Мирошко

Спали они под крупными белыми звездами на охапках душистого сена. И звездный свет этой теплой, этой тихой божественной ночи мягко струился в их неуемные мальчишеские сердца, неся им умиротворение и какую-то несказанную радость.

Грудь Конфеты мерно вздымалась, наполняясь свежим ночным эфиром, и вместе с ним к каждой клеточке его тела растекались живительные силы вселенной. Лучезарные струи озаряли его своим невесомым сиянием и одаривали упругой вездесущей энергией. Рыцарь света расширялся, растворялся, размывался, подобно кристаллику соли, брошенному в безбрежный океан – но он не исчезал! Он вбирал в себя все качества, всю мощь этого невообразимого Океана Любви. Его волны мирно плескались в его сердце, они текли сквозь него из некоего неизведанного источника – то были живые воды неба, светлые струи Бога, осмеянные материалистами. И потоки серебристого света струились из его сердца, из всех его членов, словно таинственные поля некого многоцветного магнита. Его сонное тело дышало ритмами далеких светил, оно стало чутким, как стрела антенны; слух его обострился, и он услышал прекрасную музыку небесных сфер и пение сладкоголосых серафимов. Он открыл глаза.

Поляна была залита нежным бледно-голубым свечением ночи. Музыка лилась сверху.

Конфета пошевелился, привстал и, сидя на охапке сена, окинул изумленным взором лесную опушку.

Что это? Явь? Или какая-то чудесная сказка, созданная гением неведомого творца? Все было тут, как наяву – и вместе с тем как-то тоньше, красивее и воздушней.

Вот, на краю поляны стоит прелестная избушка, и в её расписных окнах теплится малиновый свет. На коньке камышовой крыши сидит паренек в затейливой рубахе, подпоясанной бечевой с кистями. Он играет на свирели, свесив на скат босые ноги в полосатых холщовых штанах.

А в другой стороне горит небольшой костерок, и вокруг него водят хороводы красны девицы, распевая такие родные, проницающие в самое сердце песни на уже забытом им древнерусском языке… И белоснежная Лилия, еще прекраснее, чем давеча, стоит чуток поодаль от них, а две пригожие девушки расчесывают ей холку гребешками…

Как он очутился тут? Кто переключил в его сердце этот волшебный регистр и связал его дух с этим непостижимым миром?

Конфета поднялся на ноги, стремительно вырастая в размерах, и обнаруживая, что он – ростом с избу. В следующий миг он уже вытянулся так, что смог увидеть, как за верхушками деревьев серебрится прерывистый серп веселого ручейка Фу-Дзин, а за ним дремлет чаша лесного пруда, отражая свет далеких звезд. И небо – живое, вечное, сияло над его головой жемчужной россыпью своих огней.

Вот с небосклона слетела стайка звезд и, обозначив собою контур светящейся жар-птицы, полетела к Рыцарю Света. Она пролетела над ним и опустилась за озером.

Как зачарованный, следил Конфета за её полетом, а когда она скрылась из вида, он двинулся к ней.

Рыцарь вошел в лес.

Он двигался между деревьев, возвышаясь над их кронами, и звездный свет лучился на его доспехах. По пути Конфета срывал с некоторых ветвей крупные золотистые плоды, похожие на абрикосы, и ел их. Перешагнув веселый ручеек Фу-Дзин, он подошел к озеру. За стеной камыша, на поваленном стволе дерева, сидел Иван Горисвет.

– Ваня! – окликнул его Конфета. – А ты что тут делаешь?

– Да вот, сижу, любуюсь этой ночью, – откликнулся его товарищ.

– А ты не видел жар-птицу? – спросил Конфета. – Она полетела туда!

Он махнул рукой в ту сторону, куда улетела жар-птица.

– А как же, видел, – ответил Иван Горисвет. – Она только что опустилась тут, рядышком.

Конфета хотел сказать, что не мешало бы её найти – а вдруг она подарит им на счастье свое волшебное перышко? – но в этот миг на озере появился господин Мирошко в своей широкополой соломенной шляпе. Он шагал по воде, словно по суше, и на боку у него висела сума, с какими сеятели обыкновенно ходят по вспаханному полю. Поравнявшись с Горисветом, Мирошко сунул руку в суму и бросил на него горсть сияющих зерен. Ивана не стало, а хозяин пруда скрылся в стене камыша. Конфеткин же превратился в растение.

В тихой заводи нежилась группа прекрасных лилий и около них, ближе к берегу, торчал пучок рогозы – Конфета стал одним из его тонких стебельков.

Он возвышался над ровной гладью озера, чувствуя, как его молодое зелёное тело дышит воздухом этой чудесной летней ночи, и как его обдувает нежнейший, ласковый ветерок, и звездный свет струится и трепещет по нему, наполняя радостью и покоем. Непостижимым образом он мог увидеть всё вокруг – и глубокое небо в мигающих жемчужинах звезд, и белые чаши лилий, и их широкие листья, мирно покоящиеся на темной воде. Он слышал, о чем перешептывается камыш, и как за его стеной неслышными шагами бродит мудрый и заботливый господин Мирошко. И сам он теперь был связан тысячами незримых нитей с этим звездным небом, и с этими лилиями, и с каждой травинкой, каждой каплей этой чистой незамутненной воды. И бестелесные духи леса – лиурны и фальторы – витали над ним, радуясь, как и он, этой божественной ночи. Никогда, никогда в своей жизни Конфета ещё не был так счастлив, как в те бесценные мгновения, когда он вдруг стал хрупким, нежным стебельком рогозы. Словно в волшебном сне, созерцал он всю эту дивную красу ночи, сливаясь с ней воедино и ощущая себя его неотъемлемой частью…

* * *

Румяное солнце поднялось над лесом. Оно пронзило длинными копьями рдяных лучей пушистые шапки облаков, повисших у горизонта в сквозящей синеве небес. Иван подошел к Конфете и потряс его за плечо:

– Эй, Карамелька! Подъем!

Продолжение 37 Страна Говинда

Белая корова

Остров Морро остался внизу.

Воины Света вошли в слой густых темных туч – вязких, как кисель, – и Конфеткину пришлось пробиваться сквозь них в абсолютной темноте. Но вот друзья вынырнули из пелены мрака, и на них брызнул мягкий рассеянный свет нового мира.

Мир этот был необычаен!

Под ногами у отважных героев клубились белые облака, но они могли ступать по ним, совершенно как по земной тверди. Облака эти уходили вверх, как застывшие волны горного потока. По берегам облачного русла стоял густой туман.

– Ай-люли, малина красная! – воскликнул Иван, с удивлением озираясь по сторонам. – Однако, ты и силен же, бродяга! Как это тебе удалось?

– Что?

– Вознестись в небеса! Да еще со мной в придачу? И причем – без всяких крыльев?

– А Бог его ведает, – сказал Конфета с мягкой улыбкой. – Просто в какой-то миг я почувствовал, что могу летать, и все.

– Но как ты сделал это?

– Не знаю. Мне захотелось взлететь – я и полетел. Каждый может взлететь в небеса, если сильно захочет.

– И даже я?

– И ты.

– Но почему же тогда я стоял на той горе, как вкопанный, – и не мог не то, что взлететь, но даже и шагу ступить?

Конфета не стал объяснять другу, что пьяные не летают, а если и летают – то брюхом в лужу. Придет срок, и Горисвет сам усвоит эту нехитрую житейскую мудрость.

– Выходит, рановато тебе еще…

Конфета стал прикреплять к поясу авоську с игрушками, и ему пришло на ум, что он выглядит с ней не как витязь, а как некая домохозяйка, возвращающаяся с базара…

– А невидимым ты смог бы стать?

Конфета оттопырил губу:

– А что тут такого военного?

– И даже без всякой шапки невидимки?

Светлый рыцарь почесал нос.

– Ты знаешь, о чем я сейчас подумал?

– Ну?

– Ведь главное не в этом.

– А в чём?

– Вернуть детям игрушки, вот в чём вся суть. И если для этого нам понадобится стать невидимыми – мы ими станем, не сомневайся в этом.

Переговариваясь таким образом, друзья двинулись вверх, по облакам этого белоснежного мира. Рассеянный свет сочился сквозь туман, и над их головами блестела лазурь высокого неба.

– Да-а… Хорошо, хоть ты не коснулся сокровищ Странниц Ночи, – как бы в ответ на какие-то свои мысли, задумчиво молвил Иван Горисвет.

– Ты думаешь?

– Уверен! С таким грузом ты навряд ли сумел бы вознестись в небеса!

Они прошли еще немного, и путь им преградил водопад белых пушистых облаков. Воины остановились, не зная, что делать дальше.

– Ну, чо? Войдем в туман? – спросил Иван.

Конфеткин поджал губы. Но не успел он ответить другу, как из облачного водопада вышла белая корова. У нее были крутые бока и сказочно красивая атласная шерстка. Умные, кроткие глаза светились несказанной нежностью и добротой. Увидев эту белоснежную красавицу, Конфета на секунду замер. Затем, подчиняясь безотчетному порыву, он сделал шаг к корове, приник к ее атласной шее и обвил ее рукой. «Коровушка ты моя милая! Моя ты ласковая! – нашептывал отважный воин, поглаживая её по бархатистой шерстке. – Красавица ты наша! Ох, милая ты, родная моя! Животинушка ты наша!»

Грудь его переполнялась от избытка светлой радости: наконец-то! Наконец-то они среди своих!

Наблюдая за этим изъявлением нежных чувств, Горисвет почувствовал, что и на его глазах выступают слезы – и он, как и Конфета, вошел в неизъяснимо нежную сферу любви этого прекрасного небесного существа.

– Ну, и как же нам теперь быть, милая моя? – отрывая влажную щеку от ее атласной шеи, спросил Конфета. – Куда нам идти?

Корова посмотрела на воинов добрыми всё понимающими глазами, махнула хвостом и пошла в правую сторону от облачного водопада. Через несколько шагов они вошли в стену молочного тумана. Корова шагала по какой-то только ей одной ведомой тропе, и воины двигались чуть позади неё, держась с двух сторон за её теплые округлые бока.

Продолжение 35 Лесные жители

Волшебная амфора

Конфеткин стоял в полутемной комнате, оклеенной бледно-розовыми обоями. Ни окон, ни двери в ней не было. Снаружи не доносилось ни звука. Мысли текли медленно, вяло.

– Кто я? Почему я здесь?

Он вытянул руки – руки могучего чёрного воина, дикаря, покрытые густым волосяным покровом! Из одежды на нём была одна лишь набедренная повязка. Его грудь бурно вздымалась под мощным дыханием. Зазвучали ритмичные звуки – звуки барабанов, в которые бьют негры, исполняя у костров свои ритуальные пляски, и он начал делать упругие движения, скользя по комнате.

Он исполнял танец воина. Тело бугрилось мышцами, и оно было очень легким и гибким. Он чувствовал в себе невероятную мощь, и дикое желание вырваться на волю из этого оклеенного бледно-розовыми обоями гроба!

Там, за стенами, светило солнце, жили люди! Почему же он должен оставаться в этом склепе?

Исполняя свой варварский танец, он совершал огромные прыжки, взмывал к потолку – и комната, чудесным образом удлинялась и опускалась, расширялась и сужалась в такт его движениям. Желая вырваться из этой гробницы, он начал яростно стучать кулаками по стенам, но его удары вязли в них, словно в тесте.

Он сел на пол, привалившись спиной к стене.

Неужели ему никогда не выбраться из этой тюрьмы, не увидеть солнца, человеческих лиц? За что, за какие провинности он заключен в эту клеть?

Внезапно над потолком что-то заскрежетало, и сверху брызнул свет – казалось, кто-то невидимый сдвинул там, наверху, круглую крышку.

Он вскочил на ноги.

Его тело начало разряжаться, превращаясь в блестящую эфирную струю. В этой струе пульсировало его горячее сердце, и сознание его было живым и ясным. Он начал удлиняться, волоча за собой молочно-белый шлейф и испытывая при этом восхитительное, ни с чем не сравнимое чувство полета. Черный воин стремительно понесся к кольцу света, и в его ушах засвистел ветер. Переносицу сковал легкий холодок, но это ощущение было приятным. Он вылетел из горловины амфоры, за пределы своей тюрьмы, в образе легкого пара, и стал разрастаться в размерах, наполняясь исполинской силой и отвагой.

Теперь он чувствовал, что ему подвластно все. Он может вершить любые дела, и ни в чём ему не будет препятствий!

Он опустился на землю и скрестил руки на груди – могучий, всесильный джин. Вдали виделись горы, вокруг расстилался лес, и он стоял среди деревьев, возвышаясь над ними, словно дуб над травой. Лес был испещрен множеством болот, речушек и озер. Серые облака клубились над его головой, и в одной из туч, словно в махонькое мутное оконце, смотрелось бледное холодное солнце.

Внизу, у его колена, стояла старуха в черном галифе, с треххвостой плетью в кулачке.

– Слушаюсь и повинуюсь, о, моя повелительница! – застучала в его голове уже приготовленная кем-то фраза, но тут, неизвестно откуда, в его сознание влетел всё тот же вопрос: – Кто я?

И словно бы открылся шлюз в небесах – с горних вершин на него хлынули тонкие, вибрирующие волны любви, и в его сердце явственно зазвенели слова:

– Ты – светлый воин! Семя могучего, древнего рода!

Его охватила бурная, ни с чем не сравнимая радость. Ни о каком повиновении этой ведьме уже не могло быть и речи.

– Ну, что стоишь? – злобно выкрикнула госпожа Кривогорбатова. – Я – твоя повелительница! Поклонись мне! Отныне ты – мой раб.

– Нет, я не раб тебе, – ответил великан.

– А кто же ты? – вскричала злобная старуха. – Ты – мой джин, невольник! Ведь это Я освободила тебя из волшебной амфоры. И теперь ты обязан служить мне верой и правдой! Мне! Одной лишь только мне!

– Те-те-те! Да неужели? – насмешливо передразнил Конфеткин, и старая ведьма поняла, что она узнана им.

– Ну, так отправляйся же тогда назад, в свою амфору! – в бешенстве заревела ведьма. – И сиди в ней до скончания веков, глупый щенок!

Она стала выкрикивать заклятия, и Конфеткин почувствовал, что его бьет озноб – он снова стал уменьшаться в размерах. Достигнув величины мышонка, Конфеткин взмыл под облака и, подхваченный чьей-то неведомой силой, низринулся в волшебный сосуд. Крышка задвинулась за ним, и он вновь оказался в сиреневой полутьме.

Взбешенная ведьма схватила амфору, подошла к кривому дереву с большим овальным дуплом и пролезла в него. В темноте светились два желтых огонька.

– Тина, – негромко окликнула ведьма.

Раздался тонкий свистящий звук, и какое-то существо, похожее то ли на огромного слизняка, то ли на улитку, подползло к ее ногам. Из белесой головы у него отходило два длинных расходящихся усика.

– Отвези меня на Уровень Зет, – приказала старуха.

Она уселась на спину Тине, у самой ее головы, и та заскользила в какую-то нору, уходящую вниз.

Поначалу они двигались в полной темноте, петляя по причудливым извивам норы, спускаясь все ниже и ниже. Ведьма держала волшебную амфору под рукой, другой же она ухватилась за некое подобие уздечки. Нора то и дело разветвлялась, от неё отходили боковые лазы, большие и малые туннели, и вот уже в них, наконец, замерцал грязно-сизый, словно разлитая гуашь, свет. Временами они попадали в пещеры, населенные жителями подземного мира и, желая избежать встреч с ними, всякий раз сворачивали в какой-нибудь боковой ход. И все же уйти от столкновения с обитателями этих нор им так и не удалось. Случилось это в верхних слоях, на сравнительно небольшой глубине, где водилась всевозможная нечисть – пройдохи, воры, пьяницы и прочее отребье. Тина, со своей грозной наездницей на спине, выползла на одну из галерей, освещенную скупым сизым светом и двинулась к лазу, находящемуся метрах в тридцати. И тут из-за угла вывалилась шайка Глисты.

Подземный коридор был довольно высок и Глиста – тонкий, длинный и сутулый, в черных трусах, доходивших ему до колен, и в больших стоптанных сапогах – шагал впереди своего кодла, едва не касаясь головой потолка. В одной руке он держал плетеную корзину с цимбелем. Тело у него было белесым и скользким, как у глисты.

За предводителем двигалась разномастная полупьяная орда – уродливые карлики, ловеласы со свиными рылами, безобразные кокотки в рваном тряпье. Были тут и уже знакомые читателю Клеопатра, Одноглазый, Белиберда и Белла.

– Ого! – воскликнул Глиста, останавливаясь перед Тиной и её страшной всадницей. – Глядите-ка, братцы, какая у нас гостья!

Пришельцев окружила пестрая шумливая толпа. Она разглядывала старую ведьму, сидевшую на некоем подобии гусеницы, как нечто диковинное и далеко небезопасное.

– Кто это? – спросил Белиберда у мамки.

– Чёрная бабочка из бездн мрака, – сказала Клеопатра. – Держись от нее подальше, сынку. Она опаснее гремучей змеи.

Одноглазый поднял палку с намерением ткнуть ею Тине в морду – но та так шикнула на него, что он мигом отпрянул.

– Ух, ты, бляха-муха! – воскликнул он с весёлым смешком. – Не ндравится, падла!

Глиста взял из корзины несколько ягод и отправил их себе в рот. Он жевал их с тупым удовольствием. У него была бритая голова, с большими оттопыренными ушами, покрытая лишаем. Под выступающими надбровными дугами светились холодные раскосые глаза.

– Привет, старая задница, – сказал он ведьме. – Куда путь-дорогу держишь?

– Куда надо, туда и держу, – отрезала ведьма.

– А что это у тебя за кувшин?

– Тебе-то что?

– У тебя спрашивают – отвечай.

– На болоте нашла.

– А что в нем?

– Не знаю.

– Ладно, давай его сюда, – сказал Глиста, протягивая руку к волшебной амфоре. – Поглядим.

– Убери лапы, Глиста, – сказала ведьма.

– А то, что будет?

Разговаривая со старухой, он не прекращал жевать свой цимбель.

– А то и будет. Это вещь Елизара! – пояснила ведьма. – Хочешь иметь дело с ним? – она протянула Глисте волшебную амфору. – Хорошо. Тогда бери! Но только потом не говори, что я тебя не предупреждала.

Её блеф удался.

– Ладно, ладно, – сказал Глиста. – Я в дела Елизара не лезу. Но ты тормознула моего парня, Горелого. Он пошел собирать для меня цимбель – а ты его тормознула. Нехорошо это.

– Не знаю, о чем ты, – сказала старуха, довольная тем, что разговор перешел на другую тему.

– Ладно, кончай треп, Ида. Ты на моей территории, и ты знаешь это. И ты тормознула моего бойца. За это придется ответить.

– Да откуда мне было знать, что он – твой боец? – возразила старуха.

– Но теперь-то ты это знаешь?

– И что?

– Так ты его тормознула?

– Допустим.

– И где он теперь?

– Понятия не имею. Мы с ним побазарили – и он свалил.

– Я вижу, ты так и не поняла меня, Ида, – начал втолковывать ей Глиста. – Я знаю, что Горелого повязали твои парни – Тюря и Форс. И я хочу знать, где он. Ты же сама видишь, братва только и ждет случая, чтобы повеселиться. Она нервничает, ей не по душе твои манеры… Так как, договоримся по-доброму?

– О чем? – она разыгрывала из себя недотепу.

– Ну, ты и фря, Аидка! Ты что, в самом деле, такая тупая? Где мой боец, Горелый?

– Сидит на барже, что у Ведьмаков.

– Вот так-то лучше, – фыркнул Глиста. – Скажи своим чертякам, чтобы они его отпустили.

– Ладно, будь по-твоему, – сказала ведьма. – Тина, передашь Тюре и Форсу, что я велела им отпустить этого урода. А теперь пропусти меня, Глиста. Нам ни к чему ссориться. У меня дело к Елизару, а он не любит ждать.

– Ладно. Считай, что на первый раз это сошло тебе с рук, – сказал Глиста и отправил в рот красную ягоду. – Но только больше так не делай, Ида. Никогда не делай так, старая ты задница, – он помахал пальцем перед носом старухи. – А не то и Елизар тебе не поможет. Пропустить их.

Кодло Глисты расступилось, старая ведьма, верхом на Тине, двинулась к боковому ответвлению подземной галереи. Достигнув бокового лаза, они стали просачиваться, словно черви в пористом сыре, все глубже и глубже в недра планеты. Им удалось избежать встреч с красными мутантами и другими обитателями более низких пластов. Наконец они добрались до круглого горизонтального ствола, пробитого в скале; в его конце брезжил слабый свет. Пройдя по стволу, они выползли на каменный карниз, прилепившийся к отвесной скале. Старая ведьма слезла с Тины и подошла к краю уступа.

Внизу расстилалась долина, и за нею тянулась горная цепь. На одной из дальних вершин лежало озеро, и с него низвергался водопад, превращаясь в бурную реку, убегающую в необозримую даль. На ее берегах раскинулся город. С правой руки блестело море, и над ним горело мутное косматое солнце. От реки по направлению к морю тянулся канал – но воды в нём не было, и он был прорыт лишь на одну треть длины. С высоты каменного уступа было видно, как на канале, словно муравьи, копошатся чьи-то фигурки.

Ведьма повернулась к Тине:

– Ты свободна.

Госпожа Кривогорбатова подождала, пока Тина скроется в норе. Затем она поставила волшебную амфору на край уступа, взмахнула руками и превратилась в чёрный трепещущий круг, на котором хищно змеился тонкий рисунок. Круг взмыл над карнизом, его края вытянулись, словно руки, подхватили волшебную амфору и заскользили над долиной – за реку, к горному хребту.

Продолжение 28 Город великанов

Бой в луже

Луна струила на лужу оранжевый свет. Горелик, в красном галстуке, дурацком колпаке, стоял в грязи напротив пьяного Толяна, готовясь к схватке.

Толян – пузатый, неуклюжий боец с длинными волосатыми руками, выглядел настоящим Голиафом по сравнению с «непобедимым Горелым». К тому же великан этот был с головы до пят измазан грязью – попробуй-ка его, ухвати!

Первым начал атаковать Толян. Он пошатнулся и тяжелой поступью двинулся на Горелого». Претендент на чемпионский титул принял боксерскую стойку.

Пьяно пошатываясь, Толян размахнулся во всю свою ширь молодецкую и попытался ухватить, как бы крюком, соперника за шею. Горелый нырнул ему под руку. Толян взмахнул другой рукой – и его противник продемонстрировал еще один изящный уход от захвата. При этом Горелый нанес Толяну хлесткий удар по корпусу правой рукой.

Среди болельщиков послышались возгласы одобрения. Окрыленный успехом, Горелый перешел в контрнаступление. Делая ложные выпады руками и финтя корпусом, он вошел в ближний бой и провел серию блестящих ударов по пузу чемпиона Чёртовни.

– Так его, сынку, так! Мочи! – закричала Клеопатра.

Горелый своевременно вышел из ближнего боя и, сделав несколько обманных движений, вновь ринулся в атаку. Он хотел было «замочить» Толяна по «дыне», но тот вдруг пьяно пошатнулся, и как-то бессистемно, словно от мухи, отмахнулся он назойливого бойца. Широкая, как блин, ладонь, заехала Горелому в рожу и он, отлетев от Толяна, с недоумением уселся в лужу.

– Ничего, сынку! – ободрила его мамка. – Наше дело правое! Мы победим!

Грозно пошатываясь, Толян приблизился к Горелому и неприятно ухмыльнулся. «Непобедимый воин», по-видимому, находился в нокауте. Толян протянул к нему свои длинные «грабли». Горелый помотал головой и – не будь дурак – зачерпнул пригоршню грязи. Он швырнул её в глаза обладателю черного пояса. Толян недовольно заворчал, задрал голову и стал тереть глаза руками. Горелый вскочил на ноги, и принялся обрабатывать своего противника кулаками. Болельщики возбужденно гудели – их симпатии по-прежнему оставались на стороне этого маленького настырного беса.

– Давай, Горя, давай, заделай этого недоноска! – кричала Белла.

– Так его, гада! Так! – кричал Белиберда. – Мочи его, Горик! Знай наших! Мочи!

Толян вслепую махнул рукой – и Горелый вновь отлетел в лужу. Но, впрочем, тут же подскочил и снова устремился в бой. Удары посыпались на Толяна, как из рога изобилия. Чемпион Чертовни протер глаза. Он разозлился не на шутку, видя, что ему никак не удается справиться с каким-то залетным бесёнком, и начал махать руками, как ветряная мельница крыльями, гоняя Горелого по всей луже. Но тот, играя корпусом, ловко подныривал ему под руки и проводил серии ударов по пузу и ниже. Всякий раз, когда ему удавалось уйти от размашистых ударов Толяна, раздавался смех и слышались возгласы одобрения. Наконец счастье все же улыбнулось Толяну: он поймал этого юркого чертенка, сдавил его в своих могучих объятиях и оторвал от земли. Перед глазами у Горелого поплыли красные круги. Тем не менее, ему все же удалось дотянуться зубами до уха Толяна, он клацнул ими, Толян взвыл от боли и тиски его стальных объятий разжались. Из уха Толяна полилась горячая кровь. Горелый выплюнул кусок откушенного уха в лужу. Ошалев от горячей крови противника, брызнувшей ему в лицо, он поднял ногу и нанес Толяну сокрушительный удар в промежность. Голиаф квакнул, как лягушка и, выпучив глаза, схватился за пострадавшее место. Горелый сложил руки топориком, сделал шаг в сторону и, словно дровосек, нанес резкий удар по шее за откушенным ухом. Голова чемпиона поникла, словно тюльпан. Горелик схватил ее за длинные волосы, немного приподнял, чтобы было удобней «работать» и стал с наскока бить коленом по окровавленной роже.

– Так его! Так! – бесновались бесы, возбужденно вскидывая пальцы, раздвоенные рожками. – Мочи его, Горелый! Мочи!

Горелый крутанул Толяна за патлы, развернул вокруг своей оси, и пренебрежительно пхнул в лужу. Поверженный чемпион плюхнулся к его ногам. Он сделал слабую попытку приподнять голову.

– Лежать! – зарычал Горелый, и нанес ему удар ногой по сопатке.

Толян хрюкнул и затих. По луже поплыло кровавое пятно. Горелик поставил ногу на тело поверженного врага и победно вскинул кулак.

– Yes! – крикнул Белиберда.

– Вау! – закричали черти.

– Нет! Так не считается! – запротестовал прыщеватый. – Он не прошел допинг-контроль! И, к тому же, укусил Толяна за ухо!

– А не фиг было уши расставлять! – крикнула Клеопатра. – Чистая победа! Ура новому чемпиону Чёртовни!

Продолжение 24 На дурьем озере

Доклад черного офицера

Господину Алле-Базарову снился всё тот же сон.

Валит мокрый жёлтый снег, и уличные фонари отбрасывают тусклый свет, покачиваясь на ветру, а он по-волчьи настороженно, крадется по полутемной улице. Его гложет дурное предчувствие, и как-то особенно гадко сосет под ложечкой.

Возле подъезда мрачного безликого дома он приостановился и окинул взглядом улицу – кажется, все чисто.

Он нырнул в подъезд и по скрипучей лестнице стал подниматься на площадку второго этажа. Оказавшись на ней, открыл дверь квартиры ключом.

Это – одна из его секретных нор.

Город в панике от его дерзких кровавых преступлений. С наступлением темноты двери домов закрываются, и редкий прохожий рискнет выйти на улицу без крайней на то нужды. За ним идёт охота, настоящая охота! Все силы милиции и чекистов брошены на поимку знаменитого Леньки Пантелеева.

Но Ленька осторожен, уж он-то зря в руки не дастся!

Вот, по дороге сюда, за ним увязался какой-то матросик. Возможно, это был простой прохожий – но… кто ж его знает? И Леонид не стал рисковать: свернул за угол, дождался матроса и, на всякий случай, пристрелил его из револьвера.

Каждую ночь Леонид Пантелеев – гроза всех обывателей Петрограда – ночует в новой берлоге. А, в какой именно, не знает никто.

Ничего, теперь ждать осталось уже недолго: скоро, совсем скоро он смоется в Эстонию. И, уж понятно, не с пустыми руками! Уходить, пожалуй, лучше всего через Псковские леса – места там тихие, отлично известные ему еще по службе в Красной Армии…

С такими мыслями Леонид Пантелеев переступает порог квартиры, делает несколько шагов по темному коридору, заходит на кухню, нащупывает на стене выключатель. Вспыхивает свет.

Опаньки! Засада! Четыре лба в чекистских кожанках. Сзади наверняка страхуют, не углядел…

Ленька делает резкий шаг вперед и произносит недоуменным тоном:

– В чем дело, товарищи? Вы кого-то ждете?

Одновременно с этим Леонид пытается вытащить из кармана пистолет, но на сей раз фортуна отворачивается от него. Курок цепляется за одежду и происходит непроизвольный выстрел. Чекисты открывают ответный огонь. С простреленной головой Ленька падает на пол.

Он лежит в луже крови, головой к окну. За окном – непроглядная темень. От черного стекла отделяется сухопарая фигура – человек в козлиной бородке, с острым чеканным лицом и пронзительными глазами. Он кажется Леониду вырезанным из куска фанеры. Фигура приближается к трупу. Над ним, с дымящимся пистолетом в руке, стоит хмурый молодой чекист – тот самый, что прострелил ему череп.

– Неплохо стреляешь, братишка, – одобрительно говорит ему козлиная бородка. – Где так наловчился?

– На фронтах революции.

– Великолепно, молодой человек! Как фамилия?

– Иван Бузько.

– Будешь представлен к правительственной награде. А это – тот самый Пантелеев, не так ли?

– По всем ориентировкам – он.

– Отлично! Отныне наши мирные граждане могут спать спокойно.

– А с ним что делать будем, Феликс Эдмундович? – осведомляется Бузько, кивая на труп.

Тот, кого называют Феликсом Эдмундовичем, задумчиво пощипывает козлиную бородку. Он стоит подле убитого в длинной серой шинели, распахнутой на груди. Под шинелью видна застиранная гимнастерка, перехваченная в узкой талии широким солдатским ремнем с жёлтой четырехугольной бляхой. Феликс Эдмундович пинает мертвеца носком сапога, словно кучу навоза:

– А в созвездие Медузы его! На планету Тэц!

Где-то хлопает фрамуга. Слышатся приглушенные разговоры, и Леньку Пантелеева охватывает чувство опасности. Он хочет проснуться – и не может. Он чувствует нависшую над ним угрозу, и в то же время понимает, что это – всего лишь дурной сон. Пантелеев делает попытку расщепить глаза, но веки кажутся залепленными пластилином; он пробует пошевелиться – и не может: тело стало тяжелое, вязкое, текучее, словно кусок намокшей глины.

И тут Леонид Пантелеев начинает ощущать, как его голова отделяется от тела! Батюшки-светы! Голова уплывает куда-то вбок, а тело колышется, и его крутит, словно сухой лист, брошенный в чан с водой.

Во сне он не видит, как через открытую фрамугу в его апартаменты влетает дракон. И, тем не менее, он чует – в доме посторонний.

А дракон выпускает когтистые лапы и опускается на навощённый паркет. Крылья у него рассыпаются ещё в воздухе, и по полупрозрачному телу проскакивают желтоватые искры. Коснувшись пола, дракон превращается в чёрного офицера – адъютанта Аиды Иудовны Кривогорбатовой.

Офицер осторожно приближается к спящему и трясет его за плечо:

– Господин Алле-Базаров?

Но тот никак не может вырваться из цепких объятий сна.

– Господин министр!

Сон был поганый, а пробуждение – и того гаже, словно с перепоя. Господин министр раздирает глаза, мотает головой.

В первые мгновения он никак не может сообразить, кто он такой и где находится.

Бандит Ленька Пантелеев в революционном Петрограде, только что застреленный чекистами? Или кто-то другой?

Что это за комната? И кто стоит перед с ним? Еще один фантом из его нелепого сна?

Он тупо болтает головой, отгоняя ночные наваждения.

Постепенно в сознание просачивается мутная мысль: он – господин Алле-Базаров, министр юстиции, у себя в постели… Он… Он… на планете Тэц! А это… Это же адъютант Кривогорбатовой!

– Ну? Что случилось, чёрт побери? – хмуро ворчит Алле-Базаров.

– Скверные новости…

Алле-Базаров вяло поднимает руку, прерывая офицера и, морщась, говорит:

– Погоди, братец, потом…

Он растирает ладонью грудь в районе сердца. Другой рукой берет с тумбочки колокольчик и звонит:

– Матрена!

Голос у него слабый, страдальческий.

В покоях появляется миловидная девушка в белом переднике:

– Чего изволите, господин министр?

– Чашечку кофе. И покрепче.

Девушка удаляется. Господин Алле-Базаров вываливается из постели, сует ноги в тапочки и облачается в халат, расшитый золотыми драконами.

Волосы у него всклокочены, словно перья на куриной заднице. Господин министр выуживает из кармана халата расческу и придает им более-менее упорядоченный вид.

Ему необходимо выпить кофе. Иначе вести беседу будет просто невозможно. Адъютант Кривогорбатовой все это отлично видит и понимает. Он терпеливо ждет, когда министру подадут кофе, когда он выпьет его и, наконец, придёт в себя.

– Что ж это ты, братец, ломишься без доклада? – отставляя порожнюю чашечку, сварливо вопрошает министр. – Я, чай, отдыхаю, а ты тревожишь мой сон… и откуда это у тебя такие дурные манеры? Небось, у Кривогорбатовой нахватался?

Офицер хранит невозмутимое молчание – он ждет, когда развеется дурное настроение господина министра.

– Ну, что стряслось? – сухо осведомляется Алле-Базаров. – Докладывай!

– Из камеры сбежал Конфеткин.

Алле-Базаров желчно усмехается:

– Тэ-эк-с…

– Наши люди сообщили, что он перешел через Преображенку и направился к мастеру Тэну. Кривогорбатова тут же кинулась за ним в погоню…

На костлявом лице министра выдавилась саркастическая улыбка:

– И на чем же это, интересно? Верхом на метле?

– На одной из галер.

– Она что, совсем спятила?

– Похоже на то.

Господин министр, зевая, прикрывает ладошкой рот:

– Вот дура, а? – презрительно усмехается он. – Ну, да баба – она ведь и есть баба, не так ли? Заметил ли ты, братец, одну их характерную черту: они всегда думают задницей, а не головой, поскольку у них это самое продуктивное место.

Он потирает виски.

– Н-да… – раздумчиво произносит Алле-Базаров. – Напрасно я поручил этой дурехе его вербовку. Топорная работа. Впредь мне наука будет.

– Не удивлюсь, если после такого буйного приступа шизофрении ей придется уехать от нас в иные края, – ядовито роняет черный офицер, рассматривая ногти на своих холеных пальцах. – Если, понятно, она не сгинет вместе со всей командой уже сегодня ночью.

– И тогда её вакансия освободится, не так ли, братец?

Ночной гость поднимает на господина министра твердый взгляд:

– Да, так.

Алле-Базаров хитро прищуривается:

– А уж не хочешь ли ты, братишка, занять ее место?

И «братишка» решает идти ва-банк:

– А почему бы и нет? Надеюсь, я уже доказал свою преданность отечеству и лично вам, господин министр?

– Ну, ну… что же ты так сразу берешь быка за рога? Тут нужно все хорошенько обдумать, взвесить. Такие решения не принимаются с кондачка… Да и госпожа Кривогорбатова нас ещё пока что не покинула… Она, хотя и дура знатная, не спорю, – но все ещё полна энергии и сил!

– Могу ли я быть с вами откровенен, господин министр?

– Вполне! – заверяет его Алле-Базаров с плутоватым видом. – Ведь я же для тебя – все равно, что отец родной!

На его губах дрожит ироническая улыбка. Но адъютант Кривогорбатовой пропускаем его иронию мимо ушей. Он уже давно привык к этой его манере говорить обо всем в легкомысленно-ироническом тоне. Однако министр – далеко не так прост. И те, кто имел глупость довериться его кажущейся простоте, уже поплатились за это.

Чёрный офицер прижимает руку к сердцу. Он и сам чувствует, что это, пожалуй, уже и перебор:

– Так вот, скажу вам всё как на духу…

– Скажи, братец, скажи…

– Сложившаяся ситуация меня крайне тревожит.

– Да? – Алле-Базаров удивленно вскидывает на него сухие черточки бровей. – И чем же она, голубчик, тебя так тревожит?

Теперь главное не переиграть, правильно расставить акценты…

– Я – не аналитик, – начинает закидывать удочку адъютант Аиды Иудовны. – Я – простой служака. Мое дело не рассуждать, а исполнять. Но даже и такому солдафону, как я, кое-что видно.

– Вот как? И что же тебе видно, дружок?

– А вот что, – говорит чёрный офицер, стараясь не замечать иронии министра. – Дела у нас идут не так уж хорошо, как как рапортует вам Горбатова. Взять хотя бы эту историю с Конфеткиным. Как он сумел просочиться в наш мир? С какой целью? Быть может, для того, чтобы прославиться, либо научится нашему колдовству? Или чтобы кому-нибудь отомстить? Ради богатства, почестей и земных удовольствий полез он по звездной лестнице к черту на кулички? О, если бы это было так! Но нет! Он сделал это, чтобы помочь несчастной девчонке! Причем бескорыстно! Вы понимаете, к чему я клоню?

– Да, скверно, – согласился Алле-Базаров.

– И вот мы встречаем его здесь. Мы расставляем ему свои сети, хватаем его и запираем в каменный мешок. И что же? Он ускользает от нас! При этом у него находятся покровители из высших сфер: сперва какая-то светлая фея, а теперь ещё и мастер Тэн! Наши люди просто остолбенели, увидев, как этот парень шагает по золотой тропе, разбрызгивая небесный свет. И теперь он на той стороне, вне зоны нашей досягаемости! И его мощь постоянно возрастает! Если так дело и дальше пойдет, этот рыцарь начнет разгуливать в наших краях, как у себя в огороде. И это – только первая ласточка. За ним придут другие. Свет озарит нашу тьму и зальет все окрест. И что же тогда?!

– Да. Что тогда, дружок?

Алле-Базаров почесывает небритый подбородок.       

– Вы и сами знаете это лучше всех нас. Мы не приспособлены к жизни в лучах небесного света. Наша стихия – тьма. Здесь мы находимся в своей естественной среде обитания. А что случиться, если божественный свет начнет озарять нашу тьму? Мы будем вынуждены отступать, постепенно сдавая свои позиции. И, наконец, для нас уже не останется места не только в наших городах, но и на нашей древней прародине, куда все мы в свое время уедем на Железном Змие. Я думаю, что видеть всё это и сидеть, сложа руки, делая вид, будто ничего не происходит –  преступная халатность, если не более того!

– Но разве госпожа Кривогорбатова сидит, сложа руки? – возражает Алле-Базаров с кислой усмешкой. – Напротив, она действует! Ты же сам только что толковал мне о том, как она, обезумев от бешенства, бросилась в погоню за Конфеткиным. Разве это – не свидетельство ее служебного рвения?

– Скорее наоборот: это доказательство ее непроходимой тупости, если не хуже…

– Так, так… Излагай, дружок, излагай… Я слушаю тебя.

– Судите сами, господин министр, зачем пытаться попасть в страну Благоденствия, если это в принципе невозможно? Она отлично знает, что путь туда для таких, как мы, закрыт. И что она намеревалась там делать? Стать змеей? Других ведь вариантов у неё попросту нет. Да первый же крестьянин отрубил бы ей голову мотыгой.

– Ну, что ж, слегка погорячилась, – заступился за свою подчиненную Алле-Базаров. – С кем не бывает? Хотела, как лучше, а вышло как всегда…

– И теперь мы пожинаем плоды ее головотяпства! – горячился адъютант. – Если, понятно, считать все это простым головотяпством…

– Да? А чем же еще?

Черный офицер опускает холодный взор на свои холеные ногти.

– Ну… Это, конечно, только мое предположение… Возможно, я и ошибаюсь…

– Ну, ну? – приободряет его господин министр, прекрасно видя, что адъютант Кривогорбатовой собирается вылить на голову своей начальницы ушат помоев.

– Так вот… а не является ли эта её погоня за Конфеткиным всего лишь бутафорией? Попыткой отвести от себя подозрения?

– Подозрения? Но в чем?

– А вот смотрите, господин министр, смотрите, как всё интересно завязывается! Конфеткин сбежал из тюрьмы – так? Так. Но каким образом? Ведь сбежать оттуда без посторонней помощи невозможно. А что, если предположить – пусть пока только в качестве рабочей гипотезы… предположить, что это именно Горбатая и устроила Конфеткину побег?! А? Что, если эта старая шлюха вошла в сговор со светлой феей, и они вдвоем и обтяпали это дельце? Разве так уж нелепо представить, что эта идиотка ведёт двойную игру и водит всех нас за нос? А это – уже государственная измена, не так ли?! Это… это пятно и на вашу репутацию, господин министр!

– Да… Ну, и фантазия у тебя, однако, братишка! Видать, крепко допекла тебя Горбатая.

– Я всего лишь поделился с вами своими соображениями… – высокопарно ответил чёрный офицер. – Возможно, я и ошибаюсь. Но я – всего лишь простой служака. И я счел своим долгом…

– Нет, вряд ли, – машет ладошкой Алле-Базаров. – Всё это твои досужие вымыслы, дружок. Аида Иудовна – преданный нам человек. Она не станет помогать светлым силам – слишком уж она их ненавидит. Да и какая светлая фея станет сотрудничать с ней?

– И даже во имя спасения светлого воина?

Алле-Базаров вздыхает:

– Вот что я скажу тебе, дружок… но только это между нами, ладно? – он хитро прищуривает глаз. – Смотри, никому ни гу-гу! Так вот, для того, чтобы вызволить комиссара, фее нет никакой необходимости прибегать к нашим услугам. Светлые силы и без того слишком могущественны – хотим мы этого, или нет.

– Ну, хорошо. Пусть она не причастна к побегу. Допустим, – с неохотою уступает чёрный адъютант. – Но ведь она могла повести игру и иначе?

– И как же?

– Попытаться обольстить этого парня! Околпачить его! Усыпить его бдительность, и путем ловких трюков и интриг перетянуть на нашу сторону. Предложить ему власть, деньги, почёт. Посулить ему всё, что угодно – но только чтобы он усомнился в себе, проявил слабость. А эта дура пошла напролом.

– Ну, околпачить Конфеткина, не так-то просто, – замечает Алле-Базаров. – Не из того он слеплен теста, братишка…

– Но все-таки возможно! А она решила взять его нахрапом – и вот, вот вам результат!

– Ничего, – сказал Алле-Базаров, подавляя зевок и прикрывая рот ладошкой. – Мы еще отыграемся. Не здесь – так в Стране Теней. Конфеткин ведь очень упрям. Он ни при каких обстоятельствах не прекратит поисков медвежонка. И мы устроим ему новую засаду. Тем более, когда он забредет в наши родные края.

– И вы опять поручите вести дело этой бабе?

– А ты что предлагаешь, дружок?

– Турнуть эту стерву с должности начальника шестого отдела! И поставить на её место верного, надежного и достойного человека, с головой на плечах.

– То-есть тебя?

– А почему бы и нет?

– А не пугает ли тебя такая огромная ответственность, братишка? Ведь быть начальником тайной полиции – тяжелая ноша!

– Для блага отечества я готов взвалить на свои плечи любую ношу! И полагаю, что под вашим руководством сумею справиться со всеми задачами.

– Что ж, это похвально, – кивает Алле-Базаров. – Я поразмыслю над твоим предложением, дружок. И даже, возможно, сделаю эту небольшую рокировочку… если сочту это целесообразным.

– И вы не пожалеете об этом, – заверяет чёрный офицер. – Если мое назначение состоится – я стану вашей тенью.

Он всё-таки достиг своей цели – ему удалось забросить семена сомнения в душу министра. Рано или поздно, эти семена дадут свои всходы. Желая закрепить успех, он пускает в ход последний аргумент:

– И я не стану, подобно этой стерве, пытаться затмить вас собой! Вы только посмотрите, господин министр, что эта гадина себе позволяет! Закатывает балы на триста персон, разъезжает по всему городу на огнедышащих жеребцах, в то время как вы довольствуетесь самой обычной каретой. Теперь вот ещё наняла художника, некоего Пупкова-Водкина, и он рисует по утрам её натуру с обнаженной грудью! Когда ж ей заниматься государственными делами? Она ведь у нас теперь без художников и репортеров и пёрнуть не может! Она нынче у нас дама светская, прогрессивная, не так ли? Начала памятники себе ваять, как вам такой анекдот? И вместо того, чтобы наводить в государстве порядок железной рукой, хлопочет лишь о своем престиже, сеет в народе недовольство и разброд. А это, в свою очередь, является живительной почвой для всяких революционеров. В итоге повсюду растут, как грибы, всякие там: «Народ и Воля» и прочие группировки. И кто же будет бороться со всеми этими радикалами? Кто будет выжигать эту либеральную ересь калёным железом? Эта глупая надутая гусыня, возомнившая себя, чёрт знает кем?! Потому-то я и хочу, чтобы вы правильно поняли мою гражданскую позицию: не кресло для меня важно, о, нет! Я буду работать там, где нужнее отечеству, и где мне прикажете лично вы! Но ведь за державу обидно!

А ведь он прав, подумал Алле-Базаров, слушая сумбурную речь чёрного карьериста. Эта хренова баба и впрямь вообразила себя чёрт знает кем. Надо бы ее осадить…

Он недовольно нахмурился, вяло махнул ладошкой:

– Ладно, братишка… Я поразмыслю над этим. Ступай.

Продолжение 15 Планерка

Небесный город

По мосту цокали копыта. Комиссар приподнялся на локте и увидел, что мимо него проезжает карета, запряженная тройкой гнедых лошадей. Ее сопровождал казачий эскорт. Рослые воины сидели на холеных конях – двое спереди, и двое позади кареты. На боках у них болтались сабли, а за спинами висели винтовки с примкнутыми штыками. На козлах восседал кучер в овчинном тулупе. Кортеж поравнялся с комиссаром, и в окне кареты проплыл профиль старой важной дамы с вздернутым носом, затененный вуалеткой.

В облике дамы, скрытом вуалью, проглядывало нечто надменное, хищное, злое, и от неё в сердце Конфеты вдруг дохнуло ледяным холодком.

Преодолевая вялость, он поднялся на ноги. Карета удалялась. Над мостом всплывало бледное белое солнце. Сквозь дымку облаков сеялся холодный утренний свет. Воздух был туманным, теплым – в пальто становилось уже и жарковато.

Конфеткин провел рукой по чугунным перилам… Лестницы, по которой он совершил свое восхождение на небеса, уже не было. Внизу плескалась река, и Конфета был готов поклясться бородой Карабаса Барабаса, что уже бывал на этом мосту много раз. В дни своего детства он каждым летом бегал по нему купаться на ковш. Правда, в те времена на проезжей части лежал асфальт, а не брусчатка, да и решетка, набранная из стальных квадратных прутьев, имела совсем иной вид…

Он перегнулся через ограждения и посмотрел вниз. Бетонные быки, на которых покоился мост, оставались все теми же, что раньше…

Он выпрямился, пожал плечами, и двинулся по тротуару за удалившейся каретой.

У него не оставалось сомнений, что он шагает по мосту, соединяющему старую часть города с островом. Мост поменял свое убранство. Он оделся в старинные мостовые и изящные ограды, но, тем не менее, это был всё тот же мост.

На середине моста Конфета остановился.

Под ним извивалась знакомая река. На ее левом берегу лежало небольшое озерцо, соединенное с руслом кривым узким рукавом. За протокой виднелись огороды.

Сколько раз в дни своего босоногого детства он переплывал с дружками через этот ручеек и делал налеты на огурцы и помидоры, росшие на огородах? А иной раз они заплывали на самую середину речки и таскали с проплывавших мимо барж большущие полосатые арбузы.

А вон и лодочный причал! Только теперь на нем вместо дюралевых плоскодонок чернеют стародавние шлюпки и баркасы. А вдали, в том месте, где река вливается в залив, стоит у пристани красивый парусный фрегат!

Туман стал редеть, серебристое солнце всплывало всё выше.

Конфеткин спустился с моста и оказался на площади. На ней он не увидел ни троллейбусных остановок, ни магазинов и кафе. Повсюду сновал мастеровой люд в одеждах давно минувшей эпохи, во многих местах стояли наковальни, тут и там звенели молотами кузнецы.

Он миновал «Кузни» и двинулся дорогой, ведущей к его дому. Улица уходила в гору и была намного шире, чем он ожидал. До дома, где он жил еще до переезда в новый микрорайон, было рукой подать.

Комиссар свернул на улицу Качельную, и впервые усомнился в реальности происходящего.

Ведь раньше на Качельной теснились неказистые домишки, с маленькими двориками за черными дощатыми заборами. Теперь же перед ним лежал широкий проспект в канве многоэтажных зданий, и их красивые старинные фасады тянулись вдаль ровными параллельными линиями. По проспекту расхаживал городовой в шинели до пят, с саблей на боку; впереди поспешно шагал по своим делам юноша в студенческой куртке…

Дойдя до конца квартала, Конфеткин вознамерился свернуть в свой переулок, извилисто сбегающий в кривую улицу с глубокой балкой, и… остановился, как громом пораженный.

Переулка не было!

На его месте пролегал широченный бульвар. Он поднимался по отлогому склону холма, и на его вершине стояла белокаменная церковь. Утреннее солнце разбрызгивало свои лучи на золотистые купола с крестами, и небеса над ними казались наполненными невидимой жизнью.

Зазвенели колокола, и сердце Конфеткина омылось чистой трепетной волной. На душе стало светло и празднично. Он почувствовал невероятный прилив добрых нежных сил. Ему захотелось сейчас же пойти в эту обитель Бога и внимать под ее высокими сводами чистому звону колоколов и благочинному пению певчих.

Так почему же он не повернул к храму, а прошел мимо него? Осознавал ли он уже тогда, что его миссия в другом? Что он должен спуститься в самые потаенные провалы мрака? И там, в этих цитаделях зла, насилия и лжи вступить в борьбу с исчадиями богоборческих сил?

Как бы то ни было, он прошел мимо храма на холме и, пройдя еще немного по бульвару, остановился у здания, похожего на казино или отель. На крыльце, у двустворчатых дверей с черными узкими стёклами, стоял элегантный господин в цилиндре и визитке. Его лицо показалось Конфете как бы вырезанным из куска темного дерева. В руках, обтянутых белыми перчатками, щеголь держал трость с золотым набалдашником.

Едва коснувшись взглядом незнакомца, комиссар понял, что тот ходит кривыми дорожками зла. Не был ли этот франт налетчиком, бандитом с большой дороги? И не стоял ли он тут вместо, так сказать, вывески для простаков, кричащей всему миру о некой респектабельности зла?

Комиссар взошел на крылечко, отворил двери с узкими черными стеклами и попал в просторный зал.

Два официанта, в малиновых рубахах на выпуск, лавировали между столиками клиентов. Конфеткин поискал взглядом свободное место и, не найдя такового, подсел к человеку, читавшему газету. Почти сразу возле комиссара возник официант с полотенцем на левой руке. Он почтительно склонил голову с прилизанными волосами, разделенными надвое ровным пробором:

– Чего изволите?

– Стакан клюквенного соку.

– Не держим-с.

– Тогда чай.

– С баранками-с?

Конфеткин на секунду задумался.

– Давайте.

– Сей момент-с!

Человек напротив высунул из-за газеты нос и метнул на Конфеткина острый проницательный взгляд. Конфеткин заметил, что лицо у него было хитрое, плутоватое, и ему показалось, что он прикрывается газетой, как ширмой.

Принесли чай с баранками.

Конфеткин перелил его из чашки в блюдечко, подул, чтобы остудить, и стал чаевничать. Баранки были свежими и вкусными.

Незнакомец по-прежнему таился за газетой.

Отрывая взгляд от блюдечка, комиссар всякий раз видел одну и ту же картину. Разворот газеты, напечатанный стародавним шрифтом. Грубые пальцы незнакомца с траурной каймой грязи под ногтями, сжимающие ее за края; несвежие манжеты, торчащие из коротких обшлагов пиджака…

Наконец незнакомец сделал вид, что отвлекся от чтения, небрежно бросил газету на стол и фамильярно хохотнул, приглашая Конфеткина к диалогу:

– Ну и дела-с! Совсем свет свихнулся! Уже и не поймешь, в каком мире мы живем! Вот, извольте-ка почитать, что здесь пишут-с!

Комиссар потянулся было к газете, но вдруг заприметил в глазах незнакомца какое-то напряженное напряжение.

– Берите, берите! – воскликнул тот, уловив колебания комиссара. – Не стесняйтесь! Тут есть одна весьма занимательная статейка о княгине Кривогорбатовой!

– Благодарю покорно, – вежливым тоном ответствовал комиссар. – Чуть-чуть попозже. А то ведь так и чай остынет-с.

Он поднес блюдечко к губам и стал потягивать чай, продолжая изучать своего собеседника.

На нем был грубошерстный поношенный пиджак цвета спелого абрикоса со светлыми крапинками, под которым виднелась измятая рубаха в желтый горошек со стоячим, облегающим горло, узким воротничком. Лицо – лоснящееся, открытое и насмешливое. Конфеткин тут же решил, что на ногах у него непременно должны быть сапоги, сбитые в щегольскую гармошку на голенищах. И что он непременно курит какие-нибудь особенно вонючие папиросы.

К какому сословию мог принадлежать этот тип? Из учебников по истории комиссар знал, что когда-то подобных людей называли разночинцами. В их среде бывало немало неудачников с непомерными амбициями. В Бога они не верили, авторитетов не признавали и были отпетыми материалистами. Многих из них отчисляли из учебных заведений за неуспеваемость, и тогда они становились пламенными революционерами. Подобные нигилисты любили ниспровергать все на свете, поскольку созидать не хотели, да и не умели.

Между тем человек в абрикосовом пиджаке вынул из кармана портсигар и, достав папиросу, принялся разминать табак толстыми пальцами:

– А вы, простите, по какой части будете? – как бы между прочим, осведомился он.

И, чиркнув спичкой, закурил. Над столиком поплыли клубы вонючего дыма. И тут кто-то как бы шепнул комиссару на ухо: «среди подобных фруктов нередко встречались и провокаторы…»

Подув на чай в блюдечке, Конфеткин ответил:

– Гимназист.

– Прекрасно! – возбужденно воскликнул его визави. – Великолепно! Надежда отечества! Наша прогрессивная молодежь! Разрешите пожать вашу руку!

Он радостно захихикал и полез к комиссару со своим рукопожатием, подмигивая с видом заговорщика.

Не успел Конфеткин и рта открыть для ответа, как его визави вскинул руку ладонью вперед и перешел на таинственный шепот:

– Т-сс! Молчите! Здесь полно чужих ушей! Сатрапы самодержавия рыщут повсюду!

Его глаза воровато забегали по залу. Он подсунул газету поближе к Конфеткину:

– Вот, почитайте-ка, о чем тут пишут! Наши рабочие истощены, они голодают, живут в антисанитарных условиях, а в это самое время госпожа Кривогорбатова дает бал в своем особняке на триста персон! Ну-с, что вы на это скажете, молодой человек?

В этот момент на улице ухнул взрыв, и в зале задребезжали стекла. Все замерли в немом напряжении. Человек в абрикосовом пиджаке нервно заерзал на стуле.

Дверь распахнулась, и в помещение вторглись два жандарма в голубых мундирах. Сосед Конфеты сделал им едва заметный знак.

– Всем оставаться на местах, – распорядился пожилой служака.

Его молоденький напарник устремился к столику Конфеткина. У него было совершенно мальчишеское лицо. Глаза горели, как у охотника, преследующего крупного зверя.

Где-то за спиной комиссара раздался тонкий взвинченный голосок:

– А что случилось, позвольте узнать?

– Покушение на государя! – сказал тот из жандармов, что был постарше. – В зале находится сообщник бандитов.

Вокруг загалдели, как в потревоженном улье.

Долговязый субъект в пенсне, сидящий неподалеку от Конфеткина, сказал, обращаясь к своей пышнотелой даме:

– Безобразие! Эти хамы положительно распустились!

При этом он бросил выразительный взгляд на Конфеткина. Затем снял пенсне и стал протирать стекло носовым платком.

– Ах, и не говорите, Иван Силантьич, – томно вздохнула дама. – Эти ужасные якобинцы повсюду! Вообразите, вчера я нашла томик Вольтера под подушкой у моего Андре!

Она тоже с подозрением покосилась на Конфеткина.

– Соблюдайте спокойствие, господа! – призвал к порядку пожилой жандарм.

Его молоденький напарник уже стоял у столика комиссара. Человек в абрикосовом пиджаке указал глазами на газету. Мальчишка в форме приподнял ее двумя пальчиками и брезгливо скривил нос:

– Чья это пакость?

– Его, – провокатор кивнул на Конфеткина.

– Он здесь! – крикнул мальчишка.

Неспешно приблизился старый служака. У него было широкое флегматичное лицо. Под синей фуражкой серебрились бакенбарды.

– Ну, что еще тут?

– Запрещенная литература!

– Давай-ка ее сюда, – служака взял газету у напарника и принялся просматривать ее.

– Ого! – сказал он. – «Пламя!» Я вижу, на этот раз нам в сети попался крупный карась.

Он передал газету мальчишке.

– Какой карась? Какой карась? – потрясая газетой, воскликнул молоденький жандарм. – Это же щука! Акула!

Дверь отворилось, вошел франт в цилиндре. В глубоком молчании он приблизился к жандармам.

– Ну-с? – приятным мелодичным голосом осведомился франт. – Что-нибудь есть?

Мальчишка взял под козырек, вытянувшись в струнку. Узенькие щеточки его усов возбужденно дрожали на тонкой губе.

– Осмелюсь доложить, задержан еще один революционер! При нем обнаружена запрещенная литература!

Он протянул газету щеголю.

– Так, так, – сказал тот, лениво просматривая газету. – «Из искры возгорится пламя?!» Что ж, прекрасно! На этот раз вы славно поработали, ребятки.

Мальчишка не отказал себе в удовольствии лихо щелкнуть каблуками:

– Рады стараться!

Ему бы в куклы играть, невольно подумал Конфеткин.

– А что делать с этим? – справился старый служака.

Франт небрежно махнул тростью с золотым набалдашником:

– В шестое отделение его.

– Вставай, голубчик, – сказал жандарм с седыми бакенбардами. – И протяни-ка мне свои руки.

Комиссар молча встал из-за стола и вытянул перед собой ладони. При этом он старался не смотреть на провокатора. На его запястьях защелкнулись наручники.

Служака беззлобно хлопнул Конфеткина плечу:

– Пошли, коли попался…

Продолжение 7 Госпожа Кривогорбатова

Комиссар выжидает

Было коло шести часов вечера, когда комиссар вышел из «Незнайки». Уже сгустились сумерки и становилось темно – город почти не освещался, поскольку в стране разразился очередной политический кризис, и властям было не до уличных фонарей.

Конфеткин бесшумной тенью скользил за мужчиной и его дочерью, по пятам которых унылым белым пятном трусила собака. В какой-то мере, темнота была комиссару на руку, ибо позволяла оставаться ему незамеченным.

Он шел за этой странной троицей уже добрых десять минут.

Поначалу, выйдя из «Незнайки», они пошли по улице Пушкина, затем свернули на бульвар Алых Роз и стали спускаться по нему в направлении храма Христа Спасителя. Затем нырнули в какой-то переулок. Возле мрачного двухэтажного здания они вошли в калитку с металлическими пуговицами на воротах и скрылись в полутемном дворике. Конфеткин последовал за ними. Ему удалось заметить, как отец с дочерью поднимаются по узкой деревянной лестнице в квартиру на втором этаже. За ними угрюмо плелась собака.

В некоторых окнах дома горел свет, бросая на маленький продолговатый дворик скупые желтые лучи. В отдалении, напротив стены, чернело множество каких-то сарайчиков, пристроек и сооружений, назначение которых было трудно разгадать. Внимание Конфеткина привлекло какое-то корявое деревцо с рогатыми ветвями. Оно росло как раз напротив лестницы, в шагах десяти от нее, и под ним можно было различить контуры скамьи.

Комиссар приблизился к скамье и уселся на нее. В черном проеме окна на втором этаже вспыхнул свет. Конфеткин выудил из кармана пальто леденец и отправил его за щеку. Вскоре осветилось еще одно окошко квартиры, и за занавесками заходили тени.

Воздух был сырым, промозглым, и комиссару чудилось, что узенький дворик плавает в каком-то желтом туманном мареве. Минут пять он просидел в глубокой тишине. Затем где-то хлопнула дверь, послышались грузные шаги, и во дворе появилась женщина с ведром мусора, закутанная в плащ с капюшоном. Она прошла мимо лавочки в глубь двора, переваливаясь, как утка, на кривых ногах и подозрительно косясь на комиссара.

Конфеткин стоически выдержал ее взгляд.

За кого она его приняла? За грабителя? Ночного вора?

За его спиной послышался стук – женщина выбивала ведро о край мусорного бака. Затем она описала широкую петлю вокруг скамьи, бдительно озирая неподвижную фигуру комиссара и, наконец, убралась восвояси.

Двор снова погрузился в тишину. Сквозь тучи не проглядывало ни единой звездочки.

Впрочем, вскоре чуткое ухо комиссара стало улавливать тихие неясные звуки.

В какой-то квартире невнятно звякнули струны гитары, где-то заиграло радио, послышался отдаленный лай собак; непонятно откуда, доносились приглушенные хлопки, стуки. Двор полнился шорохами, шелестом ветра…

Обнимаясь, словно это было в порядке вещей, во двор забрели паренек и девушка – совсем еще молокососы! Поначалу они вознамерились оккупировать лавочку, где сидел комиссар, но, увидев, что та уже занята, углубились под навес пристройки и начали там целоваться!

Теперь Конфеткин был принужден слушать нежные воркования этих юнцов, перемежаемые бесцеремонными звуками поцелуев. И это несмотря на то, что они находились в каких-нибудь семи шагах от него! Несколько раз его так и подмывало сделать молодым людям замечание, однако он скрепился. Наконец, влюбленная парочка распрощалась, и комиссар вновь остался в одиночестве. По временам он бросал хмурые взгляды на освещенные прямоугольники окон второго этажа и молча посасывал леденец. За те несколько часов, что комиссар провел на лавочке, он основательно продрог. И это – невзирая на своё пальто!

Но вот звуки вечернего города начали угасать. С небольшими интервалами стал гаснуть свет в окнах… город погружался в осеннюю дрему.

Комиссар упрямо выжидал.

На что он рассчитывал, сидя под черным рогатым деревом в сырой промозглый вечер?

Внезапно одно из окон второго этажа, напротив которого затаился легендарный сыщик, погрузилось во тьму. Комиссар напрягся и подал корпус вперед. В этот момент на крыше сарая раздался дикий грохот, и двор огласил пронзительный кошачий визг. Однако Конфеткин его словно и не расслышал – его взгляд был прикован к черному пятну двери над лестницей.

Наконец, его долготерпение было вознаграждено! Дверь хлопнула, зашаркали чьи-то шаги, и над перилами лестничной площадки всплыл красный огонек. Когда курильщик затянулся, огонек вспыхнул чуть ярче, и комиссар сумел различить в темноте тонкие, плотно сжатые губы мужчины.

На крыше сарая вновь мерзко завыли коты, им откликнулись протяжные вопли из-за соседнего забора. Где-то угрожающим басом залаяла собака.

Выкурив сигарету, мужчина бросил окурок во двор, и она полетела к ногам комиссара, прочертив в воздухе огненную дугу. Ударившись о землю, окурок рассыпался на мелкие красные искры. Человек на лестничной площадке собрался уходить.

– Ну и коты у вас, однако! – негромко произнес Конфеткин. – И чего это они так расходились?

– Кто это там? – спросил мужчина.

– Вы меня не знаете, – ответил комиссар из темноты. – Я не из вашего двора.

Воцарилось молчание. Человек на лестничной клетке сделал движение, намереваясь уйти, и в этот момент Конфета спросил:

– Ну как, отец, вы уже уложили спать свою дочь?

Мужчина так и подался вперед:

– Да кто вы такой?

– Ваш друг, – сказал комиссар. – И, возможно, я смогу помочь вашему горю.

– Помочь?

Мужчина стал спускаться с лестницы. Затем приблизился к Конфеткину. Он возвышался в вечерних сумерках над сидящим на скамеечке сыщиком, как мрачный утес.

– И как же ты собираешься это сделать, помощник?

– Пока не знаю, – ответил комиссар. – Возможно, я сумею отыскать украденного Мишку.

– Что? – встрепенулся мужчина. – Откуда вам известно про Мишку?

– Ну, тут все просто. Дело в том, – пояснил комиссар, – что я сидел в кафе неподалеку от вашего столика и случайно услышал ваш разговор с дочерью.

– Да кто ты такой, чёрт подери?!

– Комиссар Конфеткин.

– Ого! – человек вгляделся в фигуру на лавочке. – Так вы и есть тот самый сыщик?

– Вам показать жетон?

– Не надо… Так, значит, вы все слышали? А потом проследили за нами?

– Так точно, – сказал комиссар.

– Но зачем вы сделали это?

– Чтоб побеседовать с вами.

– И все это время вы проторчали здесь, на лавочке?

Комиссар не ответил.

– Но откуда вы могли знать, что я выйду покурить?

– Этого я не знал, – сказал Конфеткин. – Но, видя, как вы нервничали в кафе, я подумал, что, скорее всего, вам захочется выкурить перед сном сигарету. Во всяком случае, я решил использовать свой шанс. Иначе мне пришлось бы искать с вами встречи завтра. А дело, как вы сами понимаете, не терпит отлагательств.

– Какое дело! О чем вы говорите?! – с горечью вымолвил мужчина. – Ведь мне уже никто! Вы понимаете: никто не может помочь!

– Как знать…– уклончиво сказал Конфеткин, стараясь вселить в душу несчастного отца надежду. – Возможно, вы ошибаетесь. Ведь если я верну вашей дочери Медвежонка…

– Но вы не сможете его вернуть!

– Почему?

– Да потому, что это невозможно! Медвежонка не существует вообще! Вы понимаете? Все это фантазии моей дочери, плод ее больного воображения. Оленька пережила страшный удар, у нее умерла мать. И теперь ей повсюду мерещатся всякие чудеса. Единственное, что может ей помочь – так это время, и хороший доктор.

Такого поворота событий комиссар не ожидал. Он пожевал губы.

– Успокойтесь, пожалуйста… Как вас зовут?

– Василий Никитич.

– Так вот, Василий Никитич, а не присесть ли вам на лавочку? И не рассказать ли мне обо всем по порядку? Вдвоем, возможно, мы и сумеем найти какой-нибудь выход. – Заметив его колебания, Конфеткин добавил: – А что вы теряете, в самом деле? Вреда от этого вам не будет, верно?

Василий Никитич, казалось, не расслышал его слов. В его фигуре чувствовалась какая-то обреченность. И все же он спустился вниз и сел на скамью. Его голова понуро свесилась на грудь. Прошла минута, другая… По всему было видно, что этому человеку приходится не сладко.

Наконец он заговорил.

Продолжение 3 Исповедь

Тайна золотого ключика

На лесной опушке горел костер, возле которого сидели трое мужчин: Карабас Барабас, Дуремар и мистер Каппучини. Тут же находилась и бывшая учительница младших классов, Аида.

Была глубокая ночь и, как казалось, вокруг не было ни души.

– Чертов мальчишка! – бранился Карабас Барабас. – Ему опять удалось улизнуть! А ведь золотой ключик был почти-что у меня в кармане!

– Чтоб он сгорел в костре, – забубнила Аида. – Чтоб его утянула в нору моя сестра Шушара. Ненавижу! Ненавижу всех мальчишек и девчонок! Как только я вижу их невинные лица, слышу их звонкий беззаботный смех – так вся трясусь от ярости! О, Вельзевул! Как я хочу их мучить, мучить, видеть их слезы и плач! Когда же я наслажусь их страданиями! О, сатана! А вот я сейчас превращусь в змею, поползу по лесу, найду этого гадкого мальчишку и укушу его! Укушу! А-а!

Бывшая учительница младших классов в припадке бешенства схватилась за голову и стала дергать себя за седые космы волос.

– Довольно безумствовать, Аида, – сказал мистер Каппучини. – Всему свое время. Сейчас же нам без Буратино не обойтись.

– Ты лучше втерся бы в доверие к комиссару и выведал о его планах, – яростно зашипела жена Дуремара. – Вот что ты должен был сделать! А вместо этого ты тут сидишь и умничаешь, в своих дурацких сапогах! Ведь это по твоей милости мы тычемся теперь, как слепые котята. А время уходит! Уходит! Сегодня – последняя ночь!

Она застонала в каком-то экстазе:

– О, злые демоны ночи, придите на помощь! О, Вельзевул, помоги! Заклинаю вас крысами, жабами, ядовитыми змеями и болотными духами! Сгубите, сгубите противного мальчишку!

Синьор Каппучини, с опаской отстраняясь от ведьмы, сказал:         

– Джентльмены! Пора составить план действий. Господин Дуремар, если мы будем сидеть у костра и слушать стенания вашей дражайшей супруги – боюсь, мы далеко не продвинемся.

– В самом деле, Аидушка, – заискивающим тоном сказал торговец пиявками. – Возьми себя в руки, будь молодцом. Сейчас для нас главное – это золотой ключик. С мальчишкой мы разделаемся как-нибудь потом, никуда он от нас не уйдет.

– А! Так вы здесь все заодно! – брызгая ядовитой слюной, закричала Аида. – А вот я сейчас вам всем двойки по арифметике поставлю! Бездари! Олухи! Паршивцы! Не сумели справиться с каким-то деревянным мальцом! Да я сама, сама его найду! Я укушу его и отниму у него золотой ключик!

Раздуваясь от злобы, учительница младших классов, на глазах перепуганной братии превратилась в змею и поползла от костра вглубь леса. При этом никто из шайки даже и не подозревал, что Рекс их давно выследил и отрядил сороку за комиссаром Конфеткиным. И теперь комиссар, никем не видимый, стоял у костра. Когда Аида проползала мимо него, он поднял с земли сучковатую палку и огрел ее по голове. Змея дернулась и закорчилась в конвульсиях, свиваясь кольцами. Комиссар подцепил ее на конец палки и зашвырнул подальше в лес.

– Фу! Ну и чертова баба! – с облегченным вздохом сказал Карабас Барабас. – Уж, на что я тертый калач – а и то, признаться, отношусь к ней с опаской. А ну, как возьмет, да и укусит за ногу? Поди, с нее станется! Говорят, от таких ведьм никакого противоядия нет. И как только это ты, дружище Дуремар, живешь с такой тварью столько лет? По мне – так уж лучше сразу сунуть голову в петлю.

– А куда деваться? – с похоронным видом ответил старый крючкотвор. – Приходится терпеть. Хотя, признаться, я уж и сам не рад, что женился на этой гадюке.

– Ладно, господа, ближе к делу, – вмешался мистер Каппучини, энергично потирая руки. – Ночь на исходе. Того и гляди, запоют петухи. Итак, золотой ключик у этого мальчишки. Надеюсь, он ни о чем не подозревает?

Директор кукольного театра нервно заерзал у костра, побагровев, как помидор.

– В чем дело, синьор Карабас Барабас? – справился Каппучини.

– Чертов мальчишка все знает!

– Как? Неужели вы проболтались?

– Ну, это не совсем так… – запетлял директор кукольного театра. – Я был нем, как жареный карась! Но этот бесенок залез в пустой кувшин и стал кричать оттуда: открой, мол, да открой тайну золотого ключика!

– И вы выложили ему все, как на блюдечке? – саркастическим тоном произнес Каппучини. – Что ж, поздравляю вас, синьор Карабас Барабас. От всей души поздравляю! Приятно иметь дело с таким надежным компаньоном! Го-го-го-го!

– Но кто мог подумать, что этот пострел заберется в кувшин и выкинет такое коленце! – стал оправдываться Карабас Барабас. – Харчевня-то стоит на отшибе, про нее давненько идет дурная молва. Я и подумал, что это злые духи повылезали из старых винных погребов…

– …и напугали вас до смерти! Го-го-го-го! – расхохотался шпик. – Хороши духи, а! Пацаненок в три вершка ростом! И что же вы ему выложили?

Карабас Барабас сжал клок бороды:

– Это моя тайна!

– Боюсь, что теперь уже нет, – осклабился шпик. – О ней знают, как минимум, еще двое: господин Дуремар и хозяин харчевни. К тому же там наверняка были и посетители, а? Например, старый болван Базилио и пройдоха Алиса, не так ли? Скоро о вашей тайне разнесут по всей стране Дураков. Не удивлюсь, если и комиссар Конфеткин уже в курсе дела. Ну? Так что вы там наплели мальчишке?

– Ну, я сказал ему… я сказал…

– Смелее, дружище, – Каппучини растянул рот до ушей. – Или мы с вами не в одной упряжке?

– Тысяча чертей! – взвыл доктор кукольных наук. – Я открыл ему тайну золотого ключика! Я сообщил ему, что потайная дверь находится за старым куском холста с нарисованным очагом в коморке папы Карло!

– Молодец! – мистер Каппучини радостно хлопнул себя по ляжке. – Ай, да молодец, го-го-го-го! И теперь этот бесенок знает все! И, к тому же еще, он разгуливает на свободе с золотым ключиком в кармане. А по пятам за нами идет сам комиссар Конфеткин! Да, лучше и не придумаешь!

Карабас Барабас схватил синьора Каппучини за рукав:

– Буратино мы схватим на рассвете! Клянусь своей бородой! Наши парни шныряют по всему лесу и обязательно его отыщут. А комиссар пока ни о чем не догадывается.

– Если бы так! – задумчиво теребя подбородок, с сомнением качнул головой, поднаторевший в кознях Дуремар. – Комиссар отнюдь не дурак, уж можете мне поверить, хотя и старается выглядеть простаком. И еще неизвестно, что у него на уме. С ним надо держать ухо востро, вот что я вам скажу. Иначе не успеешь и глазом мигнуть, как очутишься в кутузке. Не хочу вас пугать, джентльмены, но вспомните-ка хотя бы дело Колобка, Серого волка, Бабы яги и других уважаемых коллег. Нет, я – пас. Пожалуй, я выхожу из игры. Уж лучше ловить в пруду пиявочек и жить на свободе, чем видеть небо в клеточку.

– Не думаю, что вам так просто удастся выйти из игры, – заулыбался синьор Каппучини. – Ведь вы уже влезли в эту историю по самые уши, господин Дуремар. Так что назад хода нет. А если дело выгорит – мы вмиг заделаемся крупными шишками, го-го-го-го! Поверьте, уважаемый Дуремар, игра стоит свеч!

Генератор Идей нервно потер руки:

– Итак, за руководство операцией берусь Я! Строго придерживайтесь моих инструкций – и дело будет в шляпе!

Он хвастливо постучал себя кулаком по выпяченной груди:

– Уж можете мне довериться, я обтяпывал еще и не такие делишки! Да вот, чтоб далеко не ходить: не так давно я взял, да и рассмешил царевну Несмеяну! И получил в награду от благодарного короля красавицу-принцессу и полцарства в придачу! А перед этим залез в сад к одному колдуну, надавал оплеух его огнедышащим драконам и нарвал целый мешок молодильных яблок, го-го-го-го!

Во время этой напыщенной речи торговец лечебными пиявками поднялся на ноги:

– Пожалуй, я пойду. Всего хорошего, господа. Надеюсь, с таким блестящим командором вы справитесь и без меня.

– Минуточку, господин Дуремар! Одну минуточку! – воскликнул отважный Укротитель Драконов. – Присядьте! Так дело не пойдет!

Он придвинулся к директору кукольного театра и горячо шепнул ему в ухо:

– Его нельзя отпускать! Он сдаст нас всех!

Карабас Барабас грохнул себя кулаком по колену:

– Сядь, Дуремар! И не валяй дурака! Мы все тут плаваем в одной тарелке!

Дуремар, поджав хвост, присел к костру.

– Я вижу, вы еще смутно представляете, чем можно поживиться за этой потайной дверью! – заулыбался мистер Каппучини. – И как нам необходим этот пацан!

Сыщик щелкнул застежкой и с важным видом открыл желтый портфель, стоящий у его ног. Он извлек из него какой-то пожелтевший манускрипт.

– Вот, извольте взглянуть! И, надеюсь, уж теперь-то вы, уважаемый господин Дуремар, перемените свое мнение относительно этого дельца!

Генератор идей разгладил на траве пергамент и стал читать при свете костра, встав на колени и вооружившись лупой:

35 ноября, в год Серого Быка и Рыжей Коровы из деревянного полена появится веселый человечек Буратино. Он переживет необыкновенные приключения и овладеет золотым ключиком от потайной двери. Буратино поведет за собой чистых сердцем друзей в обитель говорящего сверчка.

И далее:

Вошедшие в эту дверь обретут несметные сокровища!

Мистер Каппучини свернул пергамент в трубку и, помахивая им, разразился самодовольным смехом:

– Го-го-го-го! Слыхали! Несметные сокровища!

Глаза Карабаса Барабаса алчно блеснули:

– Какие сокровища? Золото?

– Естественно, дружище Карабас! Какие же еще? Наверняка, в этой обители хранятся полные сундуки золота! И если мы окажемся там первыми – то заграбастаем все!

– А больше в этом манускрипте нет никаких указаний? – осведомился Дуремар, сосредоточенно теребя подбородок.

– Ну, тут есть еще одна небольшая приписочка…

– И какая же? – уточнил дотошный юрист.

Мистер Каппучини пренебрежительно отмахнулся:

– А, ерунда!

– И все же?

Сыщик вновь развернул манускрипт:

– Если не станете подобны детям – не сможете снять холст и войти в дверь.

– Бред какой-то, – проворчал Карабас Барабас.

– Древние вообще большие любители напустить туману, – пояснил Генератор Идей. – Чтобы придать своим писаниям побольше весу.

– А если нет? – задумчиво возразил Дуремар. – Возможно, за этим кроется какой-то смысл. Ведь из документа явствует, что войти в потайную дверь могут далеко не все. И подумайте сами, господа, можем ли мы отнести себя к категории людей с невинными детскими сердцами?

– Когда золотой ключик будет в моих руках, – раздраженно рыкнул Карабас Барабас, – я доберусь до сундуков с золотом и без всякого сердца!

– Возможно, – сказал старый крючкотвор. – Но согласитесь сами: все мы отпетые мошенники и прекрасно знаем об этом. Не так ли? Иное дело Буратино и его друзья. Если дать возможность этим простофилям открыть потайную дверь – кто сможет помешать нам войти в нее вслед за ними?

– Что ж, план неплох, го-го-го-го! – одобрительно расхохотался мистер Каппучини. – А с ребятней мы разделаемся потом, го-го-го-го!

– А по мне, – заявил Карабас Барабас, – так все это пустая болтовня. Дайте мне только добраться до золотого ключика …

Под ногой Конфеткина хрустнула сухая ветка.

– Тише! – воскликнул генератор идей. – Вы слыхали?

– Что? Что такое? – встрепенулись Дуремар и доктор кукольных наук.

– Что-то треснуло! Тут кто-то есть!

– Возможно, Конфеткин? – побелев от страха, прошептал торговец пиявками.

– Нет. Наверное, это хворост трещит в костре, – предположил мистер Каппучини.

– А если комиссар? – взволнованно зашептал побелевший от страха Дуремар. – Вдруг он бродит здесь в своей шапке-невидимке?

– Да откуда ему тут быть? – понижая голос, заспорил мистер Каппучини. – Или, может быть, вы кому-то проболтались о нашей встрече?

– Нет, – прошептал Дуремар. – Я никому ничего не говорил.

– А ваша жена?

– И она тоже.

– А, может быть, это вы проболтались, синьор Карабас Барабас? Что вы еще сказали этому мальчишке?

– Я был нем, как рыба!

– Тогда беспокоиться не о чем, – сказал Генератор идей. – Не так ли?      

И, тем не менее, с этого момента все перешли на шепот.

– Синьор Карабас Барабас, а откуда вам стало известно об этой двери и золотом ключике? – тихонько осведомился Дуремар.

– Ну, в актерской среде уже давно ходила молва об этом. Я поначалу не придавал большого значения всем этим россказням, но когда объявился Буратино и рассказал об этом очаге…

– А ключик? Как он к вам попал?

– А! Это давняя история… – махнул рукой Карабас Барабас. – Один из моих парней как-то стянул его у шарманщика Карло и уступил мне по сходной цене, когда очутился на мели…

Снова хрустнула ветка. Это комиссар Конфеткин подошел поближе к шайке.

Продолжение 23 Очная ставка

Текст рассказа