь я то думала, ты и сама все знаешь. Об этом же все знают, все жужжат!

Наташа нащупала рукой край стола. Она была бледна и у нее подгибались колени.

– Тебе что, плохо? Может, выпьешь водички? – услужливо предложила Люси.

– Не надо.

– Сейчас, сейчас,– Люси взяла со стола стакан и возбужденно кинулась к водопроводному крану.

– И вечно я со своим дурным языком влезу! – набирая воду в стакан, болтала она. – И надо ж мне было взять, да и ляпнуть такое! Но я ведь хотела как лучше! Хотела помочь тебе по-соседски, предостеречь! Ведь ты мне так нравишься, Наташенька, так нравишься! Нет, честное слово! Ты знаешь, я в тебя просто влюблена! Такая ж комашечка! Такая же золушка! Вечно сумки с базара тянет! В доме всегда все выстирано, выглажено! Все для мужа, для деток старается!

Не в силах более сдерживать буйной радости, Люси чмокнула соседку в щеку:

– На, зайка, выпей!

Наташа отрицательно качнула головой. Казалось, ей только что выстрелили в грудь из пистолета.

– Ну, выпей, золотая моя, выпей! – упрашивала Люси.

– Не надо.

– Вот мужики, а? Вот сволочи! – с наслаждением болтала Люси,– Двое деточек, так хорошо жили! – И променять жену на какую-то тварь! Не знаю как ты – а я бы ни за что не простила.

Она все еще держала стакан в протянутой руке.

– Ой, зайка, ой! – на ее лице вдруг как бы промелькнул след от неприятной догадки. – Ты ж только не подумай! Ты, может быть, думаешь, я вру? Так я сама видела! Своими собственными глазами. У меня-то балкон угловой, мне с балкона все, как в бинокль видно. Подкатили синие «Жигули», твой-то в них и шмыгнул. А за рулем Мари сидела. Да я и адрес ее могу тебе дать, как раз застукаешь, голубков, на горяченьком!

– Ладно, Люся! – застонала Наташа. – Иди! Прошу тебя! Уходи!

– Да что ж так сердце рвать? – удивленно повела плечами соседка. – И! Да и не стоят они того, кобели проклятые? Погоди, еще придет, на коленях ползать будет. У шалав-то как не хорошо – а дома лучше. Вот, выпей, золотая моя, а?

– О, Боже! – застонала Наташа. – Неужели тебе все это приносит удовольствие?

– Ну, что ты, что ты! Я же понимаю. Я все понимаю. Ладно, бегу,– Люси игриво подтолкнула локтем в бок соседку. – Бегу! Считай, что меня уже тут нет! Испарилась! И не бери в голову: перемелется – мука будет. Ага. Ну, так я полетела. А-то у меня на плите борщ кипит,– зачем-то еще раз солгала она.

6

Отчего-то припомнился далекий вечер… Улица Суворова. Смелые декольте обнажают загорелые спины, потертые джинсы соперничают с вечерними платьями. Округлые женские плечи освещены приглушенным блеском неоновых ламп…

Осанистая, длинноногая, неотразимо красивая, Люси шагает в пестрой толпе гуляющей молодежи, ловя восхищенные взгляды парней. В этот вечер красавицу ждут сразу в трех местах. Один вздыхатель нетерпеливо прохаживается у башни с часами. Прошло уже сорок минут – а ее все нет. Второй прогуливается у кинотеатра «Украина». Он меняет подружек, как перчатки, придерживаясь твердого правила: никогда не ожидать девчонку, как бы хороша она ни была, более пяти минут. И вот, несмотря на свои принципы, он поджидает Люси уже битых полчаса.

А вон и третий!

Он нервно топчется у кафе «Дружба», то и дело поглядывая на часы!

Не ждите, парни, свою мадонну! Сегодня она не придет ни к одному из вас!

Что ей ваши волнения, вздохи, если она опьянена вниманием многим? Все, все вы должны пасть к ее ногам!

Но куда направляет свои стопы эта белокурая королева? Ради чего (или, быть может, кого?) она пренебрегла всеми вами? Где она, девушка ваших юношеских грез?

Старый городской парк… Сгустились сумерки, на танцплощадке музыка играет. Она стоит неподалеку от эстрады, где собирается самая цветущая молодежь.

Успех – невероятный! От приглашений нет отбоя. И Люси хочется, чтобы танцы никогда не кончались, чтобы она была свободна, молода и красива всю жизнь.

В полночь Люси стоит у калитки своего дома с молоденьким курсантом мореходного училища. Он нежно держит ее руку в своей руке и, осмелев, срывает с ее прекрасных губ робкий поцелуй.

Сколько уж лет прошло, Господи! А, кажется, будто все это было только вчера, что не было этих грустных двенадцати лет, и она до сих пор помнит, как горели той ночью звезды, и как празднично было у нее на душе.

Где ты теперь, тот далекий курсант в синей бескозырке? На каких качает тебя морях? Помнишь ли ты юную девушку, и ее глаза, сиявшие той ночью, словно звезды?

Мама говорила (Господи, тогда еще была жива мама!) «Люся, не дури! Попался хороший парень – встречайся. Смотря, будешь крутить хвостом – останешься у разбитого корыта». А она лишь смеялась в ответ: «Чтобы потом выскочить замуж? Стирать пеленки? Мыть полы? Фи!» Лишь только попади в это колесо – и прощай все: воля, веселье, танцы! А что взамен? А, мама? Что?

Придет, среди ночи, пьяный муж, даст тебе кулаком в ухо и завалится спать на чистую постель в грязных ботинках. А утром ты ползи на карачках на работу, и улыбайся соседям жалкой вымученной улыбкой, чтобы они, не дай бог, не догадались, как ты несчастна, а детям рассказывай, что папа – хороший! И это называется – жить для семьи?

Ну, нет! Благодарю покорно! Пока молодая, красивая – надо пожить для себя. Горшки, пеленки, распашонки,– они ведь никуда не уйдут.

Она жаждет блеска, веселья. И чтобы вокруг нее, как мотыльки, кружили мальчики…

Люси тяжко всхлипнула, обнимая подушку, и вдруг отчетливо услышала детский крик: «Это наше? Это нам привезли?»

Кто это кричит? Ах, да… Соседям привезли сервант…

Она поднялась с тахты, накинула халат на плечи и вышла на балкон.

Черная безлунная ночь…

«Какой сервант, Господи! – подумала Люси.– Что это я, с ума схожу?»

Шепчущая, одинокая тишина… Из углов выползают неясные тени, во мраке затаились лохматые бесы; одиночество скользкой змеей вползло в грудь, стало сосать сердце.

Нет, нет! Все нормально! Все в полном ажуре! Просто нервы развинтились… Она переутомилась, закисла в четырех стенах. Конечно! Просто надо переменить обстановку, почаще бывать на людях! Быть может, поехать куда-нибудь по турпутевке? А что? Это идея! Ей нужна смена впечатлений, вот в чем вся суть! За чем же дело стало? Деньги у нее есть, отпуск на подходе! Все просто! Она раздобудет путевку – и укатит в Сочи. И там пройдет все – и эта одуряющая головная боль, и эта тяжесть в груди. Эти черные минуты – они пройдут, ведь все проходит! Надо только уметь переждать, пережить эту черную полосу. Она еще встретит своего… ну, пусть не принца, а просто человека, обыкновенного прагматичного человека…

За ее спиной зашелестел тихий, словно дуновение ветерка, голос:

– Люся… Люся…

«А? Муж пришел? – встрепенулась Люси. – Пришел! Зовет!»

Она порывисто обернулась. По ее щекам катились слезы.

«Пришел! Слава тебе, господи, пришел!»

Люси бросилась в прихожую. Но в ней не было никого.