В ночь на Ивана Купалу Людмила занемогла.

Днем она с подружками водила хороводы у реки, пела песни, резвилась и смеялась, и не было задорнее и веселее её девицы на этом древнем празднике Любви.

Как и прочие девушки, она пускала по воде венки из полевых цветов и загадывала: коли прибьет к берегу – значит, быть в этом году её свадьбе. Скоро встретится ей её суженый, её сокол ясный. Но все венки, пущенные её рукой, уплывали вниз по течению Славутича – и ни один из них так и не пристал к берегу.

А между недостатка в «ясных соколах» у Людмилы не было. Многие, очень многие из самых завидных и родовитых женихов предлагали ей руку и сердце. Ибо не было во всем Киеве девицы милее, ласковей и простодушней, нежели Людмила – дочь грозного воеводы Ярослава Львовича. Да только вот такого молодца, чтоб приглянулся ей, она пока не повстречала.

Когда стало смеркаться, парни развели костры и стали прыгать через огонь с веселым гиканьем. Ибо, прыгая через костры в эту ясную купальскую ночь, они очищались над его священным пламенем и принимали благодать древнего бога Купалы. Старики говаривали, что в такую ночь отверзаются небесные врата, и боги скрепляют узами горней любви сердца молодых. Вот почему некоторые из парней прыгали вместе с девушками, взявшись за руки – в таком случае считалось, что они обручены самим Купалой и отныне считаются мужем и женой.

Однако Людмиле, как уже было сказано, прыгать через костер в эту ясную купальскую ночь было не с кем. А посему она стояла в сторонке и наблюдала за тем, как это проделывали другие пары. Почти до рассвета гуляла она у реки, распевая песни, играя с подружками в ручейки, радуясь тёплой летней ночи, полной неповторимого очарования и светлых девичьих надежд. А под утро пришла она в свой терем и решила посмотреться в зеркальце – ведь, по древнему поверью, в эту ночь оно могло показать ей её суженого. И хотя старые люди говорили, что занятие это небезопасное (ибо, занимаясь гаданием, можно привлечь к себе злые силы и потом горько поплатиться за это) но когда же это молодежь слушала старших? Да и разве все эти почтенные бабушки, ратующие за чистоту нравов, в дни своей молодости сами не заглядывали тайком в зеркала, чтобы увидеть в них тайные знаки своей судьбы?

Так или иначе, но Людмила затворила дверь в свою горенку и взяла в руки зеркальце.

Раскрасневшаяся, счастливая, с лучистыми глазами и румянцем во всю щеку, она стала пристально глядеть в него, однако же ничего, кроме своего прекрасного личика, в нём не увидела. Она уже хотела отложить зеркальце, и вдруг её отражение стало расплываться и как бы отступать на задний план, а на его месте возник образ прекрасного юноши. Он сидел на гнедом коне, и на нем были доспехи воина. Едва Людмила увидела этого богатыря, как тут же поняла: это и был тот самый добрый молодец, с которым она без колебаний прыгнула бы через огонь священного костра.

Девушка не отрываясь смотрела на юношу, и его образ, каким-то непостижимым чудом, начал светиться уже не только лишь в зеркале, но и в её сердце. И вдруг лик её суженного (а она уже знала, что это её суженный!) начал меркнуть и размываться, на него надвинулась чёрная тень, и в ней стал прорисовываться образ какого-то чудовища с яйцевидной бурой головой и красными похотливыми глазами. На плечах у него стояли две змеи.

Увидев это исчадие ада, Людмила выронила зеркальце и, вскрикнув, упала без чувств.

Старая нянька, добрая Пелагея, нашла свою питомицу лежащей в своей горенке на полу. Рядом валились осколки разбитого зеркальца. Няня ужасно взволновалась и подняла на ноги весь дом. Людмилу привели в сознание, уложили в постель и стали ухаживать за ней, словно за малым ребенком. И, тем не менее, с этой поры бедная девушка стала хворать.

Отныне дочь славного воеводы почти не притрагивалась к еде; она перестала играть с подругами в лапту и мяч – две игры, которые до сей поры так тешили её. Никто слышал больше её звонкого смеха, никто не видел улыбки на ее погрустневшем лице.

Прекрасную Людмилу томили дурные предчувствия. Ужасный образ из зеркала преследовал её, являлся во снах, мерещился при свете белого дня, высасывал её силы из каких-то мистических пучин мрака. Всем своим существом девушка предощущала: надвигается беда!

И добрая матушка, и милая няня, и все её подружки пытались выведать у Людмилы причину её грусти. Но свою тайну девушка не открыла никому. Каким-то образом она знала, что делать этого она не должна, и со временем домашние перестали донимать её расспросами. Прошло некоторое время, и дело пошло на поправку. Образ злого колдуна стал мало-помалу рассеиваться и отступать туда, откуда он и явился – в бездну мрака.

Так прошло лето и наступила осень. Из похода возвращался с дружиною ее отец – грозный воевода Ярослав Львович. На дальних рубежах, у Воробьиной горы он разбил орды хана Боняка, этого стервятника половецких степей, и еще до прибытия русских полков, в Киев прискакал гонец, неся на острие копья радостную весть о победе. Встречать ратников высыпало все население города – от мала до велика. Повсюду царило радостное оживление. Мальчишки скакали рядом с конниками, держась за их стремена. Девушки выискивали глазами своих женихов и братьев. Женщины вглядывались в проходящих мимо воинов: не промелькнут ли в этом живом потоке суровых ратников лица их мужей и сыновей? Живы ль они? Или сложили свои буйны головы на поле брани? Из толпы бросали под ноги проходящих витязей полевые цветы, славословили героев.

Таким-то вот образом войско приблизилось ко двору великого князя Владимира Святославовича. Людмила с матерью находилась тогда в велико-княжьих хоромах, и они смотрели в окошко, дабы увидеть: одна – мужа, а другая – отца. И… О, Лада, мать Богов русских, покровительница брака и любви! Среди моря героев Людмила узрела прекрасного юношу на гнедом коне – того самого славного витязя, что отразился в её зеркальце в купальскую ночь! Сердечко юной красавицы сжалось в комочек, как пойманная птичка. Её бросило в жар, щечки залило ярким румянцем; она отпрянула от окна. Затем не удержалась и снова прильнула нему…

Продолжение 6. Река

Первый из посланных воронов прилетел на девятый день. Он сел своему хозяину на запястье левой руки, как это обыкновенно делают охотничьи соколы, и что-то прокаркал. Гарольд Ланцепуп нахмурился: вести были неутешительны – птица вернулась ни с чем. Через день появился второй посыльный чародея – с тем же результатом. В течение последующих семи дней возвратились, один за другим, еще четыре его пернатых посланца, и никто из них так и не сумел отыскать Людмилу, ради которой он предпринял этот опасный поход. Оставался последний ворон по имени Дарк, на которого колдун возлагал все свои надежды. Он прилетел через три дня после того, как прибыли все прочие птицы, тяжело опустился на вытянутую руку хозяина и сообщил ему на своем вороньем языке: «Нашел!»

Гарольд сразу ожил и как бы даже помолодел – глаза его засверкали, и лихое надменное сердце сладострастно заныло.

Но в бочке меда, увы, оказалась и ложка дёгтя.

Дарк сообщил, что Людмила была обручена, и её женихом был сын великого князя Киевского, Святослав Владимирович. Причем сведения об этом у Дарка были наивернейшие, поскольку он самолично присутствовал на помолвке молодых людей. Свадьбу решено сыграть после праздника сбора урожая, то есть уже очень скоро.

Выслушав доклад ворона, Гарольд пришёл в неописуемую ярость и приказал сворачивать палатки. Он оставил на берегу лишь тридцать воинов – стеречь ладьи и ожидать его дальнейших приказаний. Связь повелел держать через Дарка, либо другого ворона. После чего собрал бичи и двинулся со своим отрядом вслед за своим крылатым проводником.

Надо ли говорить, что сердце Гарольда пылало волчьей страстью, что его грудь терзала бешенная ревность, и что он вынашивал самые ужасные планы мести своему счастливому сопернику? Эта гремучая смесь злобы и желания увидеть Людмилу, подгоняла его вперед не хуже кнутов, которые он нёс собой.

День и ночь шагали неутомимые воины Гарольда Ланцепупа по лесам и долам, уходя все дальше и дальше на юго-восток и делая лишь короткие привалы для непродолжительного сна и приема пищи. Ворон вёл отряд кратчайшими путями, стараясь избегать столкновений с возможным противником, и даже когда на их пути встречались мирные поселения, в которых можно было без особых хлопот поживиться богатой добычей, Дарк облетал их стороной – следовало спешить, спешить, дабы успеть прийти к Киеву до свадьбы Людмилы.

Стояла поздняя осень, когда храбрые воины севера вступили в страну Руссов. Листья на деревьях уже облетели, и длинными тёмными ночами стояли небольшие заморозки. Ясно было, что праздник урожая уже прошел, и мысль о том, что его Людмила уже, может быть, стала женой другого, приводила ревнивого мага в бешенство.

На исходе третьей недели этого стремительного перехода, воины достигли Киева.

Город лежал на семи холмах, среди дубрав и полей, и у его стен протекала полноводная река Славутич. Жители в этом краю занимались хлебопашеством, огородничеством и рыболовством; в ней процветали бортничество и всевозможные ремесла: кузнечное, ткацкое, плотницкое и иные. Многие степняки зарились на богатства земли Русской, однако же на её страже стояли могучие дружины, дававшие отпор всем врагам.

Придя к Киеву, злой волшебник приказал трубить в рог.

Киевская стража спросила с крепостных стен, чего им надобно, и ей отвечали, что великий чародей Гарольд Ланцепуп просит князя Киевского принять его послов.

Таковы, вкратце, были основные события накануне тех великих потрясений, что обрушились в скором времени на землю Русскую.

Продолжение 5. Гадание

Волшебная амфора

Конфеткин стоял в полутемной комнате, оклеенной бледно-розовыми обоями. Ни окон, ни двери в ней не было. Снаружи не доносилось ни звука. Мысли текли медленно, вяло.

– Кто я? Почему я здесь?

Он вытянул руки – руки могучего чёрного воина, дикаря, покрытые густым волосяным покровом! Из одежды на нём была одна лишь набедренная повязка. Его грудь бурно вздымалась под мощным дыханием. Зазвучали ритмичные звуки – звуки барабанов, в которые бьют негры, исполняя у костров свои ритуальные пляски, и он начал делать упругие движения, скользя по комнате.

Он исполнял танец воина. Тело бугрилось мышцами, и оно было очень легким и гибким. Он чувствовал в себе невероятную мощь, и дикое желание вырваться на волю из этого оклеенного бледно-розовыми обоями гроба!

Там, за стенами, светило солнце, жили люди! Почему же он должен оставаться в этом склепе?

Исполняя свой варварский танец, он совершал огромные прыжки, взмывал к потолку – и комната, чудесным образом удлинялась и опускалась, расширялась и сужалась в такт его движениям. Желая вырваться из этой гробницы, он начал яростно стучать кулаками по стенам, но его удары вязли в них, словно в тесте.

Он сел на пол, привалившись спиной к стене.

Неужели ему никогда не выбраться из этой тюрьмы, не увидеть солнца, человеческих лиц? За что, за какие провинности он заключен в эту клеть?

Внезапно над потолком что-то заскрежетало, и сверху брызнул свет – казалось, кто-то невидимый сдвинул там, наверху, круглую крышку.

Он вскочил на ноги.

Его тело начало разряжаться, превращаясь в блестящую эфирную струю. В этой струе пульсировало его горячее сердце, и сознание его было живым и ясным. Он начал удлиняться, волоча за собой молочно-белый шлейф и испытывая при этом восхитительное, ни с чем не сравнимое чувство полета. Черный воин стремительно понесся к кольцу света, и в его ушах засвистел ветер. Переносицу сковал легкий холодок, но это ощущение было приятным. Он вылетел из горловины амфоры, за пределы своей тюрьмы, в образе легкого пара, и стал разрастаться в размерах, наполняясь исполинской силой и отвагой.

Теперь он чувствовал, что ему подвластно все. Он может вершить любые дела, и ни в чём ему не будет препятствий!

Он опустился на землю и скрестил руки на груди – могучий, всесильный джин. Вдали виделись горы, вокруг расстилался лес, и он стоял среди деревьев, возвышаясь над ними, словно дуб над травой. Лес был испещрен множеством болот, речушек и озер. Серые облака клубились над его головой, и в одной из туч, словно в махонькое мутное оконце, смотрелось бледное холодное солнце.

Внизу, у его колена, стояла старуха в черном галифе, с треххвостой плетью в кулачке.

– Слушаюсь и повинуюсь, о, моя повелительница! – застучала в его голове уже приготовленная кем-то фраза, но тут, неизвестно откуда, в его сознание влетел всё тот же вопрос: – Кто я?

И словно бы открылся шлюз в небесах – с горних вершин на него хлынули тонкие, вибрирующие волны любви, и в его сердце явственно зазвенели слова:

– Ты – светлый воин! Семя могучего, древнего рода!

Его охватила бурная, ни с чем не сравнимая радость. Ни о каком повиновении этой ведьме уже не могло быть и речи.

– Ну, что стоишь? – злобно выкрикнула госпожа Кривогорбатова. – Я – твоя повелительница! Поклонись мне! Отныне ты – мой раб.

– Нет, я не раб тебе, – ответил великан.

– А кто же ты? – вскричала злобная старуха. – Ты – мой джин, невольник! Ведь это Я освободила тебя из волшебной амфоры. И теперь ты обязан служить мне верой и правдой! Мне! Одной лишь только мне!

– Те-те-те! Да неужели? – насмешливо передразнил Конфеткин, и старая ведьма поняла, что она узнана им.

– Ну, так отправляйся же тогда назад, в свою амфору! – в бешенстве заревела ведьма. – И сиди в ней до скончания веков, глупый щенок!

Она стала выкрикивать заклятия, и Конфеткин почувствовал, что его бьет озноб – он снова стал уменьшаться в размерах. Достигнув величины мышонка, Конфеткин взмыл под облака и, подхваченный чьей-то неведомой силой, низринулся в волшебный сосуд. Крышка задвинулась за ним, и он вновь оказался в сиреневой полутьме.

Взбешенная ведьма схватила амфору, подошла к кривому дереву с большим овальным дуплом и пролезла в него. В темноте светились два желтых огонька.

– Тина, – негромко окликнула ведьма.

Раздался тонкий свистящий звук, и какое-то существо, похожее то ли на огромного слизняка, то ли на улитку, подползло к ее ногам. Из белесой головы у него отходило два длинных расходящихся усика.

– Отвези меня на Уровень Зет, – приказала старуха.

Она уселась на спину Тине, у самой ее головы, и та заскользила в какую-то нору, уходящую вниз.

Поначалу они двигались в полной темноте, петляя по причудливым извивам норы, спускаясь все ниже и ниже. Ведьма держала волшебную амфору под рукой, другой же она ухватилась за некое подобие уздечки. Нора то и дело разветвлялась, от неё отходили боковые лазы, большие и малые туннели, и вот уже в них, наконец, замерцал грязно-сизый, словно разлитая гуашь, свет. Временами они попадали в пещеры, населенные жителями подземного мира и, желая избежать встреч с ними, всякий раз сворачивали в какой-нибудь боковой ход. И все же уйти от столкновения с обитателями этих нор им так и не удалось. Случилось это в верхних слоях, на сравнительно небольшой глубине, где водилась всевозможная нечисть – пройдохи, воры, пьяницы и прочее отребье. Тина, со своей грозной наездницей на спине, выползла на одну из галерей, освещенную скупым сизым светом и двинулась к лазу, находящемуся метрах в тридцати. И тут из-за угла вывалилась шайка Глисты.

Подземный коридор был довольно высок и Глиста – тонкий, длинный и сутулый, в черных трусах, доходивших ему до колен, и в больших стоптанных сапогах – шагал впереди своего кодла, едва не касаясь головой потолка. В одной руке он держал плетеную корзину с цимбелем. Тело у него было белесым и скользким, как у глисты.

За предводителем двигалась разномастная полупьяная орда – уродливые карлики, ловеласы со свиными рылами, безобразные кокотки в рваном тряпье. Были тут и уже знакомые читателю Клеопатра, Одноглазый, Белиберда и Белла.

– Ого! – воскликнул Глиста, останавливаясь перед Тиной и её страшной всадницей. – Глядите-ка, братцы, какая у нас гостья!

Пришельцев окружила пестрая шумливая толпа. Она разглядывала старую ведьму, сидевшую на некоем подобии гусеницы, как нечто диковинное и далеко небезопасное.

– Кто это? – спросил Белиберда у мамки.

– Чёрная бабочка из бездн мрака, – сказала Клеопатра. – Держись от нее подальше, сынку. Она опаснее гремучей змеи.

Одноглазый поднял палку с намерением ткнуть ею Тине в морду – но та так шикнула на него, что он мигом отпрянул.

– Ух, ты, бляха-муха! – воскликнул он с весёлым смешком. – Не ндравится, падла!

Глиста взял из корзины несколько ягод и отправил их себе в рот. Он жевал их с тупым удовольствием. У него была бритая голова, с большими оттопыренными ушами, покрытая лишаем. Под выступающими надбровными дугами светились холодные раскосые глаза.

– Привет, старая задница, – сказал он ведьме. – Куда путь-дорогу держишь?

– Куда надо, туда и держу, – отрезала ведьма.

– А что это у тебя за кувшин?

– Тебе-то что?

– У тебя спрашивают – отвечай.

– На болоте нашла.

– А что в нем?

– Не знаю.

– Ладно, давай его сюда, – сказал Глиста, протягивая руку к волшебной амфоре. – Поглядим.

– Убери лапы, Глиста, – сказала ведьма.

– А то, что будет?

Разговаривая со старухой, он не прекращал жевать свой цимбель.

– А то и будет. Это вещь Елизара! – пояснила ведьма. – Хочешь иметь дело с ним? – она протянула Глисте волшебную амфору. – Хорошо. Тогда бери! Но только потом не говори, что я тебя не предупреждала.

Её блеф удался.

– Ладно, ладно, – сказал Глиста. – Я в дела Елизара не лезу. Но ты тормознула моего парня, Горелого. Он пошел собирать для меня цимбель – а ты его тормознула. Нехорошо это.

– Не знаю, о чем ты, – сказала старуха, довольная тем, что разговор перешел на другую тему.

– Ладно, кончай треп, Ида. Ты на моей территории, и ты знаешь это. И ты тормознула моего бойца. За это придется ответить.

– Да откуда мне было знать, что он – твой боец? – возразила старуха.

– Но теперь-то ты это знаешь?

– И что?

– Так ты его тормознула?

– Допустим.

– И где он теперь?

– Понятия не имею. Мы с ним побазарили – и он свалил.

– Я вижу, ты так и не поняла меня, Ида, – начал втолковывать ей Глиста. – Я знаю, что Горелого повязали твои парни – Тюря и Форс. И я хочу знать, где он. Ты же сама видишь, братва только и ждет случая, чтобы повеселиться. Она нервничает, ей не по душе твои манеры… Так как, договоримся по-доброму?

– О чем? – она разыгрывала из себя недотепу.

– Ну, ты и фря, Аидка! Ты что, в самом деле, такая тупая? Где мой боец, Горелый?

– Сидит на барже, что у Ведьмаков.

– Вот так-то лучше, – фыркнул Глиста. – Скажи своим чертякам, чтобы они его отпустили.

– Ладно, будь по-твоему, – сказала ведьма. – Тина, передашь Тюре и Форсу, что я велела им отпустить этого урода. А теперь пропусти меня, Глиста. Нам ни к чему ссориться. У меня дело к Елизару, а он не любит ждать.

– Ладно. Считай, что на первый раз это сошло тебе с рук, – сказал Глиста и отправил в рот красную ягоду. – Но только больше так не делай, Ида. Никогда не делай так, старая ты задница, – он помахал пальцем перед носом старухи. – А не то и Елизар тебе не поможет. Пропустить их.

Кодло Глисты расступилось, старая ведьма, верхом на Тине, двинулась к боковому ответвлению подземной галереи. Достигнув бокового лаза, они стали просачиваться, словно черви в пористом сыре, все глубже и глубже в недра планеты. Им удалось избежать встреч с красными мутантами и другими обитателями более низких пластов. Наконец они добрались до круглого горизонтального ствола, пробитого в скале; в его конце брезжил слабый свет. Пройдя по стволу, они выползли на каменный карниз, прилепившийся к отвесной скале. Старая ведьма слезла с Тины и подошла к краю уступа.

Внизу расстилалась долина, и за нею тянулась горная цепь. На одной из дальних вершин лежало озеро, и с него низвергался водопад, превращаясь в бурную реку, убегающую в необозримую даль. На ее берегах раскинулся город. С правой руки блестело море, и над ним горело мутное косматое солнце. От реки по направлению к морю тянулся канал – но воды в нём не было, и он был прорыт лишь на одну треть длины. С высоты каменного уступа было видно, как на канале, словно муравьи, копошатся чьи-то фигурки.

Ведьма повернулась к Тине:

– Ты свободна.

Госпожа Кривогорбатова подождала, пока Тина скроется в норе. Затем она поставила волшебную амфору на край уступа, взмахнула руками и превратилась в чёрный трепещущий круг, на котором хищно змеился тонкий рисунок. Круг взмыл над карнизом, его края вытянулись, словно руки, подхватили волшебную амфору и заскользили над долиной – за реку, к горному хребту.

Продолжение 28 Город великанов

Нити любви

Окончив рассказ, Конфета начал задавать вопросы. А вопросов накопилось великое множество, и комиссар старался не упустить возможности собрать побольше информации.

Прежде всего, как он попал в этот мир? Ведь он лез по лестнице, сам не зная куда!

– Позволь не согласиться с этим, – возразил ему мастер Тэн. – У тебя была цель. Тебя вело к ней твое сердце. Ты хотел помочь маленькой девочке – и потому ты здесь.

– Где это – здесь?

– На планете Тэц, в созвездии Медузы. Как и твоя Земля, она является одним из вариантов или, если хочешь, отражением некой основы.

Конфеткин искривил губы и сосредоточенно нахмурил лоб:

– Какой основы?

Хозяин дома развел руки так, словно он держал в своих ладонях невидимый шар:

– Видишь ли, есть некий прообраз мира, созданный Творцом. Это – сердцевина всего сущего. От нее отпочковалось несколько ветвей, на которых и произросли все остальные миры. Все они вышли из одной и той же точки. И в каждом присутствует некая сердцевина, некое священное ядро первозданного мира, не тронутое временем и неподвластное никаким искажениям. Без этого вечного, священного ядра все остальные миры уже давно бы развалились. Это – основа. Понятно?

– Но почему же, – с некоторым недоумением сдвинул плечами комиссар, – все эти миры пошли такими различными путями?

– Погоди, – мастер Тэн приподнял руку. – Не спеши. Это – особая тема. Сейчас я даю лишь упрощенную схему, некий предварительный набросок. Все эти понятия полны таких тайн, что их невозможно раскрыть в краткой беседе… Так вот, наши миры являются всевозможными вариантами развития этого первозданного мира. И, поскольку все они развились из единого семени, то все они подчинены одним и тем же законам. Идея ясна?

– Ну… В общих чертах…

– И Человек носит в себе все эти миры.

Конфета округлил глаза:

– Как – все миры? И где же это он их носит?

– В сердце.

По тому, каким тоном были произнесены эти слова, комиссар заключил, что в них сокрыт какой-то очень важный смысл. Мастер Тэн стал объяснять:

– У каждого человека, как и у всякой планеты, есть некое ядро, в котором теплится неугасимый свет. Он сокрыт за сокровенной дверью, связующей его с Творцом мира. За этой дверью обитает его дух, который и является источником самой жизни. Однако у многих людей эта обитель жизни окутана столь черным и вязким облаком зла и лжи, что сквозь неё свет почти не пробивается. У некоторых облака эти стали похожи на окостеневшую корку, или на грубый нарост. У таких людей сердца как бы каменеют, становятся тяжелыми, злобными и угрюмыми. Они не могут видеть истин в небесном свете, ибо сидят в кромешной тьме, хотя и почитают, в своей гордыне, себя мудрее всех остальных. Такие люди подобны слепым змеям…

– Как госпожа Кривогорбатова?

– Точно! Каково сердце – таков и человек. Запомни это. Все помышления человека, все его идеи зарождаются у него в сердце. На все, на все смотри сердечными очами!

На ветвях плодовых деревьев защебетали птички. Дул легкий ветерок, и Конфеткин видел, как цветы на тонких стебельках согласно кивают ему своими прекрасными головками, совсем как живые.

– Итак, всякий человек связан невидимыми нитями с множеством миров, – наставлял мастер Тэн. – Добрый человек находится в связи со светлыми силами, а злой – с темными. У некоторых связь с высшими мирами прервана, и они способны взирать лишь вниз, на свою грязь. Такое положение вещей мы наблюдаем повсеместно – как тут, в созвездии Медузы, так и в твоем мире. Законы Творца, на которых зиждется все сущее, универсальны. И, тем не менее, сами его миры полны неповторимых вариаций. Их можно сравнить с разнообразными картинам художника, нарисованных с помощью одних и тех же красок.

Комиссар помотал головой.

– Что-то неясно? – спросил мастер Тэн, глядя на своего гостя умными ласковыми глазами.

– Трудно сказать так слету… – Конфеткин ощупал пальцами пустоту, словно в ней был заключен некий предмет. – Этот мир… Он так изменчив, так текуч и многолик… Мне кажется, я оказался в некой волшебной сказке. Но разве может такое быть? Как может живой человек оказаться в сказке, сочиненной кем-то незнаемым? И если Господь сотворил весь этот фантастический мир, то знает ли он, что произойдет со мной в следующий миг?

На это мастер Тэн ответил:

– Истина открывается не сразу. И лишь тем, кто упорно ищет ее. Тебе предстоит пройти трудный путь, прежде чем ты сможешь получить ответы на свои вопросы.

Комиссар вскинул на Учителя золотистые брови:

– Хорошо! Но объясните мне, хотя бы, как я попал сюда? Откуда взялась эта звёздная лестница?

Мудрый наставник, с невольной улыбкой на устах, залюбовался сидящим перед ним рыцарем.

Как он, однако, чист, светел и юн! Какая жажда познания истины горит в этом ясном блистающем взоре!

Он отверз уста для ответа:

– Если говорить кратко, не вдаваясь в детали, то дело обстоит так. Внутри каждого человека существуют некие переключатели, или регистры – назови их, как хочешь. Так вот, когда ты поднялся с кровати, а затем вышел на крышу своего дома, нужный регистр был уже переключен. Ты вошел в сферу нашего мира, нашего неба и наших звезд! До него невозможно долететь с твоей планеты и на космическом корабле. Но путями духа попасть возможно!

– И кто же переключил во мне этот регистр?

– Ты сам… С помощью друзей твоего сердца.

– Я знаю их?

– По крайней мере, одного из них ты видишь сейчас перед собой.

Комиссар смущенно потупился:

– А есть и другие?

– Да. И их очень много. Они не раз помогали тебе в трудных случаях, оставаясь незримыми.

– Кто же они?

– Такие же странники, как и ты… Ведь все мы странники на дорогах Вселенной.

– Странно всё это, – сказал Конфеткин.

– Что именно?

– То, что я не могу увидеть своих друзей.

– А разве Оленька или ее отец сейчас тебя видят? А ведь ты их друг. И ты трудишься ради них, не так ли?

– М-мм… Пожалуй…

– Каждый идет своим путем, – сказал мастер Тэн. – Но наступит час, и вы встретитесь.

– Где?

– Неважно где. Неважно, на какой планете. Важно, что между вами существует незримая связь. Вы находитесь в одной сфере Любви. Эта сфера не имеет границ, и она проходит через наши сердца. Миры наши разнообразны, и различные сферы любви охватывают лишь круг родственных душ. Вот где тайна! Вот загадка! На этой-то тайне и зиждется все мироздание.

Мастер Тэн сложил перед собой на столе руки рамочкой, и погрузился в молчание. Его лучистый взгляд проникал в нечто невидимое, непостижимое.

Но вот он поднял руку и произнес:

– Смотри… сейчас мы сидим с тобой за этим столом и ведем мирную беседу. Ты видишь это заходящее солнце, – учитель простер руку к синим небесам, – эти холмы, эти цветы. Ведь так?

– Ну, так, – согласно кивнул комиссар.

– Ты слышишь мой голос, ты осязаешь этот стол, скамью и все остальное? И у тебя не закрадывается никаких сомнений в реальности происходящего?

– Нет.

– Ведь это же не сон, не сказка, верно? Если хочешь, встань и пощупай меня.

Конфеткин сдвинул плечами:

– Зачем это?

– Чтобы убедиться в том, что никаких иллюзий нет. Что это – не подмена. Все – по-настоящему, без обмана.

– Так я и без того вижу, что все по-настоящему, – усмехнулся Конфета. – Ведь вы ж – не приведение, не призрак. А уж госпожа Кривогорбатова с её казематами, точно мне не приснились!

– Вот как? А если я скажу тебе, что сейчас, в этот самый момент, ты мирно спишь в своей кровати у себя дома?

– Ага! – лицо комиссара расплылось в широкой мальчишеской улыбке. – Я сплю. И вижу цветные сны!

– Не сны, – сказал учитель. – Это – реальность. Просто твой дух пребывает в ином, как у вас принято говорить, измерении. В настоящий момент ты находишься сразу в двух пластах бытия. И здесь, и там… Но там ты лишь слабый отблеск того, что является твоей сутью.

– И в чём же моя суть?

– А разве ты сам не видишь этого? Ты – рыцарь. Защитник всех слабых и униженных. На золотой тропе проявилась твоя сокровенная сущность.

– Так вот, значит, оно что!? – промолвил Конфеткин, с задумчивым видом потирая переносицу. – А я-то думаю, откуда на мне эти доспехи, и этот меч…

– Это – достояние твоего духа. Сейчас твой образ соответствует твоему существу.

– Выходит, на этой тропе через реку каждый принимает свой истинный облик? И эти жнецы, и музыкант в дубовой роще, и все жители вашей деревни в точности такие, кем они являются на самом деле?

– Истинно так. В наших краях образ человека таков, каковы его качества. Прикинуться кем-то другим здесь невозможно. И если каким-то чудом тут объявился бы некий злодей – все сразу же ясно увидели бы это по его облику.

– Расскажите-ка мне еще что-нибудь о вашей планете? – попросил комиссар. – Какова она? Чем отличается от нашей Земли?

Учитель задержал на своем госте светлый дружелюбный взгляд. То, что он намеревался сообщить ему, должно было прозвучать как некая выдумка…

– В наших городах (как, впрочем, и в ваших) Творцом засеяны все вместе – и люди добрые, и злые, – сказал мастер Тэн. – Но у вас после смерти каждый человек уходит туда, где при жизни лежало его сердце. У нас же смерти вовсе нет.

– То-есть, как это, «нет?» – опешил Конфеткин.

– А так, – мастер Тэн развел руки. – Нетушки! Смерть – это неестественное состояние для живых созданий. И она присутствует далеко не во всех мирах.

– Значит, у вас тут не умирают?

– В вашем, в земном смысле слова – нет. Когда человек достигает определенной фазы своего бытия, он просто уходит в иные края, преображаясь в пути. Добрый человек идет через Великую реку по тропе, сотканной из золотого эфира (и ты уже прошел этот путь). Или прилетает в нашу обитель на воздушной ладье, или спускается с облаков на оранжевых нитях… Путей много.

– А злой человек?

– Те, кто творил зло, уезжают на поселения в Железном Змие.

– А что это такое – Железный Змий?

– Ну, это как бы аналог вашего поезда.

– И куда же он везет своих пассажиров?

– В края, соответствующие творимому ими злу. Одни поселяются в болотистых местностях, насыщенных ядовитыми испарениями. Другие рыскают, подобно диким зверям, в глухих лесных чащобах. Иные обитают в глубоких провалах, расселинах и оврагах, наполненных смрадными нечистотами. Почти под каждым пригорком, под каждой кочкой или камнем там найдется лазейка, уводящая в подземные катакомбы, пещеры и норы – подальше от света, который становится для этих существ невыносим. Встречаются в этих областях и полуразрушенные хижины, находящиеся в мерзостном запустении. Злословие, драки, кражи и истязания более слабых – вот чем наполнена жизнь этих жалких уродцев. Правят ими всевозможные чародеи, завистники и перевертыши… Человеку с благородным сердцем невыносимо оставаться там и на минуту! И никто из нас не отправится в эти погибельные места без особой на то нужды.

Комиссар вскинул на мастера Тэна свои рыжеватые брови:

– И, тем не менее, мне предстоит сделать это, не так ли? Ведь Оленькин медвежонок спрятан именно там? А то, что показала мне госпожа Кривогорбатова – пустая приманка?

– Твоя проницательность делает тебе честь, – ответил мастер Тэн. – Да, медвежонок находится в стране Тьмы. Но если ты чувствуешь, что не готов к грядущим испытаниям – скажи об этом сразу.

– Ну, уж нет, – с решительным видом возразил комиссар. – Я взялся за это дело! И я обязан довести его до конца!

Мастер Тэн помолчал, как бы взвешивая слова светлого рыцаря. Затем сказал:

– Тогда слушай внимательно. Ты отправишься в Страну Тьмы завтра с зарей. Я дам тебе в провожатые Лолиту. Без проводника дорогу тебе не найти. Лолита доведет тебя до границы Долины Видений. А дальше пойдешь один.

На лицо учителя как будто набежала легкая облачная тень:

– Не скрою: это – очень опасное дело. В стране Мрака легко угодить в ловушку, расставленную слугами тьмы. Поэтому ты должен хорошенько уяснить, в чем твоя сила.

– И в чем же она?

– В том, что ты – Воин Света! Семя могучего, древнего народа. Ты всегда должен помнить об этом, где бы ты ни был. Иначе станешь, подобен сухой ветке, отломанной от великого древа Жизни. И в какие бы глубокие провалы тьмы ты не угодил – не забывай об этом никогда.

Конфеткин призадумался над словами учителя.

Когда-то – неизвестно, когда – он уже слышал нечто подобное… Где это было? В какие времена, в каком царстве-государстве?

Смутное, неуловимое чувство утраченной прародины шевельнулось в нем. Оно являлось к нему и раньше – в неясных снах, в туманных мальчишеских грезах, когда Конфеткин ощущал себя светлым воином великого народа. Чувство это пробуждалось в его душе при чтении старинных былин и русских народных сказок… И вот теперь он как бы попал в некий пласт бытия, в точности соответствующий его душевному строю. И хотя раньше он и не подозревал о существовании этого удивительного мира – здесь, тем не менее, все было своим, узнаваемым, родным.

– Взгляни на себя! – зазвенел властный голос мастера Тэна.

Учитель провел рукой в воздухе, очерчивая ладонью овальный полукруг, и перед сидящим на скамье комиссаром возникло большое зеркало. В нем он увидел могучего воина в золотистых доспехах, стоящего во весь рост.

Густые каштановые волосы роскошными волнами ниспадали на его богатырские плечи из-под остроконечного шлема, какие носили в глубокой древности русские витязи. Прекрасное лицо дышало непоколебимой энергией и мужеством. Оно было полно невинного детского очарования и прямодушия. Огромные лучистые глаза сверкали подобно огненным звездам.

При виде этого былинного героя у Конфеткина стиснулось сердце от умиления и восторга. Какое неземное благородство! Какая притягательная сила духа оживляла эти девственно-чистые черты лица! и… и он с величайшим изумлением узнал в этом могучем воине самого себя!

– Вот таким я увидел тебя на крыше твоего дома, – торжественно-набатным голосом произнес учитель. – Я видел твои колебания, я чувствовал твой страх перед неизвестностью и головокружительной высотой. Но ты преодолел его! Неужто теперь ты склонишь голову перед змеей Кривогорбатовой и ее злобной ратью, и станешь их покорным холуем?

– Ну, нет! – с жаром откликнулся Конфеткин. – Не бывать этому никогда!

– Помни же о данном тобою обете. Помни о том, кто есть ты, и кто есть они. Будь непреклонен в борьбе. Знай, что для Кривогорбатовой и ее бесов нет большей радости, чем завербовать светлого воина в свои ряды; они обязательно попытаются тебя совратить. Не позволяй им сделать это!

Слова мастера Тэна падали в душу Конфеткина, подобно неким божественным зернам. В свое время они дадут свои всходы. Настанет час, когда со всех сторон его окутает тьма, но эти вещие слова, непостижимым для него образом, будут светить, в его душе, подобно некой неугасимой лампаде.

Учитель взмахнул рукой – и зеркало исчезло.

– Выходит, вы с самого начала знали обо мне?!

– Иначе я не был бы мастером.

– Мастером чего?

– Узнаешь… В свое время.

Ладно, потом разберемся, решил комиссар. Он спросил:

– Но почему я оказался в застенках у этой злобной змеи? Отчего не попал прямиком к вам? Ведь наши души… родственны, не так ли?

Произнося эти слова, он запнулся и покраснел – это уже походило на признание в любви! Мастер Тэн отлично подметил смущение рыцаря, но виду не подал.

– Так угодно было проведению. Оно показало тебе лица твоих врагов. И испытало твое сердце перед грядущей битвой.

Они помолчали, размышляя каждый о чем-то своем, заповедном…

– Видишь ли, силы тьмы постоянно дышат лютой злобой ко всему доброму и прекрасному. Они плетут козни всем добрым людям, и когда ты, несмотря на все их происки, все же начал свой путь в небеса – они попытались сбросить тебя вниз. Увидев, что это не удалось, они повисли на тебе стопудовыми гирями…

– А вы протянули мне руку помощи, не так ли?

Догадка эта мелькнула у комиссара, еще когда он, здороваясь с мастером Тэном, увидел знак солнца на его руке.

Учитель ответил с веселой смешинкой в очах:

– Да уж больно эти чертяки на тебя насели!

– Но почему же я не увидел их?

– Потому что ты – ещё пока не мастер.

– А вас?

– Ну… Мне не хотелось проявляться раньше срока.

– Но руку-то я вашу видел?

– А как же иначе ты смог бы протянуть мне свою?

– Да, – задумчиво молвил комиссар. – Выходит, вы можете летать по воздуху, становиться невидимым, прозревать иные миры… И даже не знаю, что еще? И как это у вас все получается?

– Не в этом суть, – сказал учитель.

– А в чем?

– В твоем сердце. Летать по воздуху, становиться невидимыми могут и слуги тьмы. Но если нет любви в твоем сердце – все это пустое.

Продолжение 12 Дети мастера Тэна

Небесный город

По мосту цокали копыта. Комиссар приподнялся на локте и увидел, что мимо него проезжает карета, запряженная тройкой гнедых лошадей. Ее сопровождал казачий эскорт. Рослые воины сидели на холеных конях – двое спереди, и двое позади кареты. На боках у них болтались сабли, а за спинами висели винтовки с примкнутыми штыками. На козлах восседал кучер в овчинном тулупе. Кортеж поравнялся с комиссаром, и в окне кареты проплыл профиль старой важной дамы с вздернутым носом, затененный вуалеткой.

В облике дамы, скрытом вуалью, проглядывало нечто надменное, хищное, злое, и от неё в сердце Конфеты вдруг дохнуло ледяным холодком.

Преодолевая вялость, он поднялся на ноги. Карета удалялась. Над мостом всплывало бледное белое солнце. Сквозь дымку облаков сеялся холодный утренний свет. Воздух был туманным, теплым – в пальто становилось уже и жарковато.

Конфеткин провел рукой по чугунным перилам… Лестницы, по которой он совершил свое восхождение на небеса, уже не было. Внизу плескалась река, и Конфета был готов поклясться бородой Карабаса Барабаса, что уже бывал на этом мосту много раз. В дни своего детства он каждым летом бегал по нему купаться на ковш. Правда, в те времена на проезжей части лежал асфальт, а не брусчатка, да и решетка, набранная из стальных квадратных прутьев, имела совсем иной вид…

Он перегнулся через ограждения и посмотрел вниз. Бетонные быки, на которых покоился мост, оставались все теми же, что раньше…

Он выпрямился, пожал плечами, и двинулся по тротуару за удалившейся каретой.

У него не оставалось сомнений, что он шагает по мосту, соединяющему старую часть города с островом. Мост поменял свое убранство. Он оделся в старинные мостовые и изящные ограды, но, тем не менее, это был всё тот же мост.

На середине моста Конфета остановился.

Под ним извивалась знакомая река. На ее левом берегу лежало небольшое озерцо, соединенное с руслом кривым узким рукавом. За протокой виднелись огороды.

Сколько раз в дни своего босоногого детства он переплывал с дружками через этот ручеек и делал налеты на огурцы и помидоры, росшие на огородах? А иной раз они заплывали на самую середину речки и таскали с проплывавших мимо барж большущие полосатые арбузы.

А вон и лодочный причал! Только теперь на нем вместо дюралевых плоскодонок чернеют стародавние шлюпки и баркасы. А вдали, в том месте, где река вливается в залив, стоит у пристани красивый парусный фрегат!

Туман стал редеть, серебристое солнце всплывало всё выше.

Конфеткин спустился с моста и оказался на площади. На ней он не увидел ни троллейбусных остановок, ни магазинов и кафе. Повсюду сновал мастеровой люд в одеждах давно минувшей эпохи, во многих местах стояли наковальни, тут и там звенели молотами кузнецы.

Он миновал «Кузни» и двинулся дорогой, ведущей к его дому. Улица уходила в гору и была намного шире, чем он ожидал. До дома, где он жил еще до переезда в новый микрорайон, было рукой подать.

Комиссар свернул на улицу Качельную, и впервые усомнился в реальности происходящего.

Ведь раньше на Качельной теснились неказистые домишки, с маленькими двориками за черными дощатыми заборами. Теперь же перед ним лежал широкий проспект в канве многоэтажных зданий, и их красивые старинные фасады тянулись вдаль ровными параллельными линиями. По проспекту расхаживал городовой в шинели до пят, с саблей на боку; впереди поспешно шагал по своим делам юноша в студенческой куртке…

Дойдя до конца квартала, Конфеткин вознамерился свернуть в свой переулок, извилисто сбегающий в кривую улицу с глубокой балкой, и… остановился, как громом пораженный.

Переулка не было!

На его месте пролегал широченный бульвар. Он поднимался по отлогому склону холма, и на его вершине стояла белокаменная церковь. Утреннее солнце разбрызгивало свои лучи на золотистые купола с крестами, и небеса над ними казались наполненными невидимой жизнью.

Зазвенели колокола, и сердце Конфеткина омылось чистой трепетной волной. На душе стало светло и празднично. Он почувствовал невероятный прилив добрых нежных сил. Ему захотелось сейчас же пойти в эту обитель Бога и внимать под ее высокими сводами чистому звону колоколов и благочинному пению певчих.

Так почему же он не повернул к храму, а прошел мимо него? Осознавал ли он уже тогда, что его миссия в другом? Что он должен спуститься в самые потаенные провалы мрака? И там, в этих цитаделях зла, насилия и лжи вступить в борьбу с исчадиями богоборческих сил?

Как бы то ни было, он прошел мимо храма на холме и, пройдя еще немного по бульвару, остановился у здания, похожего на казино или отель. На крыльце, у двустворчатых дверей с черными узкими стёклами, стоял элегантный господин в цилиндре и визитке. Его лицо показалось Конфете как бы вырезанным из куска темного дерева. В руках, обтянутых белыми перчатками, щеголь держал трость с золотым набалдашником.

Едва коснувшись взглядом незнакомца, комиссар понял, что тот ходит кривыми дорожками зла. Не был ли этот франт налетчиком, бандитом с большой дороги? И не стоял ли он тут вместо, так сказать, вывески для простаков, кричащей всему миру о некой респектабельности зла?

Комиссар взошел на крылечко, отворил двери с узкими черными стеклами и попал в просторный зал.

Два официанта, в малиновых рубахах на выпуск, лавировали между столиками клиентов. Конфеткин поискал взглядом свободное место и, не найдя такового, подсел к человеку, читавшему газету. Почти сразу возле комиссара возник официант с полотенцем на левой руке. Он почтительно склонил голову с прилизанными волосами, разделенными надвое ровным пробором:

– Чего изволите?

– Стакан клюквенного соку.

– Не держим-с.

– Тогда чай.

– С баранками-с?

Конфеткин на секунду задумался.

– Давайте.

– Сей момент-с!

Человек напротив высунул из-за газеты нос и метнул на Конфеткина острый проницательный взгляд. Конфеткин заметил, что лицо у него было хитрое, плутоватое, и ему показалось, что он прикрывается газетой, как ширмой.

Принесли чай с баранками.

Конфеткин перелил его из чашки в блюдечко, подул, чтобы остудить, и стал чаевничать. Баранки были свежими и вкусными.

Незнакомец по-прежнему таился за газетой.

Отрывая взгляд от блюдечка, комиссар всякий раз видел одну и ту же картину. Разворот газеты, напечатанный стародавним шрифтом. Грубые пальцы незнакомца с траурной каймой грязи под ногтями, сжимающие ее за края; несвежие манжеты, торчащие из коротких обшлагов пиджака…

Наконец незнакомец сделал вид, что отвлекся от чтения, небрежно бросил газету на стол и фамильярно хохотнул, приглашая Конфеткина к диалогу:

– Ну и дела-с! Совсем свет свихнулся! Уже и не поймешь, в каком мире мы живем! Вот, извольте-ка почитать, что здесь пишут-с!

Комиссар потянулся было к газете, но вдруг заприметил в глазах незнакомца какое-то напряженное напряжение.

– Берите, берите! – воскликнул тот, уловив колебания комиссара. – Не стесняйтесь! Тут есть одна весьма занимательная статейка о княгине Кривогорбатовой!

– Благодарю покорно, – вежливым тоном ответствовал комиссар. – Чуть-чуть попозже. А то ведь так и чай остынет-с.

Он поднес блюдечко к губам и стал потягивать чай, продолжая изучать своего собеседника.

На нем был грубошерстный поношенный пиджак цвета спелого абрикоса со светлыми крапинками, под которым виднелась измятая рубаха в желтый горошек со стоячим, облегающим горло, узким воротничком. Лицо – лоснящееся, открытое и насмешливое. Конфеткин тут же решил, что на ногах у него непременно должны быть сапоги, сбитые в щегольскую гармошку на голенищах. И что он непременно курит какие-нибудь особенно вонючие папиросы.

К какому сословию мог принадлежать этот тип? Из учебников по истории комиссар знал, что когда-то подобных людей называли разночинцами. В их среде бывало немало неудачников с непомерными амбициями. В Бога они не верили, авторитетов не признавали и были отпетыми материалистами. Многих из них отчисляли из учебных заведений за неуспеваемость, и тогда они становились пламенными революционерами. Подобные нигилисты любили ниспровергать все на свете, поскольку созидать не хотели, да и не умели.

Между тем человек в абрикосовом пиджаке вынул из кармана портсигар и, достав папиросу, принялся разминать табак толстыми пальцами:

– А вы, простите, по какой части будете? – как бы между прочим, осведомился он.

И, чиркнув спичкой, закурил. Над столиком поплыли клубы вонючего дыма. И тут кто-то как бы шепнул комиссару на ухо: «среди подобных фруктов нередко встречались и провокаторы…»

Подув на чай в блюдечке, Конфеткин ответил:

– Гимназист.

– Прекрасно! – возбужденно воскликнул его визави. – Великолепно! Надежда отечества! Наша прогрессивная молодежь! Разрешите пожать вашу руку!

Он радостно захихикал и полез к комиссару со своим рукопожатием, подмигивая с видом заговорщика.

Не успел Конфеткин и рта открыть для ответа, как его визави вскинул руку ладонью вперед и перешел на таинственный шепот:

– Т-сс! Молчите! Здесь полно чужих ушей! Сатрапы самодержавия рыщут повсюду!

Его глаза воровато забегали по залу. Он подсунул газету поближе к Конфеткину:

– Вот, почитайте-ка, о чем тут пишут! Наши рабочие истощены, они голодают, живут в антисанитарных условиях, а в это самое время госпожа Кривогорбатова дает бал в своем особняке на триста персон! Ну-с, что вы на это скажете, молодой человек?

В этот момент на улице ухнул взрыв, и в зале задребезжали стекла. Все замерли в немом напряжении. Человек в абрикосовом пиджаке нервно заерзал на стуле.

Дверь распахнулась, и в помещение вторглись два жандарма в голубых мундирах. Сосед Конфеты сделал им едва заметный знак.

– Всем оставаться на местах, – распорядился пожилой служака.

Его молоденький напарник устремился к столику Конфеткина. У него было совершенно мальчишеское лицо. Глаза горели, как у охотника, преследующего крупного зверя.

Где-то за спиной комиссара раздался тонкий взвинченный голосок:

– А что случилось, позвольте узнать?

– Покушение на государя! – сказал тот из жандармов, что был постарше. – В зале находится сообщник бандитов.

Вокруг загалдели, как в потревоженном улье.

Долговязый субъект в пенсне, сидящий неподалеку от Конфеткина, сказал, обращаясь к своей пышнотелой даме:

– Безобразие! Эти хамы положительно распустились!

При этом он бросил выразительный взгляд на Конфеткина. Затем снял пенсне и стал протирать стекло носовым платком.

– Ах, и не говорите, Иван Силантьич, – томно вздохнула дама. – Эти ужасные якобинцы повсюду! Вообразите, вчера я нашла томик Вольтера под подушкой у моего Андре!

Она тоже с подозрением покосилась на Конфеткина.

– Соблюдайте спокойствие, господа! – призвал к порядку пожилой жандарм.

Его молоденький напарник уже стоял у столика комиссара. Человек в абрикосовом пиджаке указал глазами на газету. Мальчишка в форме приподнял ее двумя пальчиками и брезгливо скривил нос:

– Чья это пакость?

– Его, – провокатор кивнул на Конфеткина.

– Он здесь! – крикнул мальчишка.

Неспешно приблизился старый служака. У него было широкое флегматичное лицо. Под синей фуражкой серебрились бакенбарды.

– Ну, что еще тут?

– Запрещенная литература!

– Давай-ка ее сюда, – служака взял газету у напарника и принялся просматривать ее.

– Ого! – сказал он. – «Пламя!» Я вижу, на этот раз нам в сети попался крупный карась.

Он передал газету мальчишке.

– Какой карась? Какой карась? – потрясая газетой, воскликнул молоденький жандарм. – Это же щука! Акула!

Дверь отворилось, вошел франт в цилиндре. В глубоком молчании он приблизился к жандармам.

– Ну-с? – приятным мелодичным голосом осведомился франт. – Что-нибудь есть?

Мальчишка взял под козырек, вытянувшись в струнку. Узенькие щеточки его усов возбужденно дрожали на тонкой губе.

– Осмелюсь доложить, задержан еще один революционер! При нем обнаружена запрещенная литература!

Он протянул газету щеголю.

– Так, так, – сказал тот, лениво просматривая газету. – «Из искры возгорится пламя?!» Что ж, прекрасно! На этот раз вы славно поработали, ребятки.

Мальчишка не отказал себе в удовольствии лихо щелкнуть каблуками:

– Рады стараться!

Ему бы в куклы играть, невольно подумал Конфеткин.

– А что делать с этим? – справился старый служака.

Франт небрежно махнул тростью с золотым набалдашником:

– В шестое отделение его.

– Вставай, голубчик, – сказал жандарм с седыми бакенбардами. – И протяни-ка мне свои руки.

Комиссар молча встал из-за стола и вытянул перед собой ладони. При этом он старался не смотреть на провокатора. На его запястьях защелкнулись наручники.

Служака беззлобно хлопнул Конфеткина плечу:

– Пошли, коли попался…

Продолжение 7 Госпожа Кривогорбатова

След Буратино

Выйдя из коморки Джузеппе, комиссар направился к папе Карло, но того дома не оказалось, и он решил зайти к нему в другой раз. Сейчас же самым разумным было возвратиться во Дворец Правосудия. Возможно, там его уже ждала какая-то информация о Буратино.

Однако не успел комиссар выйти на развилку улицы, как подвергся неожиданному нападению. Из-под черного камня выползла змея и стремительно набросилась на него. Конфеткин проявил отменную реакцию: он молниеносно выхватил из кармана плаща волшебную дудочку и заиграл на ней веселую мелодию.

Змея запрыгнула на камень, начала выгибаться, раздуваясь и тяжело дыша, пока не превратилась в омерзительную старуху.

– Пощади, комиссар! – закричала старуха, отплясывая на камне. – Сжалься надо мной! Ох! Ох! Мочи нету! Сейчас сердце лопнет! Молю тебя, прекрати!

Комиссар отнял волшебную дудочку от губ и погрозил ведьме пальцем. Обессиленная старуха сникла, обернулась змеей и уползла в свою нору.

Итак, на этот раз орудием злых демонов тьмы выступила змея, принявшая обличье злобной старухи. Как и при расследовании почти любого дела, бесы снова не давали Конфеткину покоя. Теперь они уже не отступятся от него, и будут вредить до самого конца следствия. Тем паче, что ареной битвы сил света и тьмы являлся невинный ребенок. Но комиссар знал также и то, что, несмотря на все злые чары, сумеет одолеть их препоны, так как правда была на его стороне.

Через пятнадцать минут скорой ходьбы Конфеткин был уже во Дворце Правосудия. Едва он поднялся к себе в кабинет, как затрещал телефон. Комиссар поднял трубку, даже не сняв плаща.

– Алло, шеф! – раздался возбужденный голос Сластены. – Мы напали на след!

Конфеткин слегка отодвинул трубку от уха. Ему показалось, что он ощущает у своей щеки жаркое дыхание инспектора.

– Где ты находишься? – спросил комиссар.

– У театра кукол синьора Карабаса Барабаса! Я звоню вам из телефона-автомата, шеф! Это тут рядом, на углу. Мы раскопали важного свидетеля! Как и всегда, вы оказались правы: Буратино не смог равнодушно пройти мимо театра кукол. Он свернул туда по пути в школу, продал одному мальчишке свой букварь за четыре сольдо, купил билет и пошел на представление. Затем его видели на сцене. Во время интермедии «33 пощечины» он выскочил на подмостки и стал танцевать с актерами стильный танец «Птичка-полька». Но тут появился директор театра, синьор Карабас Барабас и уволок Буратино за кулисы, после чего представление возобновилось! Да, вот еще что, шеф! Во время спектакля Буратино сидел в первом ряду!

Он умолк, давая время Конфеткину осмыслить информацию. Но, впрочем, ненадолго:

– Какие будут указания, комиссар? Доставить к вам мальчишку, купившего букварь у Буратино?

– Не стоит.

– А что с ним делать?

– Отпусти его.

– А вы подъедете, шеф?

Конфеткин пожевал губами:

– Ммм… Пока не знаю.

– А что делать нам?

– Пока оставайтесь на месте… Впрочем…

У комиссара мелькнула одна мысль.

– Жди меня у кукольного театра, а Бублик пусть возвращается сюда. Передай-ка ему трубку.

Через секунду возле уха комиссара раздался сухой надтреснутый голос второго инспектора:

– Я на проводе, шеф.

– Вот что, сынок, давай-ка, двигай сюда. Поглядишь тут картотеке, есть ли у нас что-нибудь на кота Базилио и лису Алису. К моему приходу постарайся разузнать о них всю подноготную.

– Будет сделано, шеф.

Комиссар положил трубку и спустился в вестибюль. На этот раз он решил воспользоваться своим служебным самокатом. По дороге он подумал о том, что следовало бы еще разок зайти к старому шарманщику и осмотреться на месте. Предметы обихода, обстановка, вся атмосфера жилища, могли сказать очень много о его хозяине и натолкнуть на какую-нибудь дельную мысль.

Подъехав к театру кукол, Конфеткин поставил свой старенький, видавший виды самокат у тротуара, и к нему тут же устремился нервный худощавый человек в куртке стального цвета. На голове у него была спортивная вязаная шапочка, а на ногах – грязные кеды.

– Мы рады приветствовать вас на нашей платной автостоянке! – хищно осклабился человек в кедах.

– Какой такой платной автостоянке? – проворчал комиссар.

Он огляделся по сторонам, но ничего, кроме кривой улицы, усеянной рытвинами и колдобинами, не увидел. Неподалеку, посреди дороги, зиял водопроводный колодец без крышки люка. Из колодца торчала корявая палка с грязной тряпкой.

– Здесь платная автостоянка, сэр! – возвысил голос сборщик платежей. – Извольте заплатить два сольдо!

Комиссар усмехнулся:

– Но что-то я не вижу здесь никакой автостоянки.

– Да вот же она, – и человек в кедах указал отогнутым пальцем себе за спину. – Видите знак?

Конфеткин посмотрел в указанном направлении. Действительно, там стоял знак: серый круг, на котором была изображена рука с протянутой ладонью. В нее падали монеты.

«Что-то тут не так, – подумал Конфеткин. – Надо бы разобраться с этим типом».

Он пошарил рукой в кармане.

– А на что идут деньги от сборов?

Сборщик налогов с готовностью пояснил:

– На ремонт дороги.

Комиссар вынул из кармана свой жетон и показал его человеку в кедах:

– Комиссар Конфеткин из криминальной полиции. Покажите-ка мне вашу лицензию, дружище.

Лицо сборщика податей вытянулось.

– Одну минутку, я сейчас вернусь, – заюлил он. – Кажется, меня зовет директор…

Он затрусил прочь от Конфеткина. Комиссар с озорным блеском в глазах наблюдал, как аферист поспешно нырнул в ближайший переулок. Оставив самокат у обочины, Конфеткин двинулся к разноцветному шатру театра. Инспектор Сластена уже поджидал его у входа.

– Пойдем-ка со мной, старина.

Они вошли в шатер через служебный ход.

За кулисами стоял невообразимый гам, повсюду сновали куклы: собака с черными бусинками глаз, леший, ведьма, дикие гуси, фокусник в высоком колпаке со звездами, король и королева…

– Уважаемый, не подскажете ли, как пройти к директору театра? – обратился Конфеткин к проходившему мимо королю.

Король величественно приосанился, скрестил руки на груди и открыл рот для королевского ответа, но тут в разговор вклинилась королева:

– Карабас Барабас-то? Идемте, я вас проведу.

Король так и остался стоять с открытым ртом.

Его царственная супруга подвела комиссара к кабинету директора, и Конфеткин постучал в дверь.

Продолжение 10 Синьор Карабас Барабас

История с элементами мистики

Текст рассказа

1

Дом № 17 по улице Солнечной похож на раскрытую книгу, в корешке которой находится серая металлическая дверь. 

Около трех часов пополудни из этой двери вышел пожилой человек в очках с тонкой золотистой оправой – Иван Иванович Елагин собственной персоной.

Фигура у него была поджарая, а лицо как у пустынника на древних фресках, проводящего жизнь в посте и молитвенных бдениях – с подковообразным подбородком и высоким лбом мыслителя, увенчанным пространной плешью.

Был солнечный день бабьего лета, и он вышел из своей кельи на седьмом этаже в белой сорочке с короткими рукавами, сандалиях и широких старомодных брюках, подтянутых кожаным ремешком. В руке у него была потертая дерматиновая сумка.

На лавочке у подъезда сидели две «кумушки» – Ольга Викторовна Караваева и Антонина Гавриловна Гопак. Елагин поздоровался с ними и потопал своей дорогой. Ольга Викторовна посмотрела ему вслед и, качнув сухонькой головой, вздохнула:

– О-хо-хо… Совсем мужик подался.

– Да, – протянула Антонина Гавриловна. – Просто смотреть на него жалко. Такой бравый был, а после смерти жены…

Елагин не расслышал этих слов, но он угадал, что женщины судачат о нем. Минут через десять он был уже в Гранде.

В небольшом зале расхаживал охранник в униформе с округлым брюшком и бдительным оком следил за тем, чтобы покупатели не сперли чего-нибудь с лотков. Иван Иванович взял порожнюю тележку и двинулся к стеллажам с продуктами. Он неспешно передвигался вдоль полок, наполняя тележку провизией. Затем проследовал к кассе, рассчитался за покупки, переложил их в потертую сумку, вышел из магазина, обогнул ограждения перед тротуаром и поднялся по сбегающей вниз улице к пешеходному переходу.

В небе плыли пушистые облака, светило ясное ласковое солнышко, и листья на деревьях горели золотом и багрянцем. Машины лились сплошным потоком – одни с холма, а другие им навстречу, отравляя воздух выхлопными газами. Выбрав момент, Иван Иванович пересек улицу тяжелой походкой, дошел до бордюра, и тут сердце его защемило, а на глаза навернулись слезы.

Для того чтобы ступить на тротуар с правого края зебры, ногу следовало поднять довольно высоко, но к корабельной площади бордюр шел под уклон, и тут его высота уменьшалась. По этой причине его жена, когда она еще могла ходить, всегда тянула его влево. А он, по укоренившейся привычке, забирал в правую сторону – потому что так идти было короче, и она, молча, влекла его за собой, ибо уже утратила дар речи. И тогда он следовал за ней, и поднимался на тротуар, и она протягивала ему свои худые дряблые руки, и он вытягивал ее наверх. А потом вел к стоящей неподалеку скамеечке, чтобы она могла отдышаться и передохнуть перед тем, как они продолжат свой путь.

И всё это так живо припомнилось ему сейчас…

Вот и та скамеечка на железном каркасе с прогнившими рейками, на которой они сиживали когда-то – а сейчас её уже нет…  

Он проходил мимо автозаправки, погруженный в свои невеселые думы, когда возле него притормозила золотистая Хонда. Распахнулась дверца, и из машины выглянула его кума, Вика.

– Привет, – сказала она ему и улыбнулась.

Несмотря на то, что ей уже скоро должно было стукнуть пятьдесят лет, она еще сохраняла женскую привлекательность. Похоже, недавняя смерть мужа так и не выбила её из седла.

– Привет, – сказал он.

– Из магазина?

– Ну.

– Подвезти?

– Не стоит. Погодка стоит отличная, пройдусь пешком.

Они поговорили о том, о сем, и она поехала на заправку. Он не знал ещё, что видит её в последний раз, и что жить ей осталось не более двенадцати часов.

2

Виктория Сасс проживала в переулке Клубничном, за высоким кирпичным забором, от ворот которого, по новехонькой коричневой плитке, шел подъезд к гаражу в глубине двора. На фасаде одноэтажного дома под каштановой черепицей торчал глазок камеры наружного наблюдения, а на воротах красовалась табличка, извещавшая о том, что объект находится под охраной.

После работы Виктория обычно просматривала видеозапись с камеры наблюдения: не терлись ли в её отсутствие возле дома какие-нибудь подозрительные типы? Ибо типов, готовых позариться на чужое, в последнее время расплодилось немало.

Вечером, накануне трагедии, ей позвонила старушка-мать, Валентина Федоровна Колбасова, справилась у дочери, как идут её дела и пообещала прийти завтра часам к десяти – присмотреть за домом в ее отсутствие. Утром, в начале восьмого, набрала её номер – чтобы еще разок напомнить дочери, что придет непременно. Но, если положить руку на сердце, ей просто хотелось услышать ее голос.   

Однако Вика трубку не подняла.

Что же случилось? Возможно, она еще спала?

Но Валентина Федоровна прекрасно знала утренний распорядок дочери: подъем в семь часов, затем утренние процедуры, зарядка, легкий завтрак, почистила перышки – и в половине девятого уже за рулем своего авто.

Колбасова выждала минут десять и позвонила снова. Ответа не последовало. Возможно, Вика находилась в ванной? Или вышла во двор? Но когда и её третий звонок оказался безрезультатным – мать ощутила беспокойство.

Ведь выйти из дома дочь не могла: на работу ей к девяти часам, рано было еще. Возможно, что-то с телефоном? Она перезвонила ей на сотовый телефон, однако услышала лишь длинные гудки.

Минут десять или пятнадцать Колбасова пыталась дозвониться до дочери, и на сердце её становилось всё тяжелей: что-то случилось!

Она попыталась отогнать от себя дурные предчувствия: мол, всё это её глупые выдумки. Мало ли по какой причине Вика не берёт трубку?  Но материнское сердце настойчиво било тревогу.

Она оделась и, не позавтракав даже, вышла из дому. Ноги сами принесли её в тихий переулок, где проживала Вика. Вот и её дом.

Сейчас, сейчас она войдёт в него, и увидит свою девочку. И она представила себе, как Вика выйдет ей навстречу, и как улыбнется ей, удивленная её ранним приходом, и как станет отчитывать её за нелепые материнские фантазии…

Валентина Федоровна вставила ключ в замок калитки, однако же, к её удивлению, калитка оказалось не запертой. Она ступила во двор. Собака не выбежала ей навстречу, она отметила это, но не придала значения. Дверь в дом была распахнута настежь.

Почему?

Недоумевая, она поднялась на крылечко и вошла в дом.

Внутри царил беспорядок. Ей бросилось в глаза, что плазменного телевизора на тумбочке нет, ящики серванта выдвинуты, в них явно кто-то рылся, со стеклянных полок исчез хрусталь. На полу валялась пустая бутылка из-под коньяка.

Она заглянула в другие комнаты. Вики не было и там, и повсюду царил ужасный беспорядок.

Что же случилось с дочерью?

Она вышла во двор и подошла к гаражу: гаражные ворота оказались запертыми. Затем зашла за боковую стену гаража, где был разбит цветник на небольшом клочке земли и… увидела ее.

Дочь лежала в луже крови, на цементированной дорожке между цветником и гаражом. На ней был стеганый светло-малиновый халат, одна тапочка держалась на ноге, другая валялись поодаль. На лбу запеклась кровь, а на груди и животе расплылись багровые пятна от колотых ран.

Как она не рухнула в обморок, и что пережила в эти мгновения – одному Богу известно…

В восемь часов двадцать семь минут в дежурной части милиции раздался звонок, и женский голос сообщил, что убита её дочь. Звонившая женщина сообщила адрес, назвала свою фамилию. Прибыла оперативная группа. Осмотрела тело. На цветочной клумбе был найден окровавленный кухонный нож. Немного поодаль валялась швабра, и на её перекладине было обнаружено пятно крови. Пока криминалисты снимали отпечатки пальцев в доме и на возможных орудиях убийства, а также фотографировали мертвое тело и проводили иные следственные мероприятия, приехала следователь: Ильина Ольга Романовна. Это была женщина бальзаковского возраста, с очень хорошей фигурой, одетая в темно-зеленый брючный костюм. У нее было открытое приятное лицо, и от нее исходил тонкий запах парфюма и волнующих женственных флюидов. Встретишь такую женщину на улице – и никогда не подумаешь, что она может работать в милиции.

Ольга Романовна ознакомилась с оперативной обстановкой. Уже прибывший к этому времени врач сообщил ей, что смерть наступила в результате проникающих колотых ран в промежутке от двенадцати часов ночи и до половины второго (точнее он скажет позднее). Выслушав его, Ильина предложила Валентине Федоровне войти в дом, и они уединились на кухне.

Мать убитой женщины сидела за овальным стеклянным столом. Голова у нее плавала, как в тумане и, казалось, она не понимала даже, где находится и что происходит вокруг. Ольга Романовна мягко опустила ладонь на её руку и сочувственно сказала:

    – Я понимаю, у Вас горе. Но мы должны найти тех, кто это сделал. Вы можете отвечать на мои вопросы?

Колбасова сглотнула слюну и кивнула.

– Хорошо. Тогда скажите, каким образом вы обнаружили тело дочери?

– Утром я позвонила ей, – было видно, что слова женщине даются с трудом. –  Но она не отвечала на мои звонки, и я заволновалась.

– И пришли узнать, в чем дело?

– Да.

– У Вас были причины для беспокойства? Ей кто-нибудь угрожал?

– Нет.

– Возможно, её что-то тревожило?

– Нет.

– Вы уверенны в этом?

– Да. Вика никогда ничего от меня не скрывала. Она всегда рассказывала мне обо всем!

При этих словах Колбасова не удержалась и зарыдала. Она уронила голову на руки, скрестив их на столе. Худенькие плечи ее вздрагивали, и редкие седые волосики шевелились за её головой.

Ильина терпеливо ожидала, пока она выплачется. Она не в первый раз видела человеческое горе, но привыкнуть к нему так и не могла.

Ольга Романовна опустила руку на её судорожно вздрагивающие плечи и сказала:

– Успокойтесь, Валентина Федоровна.

Колбасова подняла голову, утерла ладошкой глаза.

– Да, да. Простите…

– Мы можем продолжать?

Колбасова кивнула.

– Итак, вы открыли калитку. Она была заперта?

– Нет, – промолвила старушка. – Я хотела открыть её ключом, но она оказалась уже открытой.

– А дверь в дом?

– Распахнута настежь.

– Были ключи от калитки и дома у кого-нибудь, кроме вас и дочери?

– Нет. Только у меня, и у Вики.

– Припомните. Возможно, вы, или же ваша дочь, давали их кому-нибудь?

– Ну, да… Викочка давала их одной женщине.

– Зачем?

– Ну, понимаете, – пояснила Колбасова, – мой зять перенес два инсульта и лежал, как колода. И за ним требовался постоянный уход. А Викуся бросать работу не хотела, ей надо было как-то дотянуть до пенсии. Вы понимаете? Ведь сейчас работу потерять легко, а найти новую – не так-то просто. Особенно в ее возрасте.

– И эта женщина присматривала за её мужем?

– Да. Но неделю назад Толик умер, Вика похоронила его, а ключи забрала назад. С тех пор я ежедневно приходила к ней, чтоб поддержать её и присмотреть за домом.

– А фамилию этой женщины вы знаете?

– Да. Это Соскина.

– Где она живет?

– Улица Солнечная, 17. На седьмом этаже. Номер квартиры я не помню, но там её все знают.

– Кем работала ваша дочь?

– Главным бухгалтером.

– Где?

– В морском порту.

Ольга Романовна прикрыла веки, стараясь не выдать охватившего её волнения. Теперь дело открывалась перед ней в совсем ином свете. От коллег из управления по борьбе с экономическими преступлениями и коррупцией она знала, что в морском порту проворачиваются махинации на очень крупные суммы. Ребята из УБЭП давно удили рыбу в этом мутном пруду и кое-каких судаков уже держали на крючке. Однако подсекать их было не велено: бандиты, жулики и генералы – все переплелись в одном клубке.

Не связано ли убийство Виктории Сасс с аферами в морском порту? Ведь все платежные документы шли через главбуха. Возможно, она знала нечто такое, что представляло для кого-то опасность? И её решили убрать? А дело обставить так, как будто бы это – банальное ограбление?

Но если это так… если это игры портовой мафии – а, скорее всего, так оно и было – то, какие ходы ей, Ольге Романовне Ильиной, теперь следует предпринять? Тут главное – не ошибиться. Раскрыв это преступление, она окажется на коне. Да только от него веяло чертовски сильным жаром. Смертельным жаром… Как бы не обжечься. Один неверный шаг, и…

– А эта Соскина, о которой вы говорили… – мягко произнесла Ильина. – Наверное, Ваша дочь хорошо знала её, если доверяла ей ключи?

– А! Галка Пьяные Трусы! – по лицу Колбасовой скользнула брезгливая гримаса, и она пренебрежительно махнула сухонькой ладошкой. – Это та ещё сука, прости Господи. Клейма на ней ставить негде. Сколько раз я говорила: Викочка, доченька, послушай меня, дуру старую! Гони ты из дому эту тварь подзаборную. Смотри, подведет она тебя под монастырь. Так это всё Толька, зять мой, настаивал: мол, она моя родственница! Пусть ухаживает за мной!

– А она родственница вашего зятя?

– Какая там родственница! – Старушка плеснула рукой. – Седьмая вода на киселе. Бывшая полюбовница она его, шлюха из шлюх – вот какая она родственница! – Колбасова взглянула на Ильину так, как будто бы собиралась открыть ей великую тайну: – Смотрите! – она подняла палец. – У зятя был дядька. Этот дядька ушел из своей семьи и женился на Шурке Соскиной. А у этой Шурки была дочь Галка, нагулянная ею, невесть от кого. Вот какая она родичка.

– А кем работал зять?

– Да никем. На шее у Вики сидел, Альфонс.

– А раньше?

– Фотографировал на свадьбах. И уж больно падок был до всяких молоденьких курочек. А Галка в то время начинающей шлюхой была. Вот он и начал фотографировать ее голой, во всяких позах. А потом продавал снимки разным типам из-под полы. Я как-то нашла в комоде несколько таких фотографий… Это ж такой срам, такой срам, прости Господи! – Валентина Федоровна перекрестилась. – Век прожила – а такой мерзости не видывала.

– И больше к вам в дом никто не приходил?

– Ну, еще Элеонора заскакивала иной раз вместе с этой сукой, чтобы помочь ей прибраться.

– А это кто?

– Дочка ее. Тоже профура конченная, как и её мамаша.

Ольга Романовна потерла пальцем лоб.

– Скажите, Валентина Федоровна, а дети у вашей дочери есть?

– Нет. Не дал Бог ей деточек.

– А другие родственники, кроме вас?

– Никакого. Одна она у меня была.

Ильина нахмурилась:

– Ладно, давайте посмотрим, какие вещи пропали.

Они поднялись из-за стола. Валентина Федоровна ходила по дому, перечисляла пропавшее имущество, а Ильина записывала в блокнот: «Хрустальная посуда, столовое серебро, плазменный телевизор, ноутбук, ковер, дубленка…»

– А из ювелирных украшений ничего не взято?

– Золотые сережки. Виточка никогда не снимала их с себя.

– Опишите, как они выглядели.

– Ну, такие висюльки, с изумрудными камешками. Очень красивые. А под ними идет ажурный бриллиантовый полумесяц. Я подарила их ей на свадьбу.

– А другие ценности, деньги – все на месте?

– Все ценное Вика хранила в сейфе. А в серванте у нее лежали только небольшие суммы на текущие расходы, но теперь там ничего нет.

– А где сейф?

Он был сокрыт за репродукцией с картины Айвазовского, изображавшей сцену морской баталии.

– Вы знаете шифр кода?

– Нет.

– Ничего, – сказала Ильина, – наши специалисты разберутся…

Она попросила одного из криминалистов принести нож, найденный в цветнике.

– Узнаете этот нож?

Колбасова посмотрела на окровавленный нож с широким длинным лезвием и деревянной ручкой. Он был упакован в целлофановый пакет.

– Да, – выдавила она из себя. – Это нож Вики. Она работала им на кухне.

Ильина дала знак, и вещдок унесли.

Дело казалось крайне запутанным. Если это были грабители – то почему они действовали так глупо: убили хозяйку, даже не попытавшись выяснить у неё, где хранятся деньги? И почему убийство произошло в глубине двора, за гаражом? Что побудило хозяйку выйти ночью на дорожку у цветочной клумбы, прихватив с собой кухонный нож? Вопросы, вопросы…

– Собака во дворе есть?

– Да. Барсик. Но он куда-то исчез. Я как вошла во двор, так и ждала, что он навстречу мне кинется. Но его не было.

– Вас это не удивило?

– Я не подумала об этом. Решила, что он, наверное, где-то на улице загулял.

Возможно, как раз лай Барсика и привлек внимание Виктории Сасс? И она, вооружившись кухонным ножом, вышла во двор и столкнулась там с неизвестными?

Но если это люди из портовой мафии – а Ильина склонялась именно к этой версии – то зачем было наносить женщине столько ножевых ран, каждая из которых была смертельна? При этом и на дверцах серванта, и на бутылке из-под коньяка «Наполеон», которая валялась на полу, и в других местах были оставлены многочисленные отпечатки пальцев. Преступники не стерли их даже с орудий убийств – кухонного ножа и швабры. Всё это выглядело так нелепо, как будто тут орудовали какие-то зеленые сосунки.

Она зацепилась было за эту мысль, но тут же отогнала ее: нет, нет, это маловероятно. Скорее всего, тут – разборки олигархов. Кому-то надо было вывести из игры главбуха, её деньги – это для них пустяки. А весь этот хаос – просто прикрытие, ширма. Надо копать в морском порту!

Тем временем, оперативники обошли соседей, но их опрос оказался пустой тратой времени – никто ничего не видел и не слышал. Ольга Романовна изъяла видеозапись из камеры наблюдения и, покончив с формальностями, уехала в контору.

Она поручила двум сотрудникам прочесать ломбарды и комиссионки – не всплывут ли где-нибудь сережки убитой?

Конечно, она не рассчитывала на успех. Для тех, кто убил Викторию Сасс, было бы сущим безумием продавать сережки, снятые с еще не остывшего трупа. Но – чем черт не шутит?

Записи видеонаблюдения тоже результата не принесли. Их попросту не оказалось. Случайность?

К одиннадцати часам ее вызвали на летучку к начальнику. К этому времени ей уже стало известно, что преступников было трое – их отпечатков не было разве что на потолке. Но в картотеке эти пальчики не значились.

Снова тупик.

Её ребятам удалось открыть сейф. В нём оказались документы на дом, паспорт убитой, свидетельство о смерти мужа. Отдельно лежали 22 тысячи долларов, 4 тысяч евро и 9 тысяч гривен. Бижутерия, лежавшая в позолоченной шкатулочке отдельно, скорее всего, не имела большой цены. Так что и здесь зацепок не было. 

Ильина доложилась начальнику по этому делу. Он спросил, что она намерена предпринять, и она ответила, что, прежде всего, хотела бы пошевелить палкой в морском порту – возможно, там всплывёт что-то интересное. Затем повстречаться с Соскиной и прояснить ситуацию с ключами.

Начальник линию её расследования одобрил, но предупредил:

– Только смотри там, поаккуратнее шевели. А то ведь можно и без палки, и без головы остаться.

Она возвратилась в свой кабинет.

Последние слова шеф произнес как будто в шутку – но в них чувствовалось предостережение: не разевай варежку, гляди, куда ступаешь!

И все-таки, Ольга Романовна решила начать с порта.

Она уже собралась выходить из кабинета, когда зазвонил её мобильный телефон. На связи был Паша, один из двух сотрудников, посланных ею на поиски сережек убитой.

– Есть! – услышала она его взволнованный голос. – Записывайте, Ольга Романовна! Негода Геннадий Яковлевич, 2000 года рождения от рождества Христова, проживает по переулку Овражному, дом №23. Час назад, или около того, принес в ломбард по улице Кутузова сережки. Золотые висюльки. Очень красивые изумруды. Под ними – филигранные полумесяцы. Все сходится, это они.

Неужели удача? И все оказалось так просто? Ей даже не верилось в такой легкий успех.

Она села за компьютер и подключилась к базе данных тех, кто уже попадал им на заметку. Ввела в строку поиска фамилию Негода, и выпало сразу четыре человека. Все они прописаны по адресу: Овражная, №23.

Негода Яков Кузьмич, 1964 года рождения, профессиональный вор-карманник, имеет три судимости, в настоящее время отбывает наказание в лагерях общего режима. Фотография не очень хорошего качества: тощий тип с темным костлявым лицом, лоб узкий, короткие щетинистые волосы, мертвящие угольки глаз…

Негода Ирина Игнатьевна, 1972 года рождения, его законная супруга. Одна судимость. Пырнула ножом собутыльника в пьяной драке. Три года условно – принимая во внимание тот смягчающий её деяние факт, что на момент поножовщины она являлась матерью двух малолетних детей. Ее фотография была немного лучше: огненно-рыжая баба с круглым лицом, усеянным крапинками.  Взгляд тяжелый, угрюмый. Расплывшиеся бедра. Талии, в обычном понимании этого слова, нет.

Отпрыски этой четы.

Негода Геннадий Яковлевич, принесший в ломбард золотые сережки. Имел несколько приводов в милицию за хулиганство и кражу металлолома. Состоит на учете в детской комнате милиции. Достиг совершеннолетия три недели назад, и теперь уже может отвечать за свои деяния по полной программе. Фигура – как и у отца: тощая, поджарая. От матери унаследовал рыжие волосы и веснушки на туго обтянутом кожей костлявом лице. Взгляд хищный, недобрый – молодой волчонок!

Потап Негода, 14 лет. Несмотря на столь юный возраст, уже сподобился сомнительной чести попасть в их картотеку: шарил в чужих дворах и огородах, орудовал на чердаках, воровал телефонные кабели. Одним словом, приобретал навыки, проходил курс молодого бойца. Внешне почти не отличим от брата. 

Через три четверти часа к переулку Овражному подкатил милицейский уазик, и из него вышла оперативная группа – машину оставили за углом, дабы не спугнуть «клиентов». Однако, как выяснилась вскоре, проехать к дому Негоды на автомобиле они все равно бы не смогли: метров через пятьдесят переулок начинал круто сбегать с холма узкой извилистой тропой. С обеих сторон возвышались гнилые покосившиеся заборы, над головами нависали ветви акаций и абрикос, а с левой руки петляла вонючая канава, прорытая помоями и дождевой водой. Идти по этой козьей стежке можно было лишь гуськом, подобно футболистам, выходящим на поле.

Нечетные дома шли по левой стороне переулка, но таблички с номерами вывешивать тут принято не было. И все-таки, оперативники сумели вычислить нужный им дом.

Это была старая покосившаяся мазанка – из тех, что воспевал в своих творениях Тарас Григорьевич Шевченко. Хатка сидела в яме, край её с течением времени обсыпался, и забор, соответственно этому, переносился все дальше на тропу, пока не вылез на её середину. Сооружен он был из разносортных кусков шифера, и это вносило свежую струю в угрюмый пейзаж. С противоположной стороны стояла облезлая хибара с заколоченными окнами, так что в этом месте следовало протискиваться бочком. За шиферным забором теснина обрывалась, и с правой руки взору открывался лысый бугорок, на котором был разбросан всяческий хлам, и росла чахлая травка – когда-то на этом месте стоял дом. А как раз против бугра, между забором из шифера и следующей хатой, словно в бильярдной лузе или же мышиной норе, схоронилась покосившаяся калитка, как бы раненная в левый бок. Из-за забора доносилась брань, уснащенная самой отборной матерщиной. И именно это обстоятельство и убедило сыщиков в том, что они вышли на искомый объект.

Бойцы проверили оружие. Осторожно просочились во двор через кособокую калитку и увидели перед собой открытую настежь дверь в убогую хату. Однако пьяные голоса доносились из сарайчика в глубине двора. Старший команды дал знак – и двое оперативников устремились в открытую дверь, а остальные двинулись к сараю.

Там пировало трое подростков. Они и глазом и не успели мигнуть, как оказались лежащими на полу лицами вниз. Все трое были пьяны в дымину. Двое из них – рыжеволосые братья Негоды, тут и к бабке ходить не надо. Третий – белобрысый шкет какой-то. Ему бы соску еще сосать, а не водку пить…

На следующий день Ольга Романовна докладывала на летучке по делу об убийстве Виктории Сасс.

– Снятые с ушей убитой золотые сережки были сданы в ломбард Негодой Геннадием Яковлевичем, 2000 года рождения, проживающим по адресу переулок Овражный, дом № 23. По указанному адресу обнаружены вещи с квартиры убитой: плазменный телевизор, ноутбук, посуда из хрусталя, женская дубленка и прочее. Отпечатки пальцев на ноже принадлежат Геннадию Негоде, а на швабре – его четырнадцатилетнему брату Потапу. Задержан и третий член банды, такой себе Пушин Тарас Григорьевич, о тринадцати с половиной лет от роду. Его отпечатки пальцев присутствуют на бутылке из-под коньяка «Наполеон», дверцах комода, а также рассеяны по всему дому – как и братьев Негоды. На момент задержания троица находилась в состоянии сильного алкогольного опьянения. На допросах они показали, что проникли во двор Виктории Сасс с целью хищения металлолома. Залаявшую на них собачку огрели камнем и выгнали со двора. На шум вышла хозяйка с ножом в руке и стала на них кричать. Они забежали за гараж, и она последовала за ними. Тогда четырнадцатилетний Потап, в целях самозащиты, как он пояснил, схватил швабру, которая стояла у стены гаража, и ударил ею по голове хозяйку дома. А его старший брат вырвал у женщины кухонный нож и нанес ей пять смертельных ран – тоже, по его словам, в целях самозащиты. После этого троица вошла в дом, распила бутылку коньяка «Наполеон», найденную ими в серванте, забрала плазму, ноутбук, дубленку и скрылась с места преступления. Ночью, в сарайчике у Негоды, пили самогон, отмечая успех своего предприятия. Под утро вспомнили о золотых сережках. Вернулись назад и сняли их с ушей убитой. Заодно прихватили ковер и ещё кое-какие вещички. Золотые сережки Геннадий Негода снес в ломбард, купил водки, сигарет, закуску, после чего троица продолжила банкет. До суда малолетки выпущены на подписку о невыезде, а Геннадий Негода взят под стражу.

Начальник отдела, тихонько постукивая пальцами по столу, задумчиво произнёс:

– Так, говоришь… портовая мафия к этому делу непричастна?

– Никак нет, Владимир Сергеевич. Теперь остается только прояснить эпизод с ключами от дома Виктории Сасс. Наши эксперты установили, что это – дубликат. И сделан он с тех ключей, которые, во время болезни её мужа, находились у Соскиной. Как они попали в руки к этим отморозкам – пока неясно.

– А они что пояснили?

– Двое молчат. А старший Негода, утверждает, что случайно нашёл их у калитки убитой. 

– Врет?

– Конечно. Этот тип якшался с дочерью Соскиной, а также водил дружбу с её сыном. К тому же Элен, так зовут эту девицу, бывала с матерью в доме убитой, и вполне могла быть наводчицей.

Начальник почесал затылок и изрёк:

– Хорошо. Работай.

Криминальная обстановка в их районе была отнюдь не радужной.

На днях были амнистированы толпы уголовников, дабы под эту сурдинку выпустить из тюрьмы бабу-ягу с оранжевой косой, и теперь они терроризировали население. На руках у гопников гуляло множество неучтенного огнестрельного оружия, а лучшие кадры были либо изгнаны из рядов милиции после фашистского путча кастрюлеголовых, либо уволились сами, глядя на весь этот кавардак. Герои майдана совсем охренели от безнаказанности.  Его самого, того и гляди, обольют зеленкой и бросят в мусорный бак…

Владимир Сергеевич поднял палец и дал последнее ценное указание:

– Но не затягивай. Нам некогда топтаться на месте. Сегодня утром трое в масках ограбили гражданку Елизарову. И, представь себе – в том же переулке, что и Викторию Сасс. Возьмешь это дело себе. Тем более, что и местность тебе уже знакома.

3

Об убийстве Виктории Сасс Елагин узнал на следующий день. Он проходил мимо скамейки, на которой сидели две кумушки: Караваева и Гопак.

– Иван Иванович, – окликнула его Гопак, – а ты слыхал, что Вику убили?

– Какую Вику?

– Да куму же твою!

Он с утра ходил в приват банк, где получал пенсию, потом делал некоторые покупки, и поэтому сия весть еще не долетела до него.

– Да, ну! – удивился Елагин. – Я же её только вчера видел.

– А сегодня ночью её убили.

– И кто же?

– Генка Негода со своим братком. И еще один шкет какой-то. А ключи они взяли у Соскиных.

– Точно?

– А то! Ведь Галка ухаживала за мужем Вики, и ключи у неё были. А Элеонора путалась с Генкой, и он её обрюхатил… Значит, она их ему и дала.

Логика у Караваевой была железной.

– К ним и милиция уже заявилась, – со злорадным торжеством присовокупила Антонина Гавриловна Гопак. – Сейчас за жабры возьмут!

В течении пяти минут, Елагин получил от этих Пинкертонов в юбках самые наивернейшие сведения:

1. Убийцы пытались изнасиловать Викторию, но она их узнала, и они прикончили её, заметая следы.
2. Из сейфа убитой было похищено сто тысяч американских долларов, шестьдесят тысяч евро, два килограмма золота в слитках, полкило ювелирных изделий и множество ценных бумаг, включая акции Газпрома. И это, кроме плазменного телевизора, ноутбука и всего прочего.
3. В доле с преступниками находились Соскины. Они-то и передали ключи от дома бандитам, а те сделали с них дубликаты.

Выслушав эти новости, Елагин вошёл в подъезд и лифтом поднялся на свой этаж. Пинкертоны не соврали: у двери Соскиных действительно топтались представители правоохранительных органов.  

– Вы не знаете, Соскина дома? – спросила у Ивана Ивановича статная дама в строгом, бутылочного цвета костюме.

– Понятия не имею, – ответил Иван Иванович. ­­– Я только что пришел, как видите.

Он вынул из кармана ключ и начал вставлять его в замочную скважину. Дама приблизилась к нему, и он почувствовал её благоухание: от нее исходил нежный запах духов и дурманящих женских флюидов. Она спросила его тоном, располагающим к полной и безусловной откровенности:

– А как бы вы могли охарактеризовать вашу соседку?

Он сдвинул плечами.

– Никак.

– А все-таки? – она улыбнулась ему – мягко и доверительно, как это делала его покойная бабушка, угощая конфеткой.

– Видите ли, – сказал Елагин, – мы живем с ней на одной площадке, но тесных отношений не поддерживаем. Так что ничем помочь вам, увы, не могу.

Она отошла от него, нахмурив брови. Милиционерам надоело звонить, и они принялись барабанить в дверь:

– Откройте, милиция!

На пороге появилась Соскина – в мятом халате и с растрепанными волосами. Елагин открыл дверь и вошел в свою квартиру.

Он сбросил с себя пропотевшую одежду и принял душ. Потом надел майку и шорты – день был теплый, и он не стал одевать сорочку. Выпил чашечку кофе со сливками – эта была уже вторая за сегодняшний день, и подумал о том, что с этой пагубной привычкой пора кончать – решительно и беспощадно. Затем вышел на балкон.

Во дворе ребятня гоняла мяч, и он стал наблюдать за их игрою.

Он и сам любил играть в футбол, и иной раз, проходя мимо мальчишек, его так и подмывало тряхнуть стариной и показать этим недорослям, как следует финтить и наносить прицельные удары. Но он тут же одергивал себя, вспоминая о своем почтенном возрасте.  

Мысли его вернулись к Соскиной.

Как бы он мог её охарактеризовать? Он заявил этой милицейской даме, что никак – но это было неправдой. Уж кому-кому, как не ему, было знать своих милых соседей!

Покойный муж Соскиной работал телевизионным мастером – пока не спился окончательно и его не выперли с работы. Жену он колотил нещадно, как врага народа – и кулаками, и ногами, вообще всем, чем только подвернётся под руку – но на ней всё заживало, как на собаке. При этом он крыл ее таким матом, что мухи дохли от конфуза.

Жизнь в их квартире оживлялась под вечер – как в лучших домах Лондона и Парижа. Галина Соскина, как правило, к этому времени уже напивалась в вдребезги, а её дочь, если бывала дома, врубала магнитофон на всю катушку и из него гремела дикая попса. 

Был ли у них квартире притон?

Во всяком случае, вонь из нее шла специфическая, и какие-то упыри уголовной наружности то и дело шныряли в эту клоаку, воровато озираясь по сторонам. Выходили они оттуда со стеклянными глазами, и двигались очень осторожно – как космонавты в открытом космосе. 

Толян корчил из себя пахана.

Тело его было покрыто татуировками, говорил он, держа пальцы веером и выталкивая слова через нос, как это принято у блатных. Нередко в их квартире вспыхивали пьяные дебоши, и тогда соседи вызывали по телефону милицию.

Однажды Толян даже участвовал в перестрелке – как в самом настоящем гангстерском кинофильме – и был ранен пулей в ногу.

В тот день Елагин вышел на лестничную площадку и увидел кровавый след, ведший в открытую дверь соседа. Он пошел по следу. В прихожей лежал Толян без признаков жизни. На нем были серые мятые штаны и задрипанная рубаха. Одна нога – в сандалии, другая – босая, очень грязная, и чуть выше ступни виднелось пулевое отверстие, и из которого лилась кровь. В соседней комнате орал телевизор.

Елагин склонился над соседом и потряс его за плечо. Тот замычал, не открывая глаз, и стало ясно, что он жив. Елагин заглянул в комнату с орущим телевизором. Галка Пьяные Трусы лежала на топчане уже «готовая» – как и обычно в это время суток. Он попытался разбудить её, но безуспешно. Тогда он выключил телевизор, вернулся в прихожую, перетянул ногу раненому под коленом какой-то тряпицей и вызвал по телефону скорую помощь.

Нельзя сказать, чтобы она приехала слишком уж быстро. А когда все же приехала – врач задумчиво посмотрел на Толяна, важно покачал головой и сказал, брезгливо морща нос:

– Так он же пьяный.

– И что же из этого вытекает? – поинтересовался Елагин.

– Пусть проспится. А как протрезвеет – приходит в поликлинику.

– А если он истечет кровью?

– Ну, до утра, я думаю, доживет.

– Как Ваша фамилия?

– Зачем?

– На всякий случай. Если он умрет от потери крови – вы ответите за это, – пояснил Елагин. – Хотя у вас все вызовы фиксируются, не так ли? Так что узнать вашу фамилию не составит особого труда.

– И что же вы, прикажете тащить мне его на горбу? – возразил врач.  – Носилки в лифт не войдут.

– Я могу помочь вам, – сказал Елагин. – А если боитесь руки замарать – позовите шофера.

На второй день, к вечеру, Иван Иванович зашел к Соскиным справиться о здоровье Толяна. Тот сидел на табурете с перебинтованной ногой и пил пиво. Вид у него был – как у мумии, восставшей из погребальных пелен. Время от времени Толян как-то странно передергивал костлявыми плечами и смахивал с тощего тела нечто, видимое лишь ему одному. По его темному выпуклому лбу струился пот, и мутные глаза невидящие смотрели в одну точку.

– Ну, как нога, казак? – спросил его Елагин намеренно бодрым тоном. 

– Нормально, – хрипло булькнул раненый боец. – Через два дня буду танцевать!

– А кого это ты всё время смахиваешь?

– Пауков, – сказал Толян. – Достали уже. 

– А больше тебя ничто не тревожит?

– Да рожи всякие мерещатся, – пожаловался Толян и как-то по-детски улыбнулся. – К себе зовут.

– Куда?

Он ткнул пальцем в пол:

– Туда, куда ж еще.

Через полгода он пал в неравной битве с пауками и Зеленым Змием. Эстафету «славных дел» подхватила Галка Пьяные Трусы.

Выучку она прошла отменную.

За это время у неё развился туберкулез, и лицо почернело, как перепаханное поле. Мутные типы какие-то продолжали нырять в эту клоаку. Иные сожительствовали с ней сколько-то времени, потом исчезали, на смену им являлись другие, и это приводило Елагина в величайшее изумление.

Ведь Галка Пьяные Трусы была явно леди Гамильтон! И как же можно было клюнуть на такую? А вот, поди ж ты, находились-таки добры молодцы на земле Русской! 

Младшая Соскина, Элеонора, достигла половой зрелости и, как поется в одной популярной песенке, залетела. От кого именно – покрыто мраком неизвестности, как пишут во французских романах.

Родилась девочка. И до того она была хороша, так похожа на одного рыжего парнишку, что ей даже было жаль отдавать её в колокольчик. Но суровые будни жизни побудили её пойти на этот шаг.

Ведь жили-то они на гроши: с того, что мамка перепродавала на рынке, да получала по инвалидности. А на эти копейки особо не зашикуешь. И без того пилила ее день и ночь: тунеядка, проститутка, коза драная, когда работать пойдешь?

Юрка Соскин катился по наклонной дорожке. И компашка у него подобралась приблатнённая: известный всем фрукт Тарас Негода и его брательник, Потап. Оба были длинные, тощие, рыжеволосые и конопатые, отличались чрезвычайной тупостью, держались нагло, и ясно читалось на их рыжих лбах, что в скором времени их ждут тюремные университеты.

К семнадцати годам берда у Элеоноры округлились, груди налились, как спелые груши, и у неё начали появляться дорогие наряды, а держаться она стала как-то слишком уж вызывающе. 

Занималась ли она проституцией?

Скорее всего… Ведь на те деньги, что получала её мать, торгуя на базаре помидорами, так не упакуешься…

Взгляд Елагина опустился во двор, и он заметил, как по асфальтированной дорожке топает один из тех типов, что ходили в дружках у Галины Соскиной.

Этого гуся он запомнил хорошо – так колоритна была его фигура – длинная и вялая, как у глисты. Да, к тому же еще, однажды Елагину пришлось однажды с ним стакнуться.

В тот вечер из квартиры Соскиной донеслись истошные крики. Конечно, в том не было никакой новости, но на этот раз Соскина орала так, словно её режут на куски.

Елагин вышел на лестничную площадку и вошёл в незапертую (как и обычно в часы вакханалий) дверь соседки.

Обнажённая дама стояла на четвереньках, уткнувшись носом в грязный кафельный пол кухни. На костлявой корме у неё красовался синяк. В кильватере Соскиной стоял ее новый плейбой: длинный, блеклый и худой, с голым рябым черепом, смахивающим на яйцо индейки. Хилый торс его был обнажен, и яйцевидная голова блаженно и безумно плавала на тонкой шее. Еще не видя Елагина, он поднял палец и, повелительно ткнув им в пол, прохрипел:

– На колени, я сказал, сука!

Он начал расстегивать ширинку.

Иван Иванович приблизился к Казанове и негромко, но очень задушевно спросил:

– Ты что творишь, гад?

Увидев новое действующее лицо, мачо сник и часто замигал очами. Елагин поднял руки и возложил их на его цыплячье горло. Шея оказалась мягкой и податливой. Этот тип стоял перед ним – вялый, как слизняк, – вытянув руки по швам и не делая никаких попыток к сопротивлению. Елагин усилил давление пальцев на его кадыке и увидел, как глаза у мачо начинают вылезать из орбит. Пожалуй, так можно и задушить… Он разжал пальцы.

– Ты чо, в тюрягу захотел? – спросил Елагин. – Так я могу устроить. Сейчас звякну в милицию. Они приеду и оформят. Лет так на десять. Ну, так как, звонить?

– Звони, звони, Иван Иванович! – долетел до него пьяный голос Соскиной.

Она предприняла попытку встать на ноги. Хотя и с трудом, ей это удалось.

– А я напишу заявление, что он хотел меня изнасиловать!  

– Слыхал, что дама говорит? – спросил Елагин. – Заявление она накатает. Свидетель у нее есть. Следы побоев на её попке тоже присутствуют, не так ли? Что еще надо? И загремишь ты, сизый голубь, по полной программе.

– Давай, давай, Иван Иванович! Звони! – подзуживала Соскина. И, уже обращаясь к своему кавалеру, сварливо присовокупила: – Петух ты долбанный! Пи…

Из её рта изверглись потоки грязной матерщины.

– А теперь слушай, что я скажу, – сказал Елагин. – Сейчас ты уйдешь отсюда, и больше никогда здесь не появишься. И если я тебя увижу тут еще хоть раз – заказывай себе гроб с кисточкой. Ты понял?

Казанова кивнул.

– Не слышу!

– Понял, – пролепетал незадачливый Дон Жуан.

– Громче. Повторяй: «я понял!»

– Я понял!

– Так. А теперь – пошёл вон.

Елагин ухватил мачо за ухо и потянул за собой. На лестничной площадке он отпустил его, зашел ему за спину и дал хорошего пинка под зад коленом.

Конечно, некрасиво это получилось. Не по-христиански как-то. Однако же другого разговора эти типы не понимают.

Но через несколько дней этот гусь опять засветился у Соскиной, и она вела себя с ним так, как будто они справляли медовый месяц. Иван Иванович решил больше не вмешиваться в их амурные дела – милые бранятся, только тешатся.

Продолжение 2

1. Миром правит любовь

Солнце неисчерпаемой божественной любви сияет на духовном небосклоне. Для одних лучи этого солнца нестерпимо мучительны, и они бегут от них во тьму. Другие тянутся к свету. Но само по себе солнце светит для всех одинаково. Без Бога, без этого духовного солнца, средоточия всякой Правды, Света и Любви, была бы немыслима никакая жизнь.

Где быть – в лучах Света, Истины и Любви, в лучах самой жизни, или же во мраке лжи и зла, смерти и тления, решает для себя каждый человек самостоятельно.

2. Законы

Как-то один китайский мудрец полетел на планету Марс и там умножил два на два. В итоге у него получилось четыре!

Итак, два умноженное на два, дало в итоге тот же результат на Марсе, что и на Земле. Тот же самое было зафиксировано им и на Луне. Возможно, кто-то с этим и не согласится, и даже придет в негодование, оспаривая этот факт; быть может, этот кто-то найдет такой итог неприемлемым для себя лично и останется при своем особом мнении. Можно даже найти известное число людей, находящихся в полнейшем неведении относительно правил умножения. И что же из этого вытекает? Ровным счетом ничего. Законам это абсолютно все равно. Сколько не умножай 2 на 2, все равно выйдет четыре. Хоть на Марсе, хоть на Земле.

В мире духовном, как и в мире физическом, существуют свои незыблемые законы. И ложь (как дважды два – четыре) соответствует в нем духовной тьме, а истина – добру и свету. И это будет верно в любой точке пространства: зло всегда порождает только зло, и никогда не приносит добрых плодов. Об этих аксиомах можно узнать из Слова Божьего.

Впрочем, о божьих законах можно и не знать. Можно соглашаться с существующим порядком вещей, считая его правильным и разумным – а можно горячо оспаривать, полагая глупым и несправедливым. За всю жизнь свою можно так и не прочесть Евангелия, и напротив, прекрасно знать его, но не верить ни единой его букве. Можно даже выдвигать свои собственные концепции, жить по своему собственному разумению – духовным законам до этого дела нет. Как и в мире физическом, они просто действуют. И без них мир не мог бы существовать.

3. Вектор любви

Как дерево живет соками Земли и светом Солнца, точно так же и человек живет своей любовью. Отнимите у него его любовь, его небеса – и он зачахнет.

Любовь бывает двух родов – бескорыстная, стремящаяся отдавать, и корыстная, стремящаяся отнимать. Первая – невинна и чиста, вторая – эгоистична и лицемерна.

Любовь отдающая – это любовь от Бога. Она мудра, светла и приносит душе несказанную радость и покой. Любовь отнимающая – это любовь к себе. Она безумна по своей сути и приносит душе одни страдания.

Человек таков, какова его доминирующая любовь.

Маленькие дети инстинктивно боятся тьмы, ибо они чувствуют своим невинным сердцем, что за ней стоит грозная, жуткая реальность.

В лучах духовного солнца в человеке раскрываются способности, о которых он ранее и не помышлял. Человек делает сказочный скачок ввысь и рождается новая раса вольных, гармонично развитых людей.

Блудники, корыстолюбцы, пьяницы и маги, наркоманы, колдуны, и прочие безумцы остаются на задворках цивилизации. Они либо полностью вымирают, либо деградируют, превращаясь в стаю обезьян.

4. Воины

Человек приходит в этот мир для борьбы. Иной раз он бывает при этом до того слеп, что даже не видит своих врагов, хотя их – неисчислимые полчища. Эти враги – в нем самом, они гнездятся в его сердце.

Чем выше поднимается человек на духовную высоту – тем зорче он видит своих недругов. И тем непримиримее ведет он с ними бой.

В слове Божьем эти извечные враги рода человеческого названы грехами.

Человек – либо воин Божий, либо раб сатаны.

Тот, кто призван в этот мир быть Божьим воином, не смеет уклоняться от битвы – даже и перед превосходящими силами противника.

Многим, впрочем, кажется, что существует еще и некий третий путь – путь беспристрастного созерцателя бурлящих за порогом его «расширенного» сознания страстей. Этим людям хотелось бы занять некое промежуточное положение и с удобствами (даже, пожалуй, и с неким душевным комфортом) созерцать со стороны битву Добра и зла.

Не стоит обольщаться: битва-то ведется не где-то за соседним холмом, но в сердце каждого человека.

5. О страхе

Почему человек, преимущественно в зрелом возрасте, когда физические силы его уже иссякают, так боится за свое будущее? Отчего он испытывает такой панический страх перед болезнями, безденежьем, одиночеством? Потому, что в нем нет веры в Бога. Безбожник не доверяет словам Господа о том, что нужно, прежде всего, искать царствия Божия, а все остальное приложится и, посмеиваясь, говорит: «На Бога надейся, а сам не плошай».

По тому, с какой силою давит на нас страх перед будущим, мы можем узнать, сколь мало у нас любви и доверия к Богу.

6. Люди из зазеркалья

Зазеркалье – это огромная страна перевернутых с ног на голову идей. Она лежит в дремучей тьме и обнимает собой весь земной глобус, на котором живет человек. Вместе с тем, у нее нет географических координат.

Случается, человек подолгу – и даже до самой могилы живет в этой призрачной стране и совершенно не подозревает, что он – всего лишь пустой бубен.

Границы зазеркалья проходят через сердца людей.

Обитатели Зазеркалья живут в плоскостном двухмерном мире.

Плоскость характеризуется двумя величинами – длиной и шириной. В ней нет ни высоты, ни глубины, и потому она, в строгом смысле слова, существует лишь условно.

Таким образом, жители Зазеркалья тоже величины условные. Они как будто бы и рождаются, пьют, едят, и даже производят на свет божий потомство, а затем умирают… И, в тоже время, их как будто бы и нет вовсе.

Все это весьма прискорбно. Но иначе и быть не может. Поскольку плоскость лишена объема, в ней нельзя ни летать, ни дышать. Остается лишь одна возможность – ползать.

Некоторые обитатели зазеркалья (экстрасенсы, маги, колдуны) обладают, тем не менее, способностью заглянуть сквозь черное стекло в изнанку мира и там находят себе помощников. Помощники эти никогда ничего не делают задаром, и вскоре превращаются во владык. С помощью этих темных сущностей, люди из зазеркалья приобретают даже известную силу.

Мир этих людей, таким образом, выходит за пределы плоскости и приобретает определенную глубину, куда и затягиваются их души.

7. Мир, в котором мы живем

Всегда следует помнить: мир, в котором мы живем, в подавляющем большинстве своем населен сумасшедшими людьми.

Ум сумасшедшего человека отравлен ложью, а сердце – злом. Такие люди не могут видеть истин в их духовном свете.

Вот верные признаки сумасшедшего:

Умалишенный всегда винит во всех своих бедах других людей, охотно критикует правительство, начальство и свое окружение.

Он способен дать вам совет практически, на какую угодно тему, поскольку искренне убежден, что ему лучше всех известно, как следует вести любое дело.

Безумец всегда ставит телегу впереди лошади. Так, например, он утверждает, что материя – первична, а сознание – вторично. Что сначала следует поднять экономику страны, а уже затем думать о медицине, образовании и здравоохранении.

Сумасшедший всегда склонен к простым и радикальным средствам – например, взять, да и расстрелять известное число коррумпированных чиновников, чтобы другим неповадно было. 

8. Орбиты

Человек внутренний, или духовный, живет в человеке внешнем, материальном. В нем есть некий регистр, способный переключать внешнее на духовное и наоборот. Здесь происходит нечто подобное движению элементарных частиц на своих орбитах. По достижению определенной критической массы эти неделимые единицы исчезают с одних орбит и переходят на другие. Но – не уничтожаются. Более того, приобретают иные свойства. Точно также в какой-то момент может исчезнуть внешний человек и проявиться внутренний. Впрочем, некоторые духовидцы могли пребывать сразу на двух орбитах. Иными словами, находясь на орбитах духовных, они не покидали и физического тела.

9. О сердце

Сердце человеческое – это светильник, который освещает наше тело и разум. Однако светильник этот зачастую окутан толстым слоем зависти, злобы, лжи, корыстолюбия и прочих пороков.

Одни люди видят в себе эту накипь, эту коросту своего сердца и пытается ее соскоблить. Другие – не только не видит, но и видеть не желают.

Человек «зрячий» рано или поздно начинает осознавать, что своими человеческими силами справится с «демонами тьмы» он не в состоянии и прибегает к Божьей помощи. Постом, молитвой, горькими слезами раскаяния, он очищает свою божественную лампаду от скверны. И, чем острее он всматривается в себя, тем больше замечает в себе различных бесов.

Человек «слепой» в себя не всматривается. Он зорко вглядывается в других: в свою жену, друзей, начальство, правительство, президента. И, чем чаще он сосредотачивает свое внимание на других – тем больше замечает в них всяких недостатков. Понятно, на таком фоне он кажется себе шоколадной конфеткой. И даже не подозревает о том, какие змеи клубятся в его сердце под красивым фантиком.

10. Критические массы

Когда человек слишком много злословит, пьянствует и отравляет свою душу иными страстями, это приводит к одному и тому же результату: он приобретает некую критическую греховную массу, которая ведет к распаду его личности. Тут уж о прорывах на какие-то высокие духовные орбиты говорить не приходится. Дай Бог, чтобы не сорваться окончательно в пропасть тьмы и безверия и не потерять свое божественное лицо.

Человеку, прельщенному всевозможными лживыми учениями, очень легко «соскочить с реек» и попасть в стан демонов.

Возможно, что мы живем в период, когда зарождается новая человеческая раса. Одни стремительно деградируют и гибнут в изнанке зазеркалья. Другие приобретают способности, о которых нам даже и не снилось, и круто взмывают ввысь. Таким образом, уже здесь и сейчас, идет отделение зерна от плевел.