Жил был на свете злой и коварный волшебник Гарольд Ланцепуп. Своего родного брата, короля Винсента, он свел в могилу с помощью колдовского искусства, а двух его сыновей – Уоллеса и Эдварда – бросил в темницу, а затем и лишил жизни. Дочь Винсента, невинную красавицу Камиллу, постигла еще более печальная участь: злой тиран надругался над нею и довел своими издевками до сумасшествия. Что произошло с бедной принцессой потом, неведомо никому – ее просто не стало. Но в народе ходили упорные слухи о том, что несчастная девушка была задушена в своей кровати одной злой темной ночью, зашита в мешок и сброшена в море со скалы. После всех этих мерзких дел Гарольду Ланцепупу вздумалось жениться на жене своего брата, прекрасной Ингрид, причем не столько из любви к ней, сколько из желания унизить её и восторжествовать над её целомудрием. Но гордая благочестивая вдова не пожелала для себя такой позорной доли и покончила с собой.

Искоренив, таким образом, семейство своего брата и утвердившись на троне, колдун стал править железной рукой.

Царство его лежало на одном из скалистых заснеженных островов, затерянных среди бескрайних просторов холодного моря, покрытого сияющими глыбами льда. В этой области, впрочем, проходило тёплое течение, делавшее океан судоходным и позволявшее обитателям Хрустальных Островов (так называлась эта дикая страна) предпринимать походы на своих галерах в далёкие страны. Народ этих суровых земель населяли бесстрашные рыбаки, на время своих морских кампаний, оставлявших гарпуны и сети затем, чтобы взять в руки мечи – таким-то образом они превращались из мирных тружеников моря в грозных и безжалостных воинов. Эти воители севера промышляли разбоем и грабежами, которые составляли немалую, если не главную статью их дохода, и в ту стародавнюю пору, о котором идёт наш рассказ, почитались делом самым обыкновенным и даже почётным. Возможно, то были предки Викингов, сведения о которых доходят до нас из древних ирландских саг, или же представители какого-то еще более древнего этноса – кто знает? Но даже и у этих бывалых воинов повадки их коварного правителя вызывали отвращение. Никто не знал, что на уме у злого колдуна. Ведь Гарольд Ланцепуп был постоянно окружен целым сонмом шпионов и доносчиков, его соглядатаи рыскали по всей стране, и потому чародей всегда был прекрасно осведомлен обо всём, что творилось в его царстве-государстве.

Да! История знавала немало правителей-изуверов! И Гарольд не уступал самому наихудшему из них.

Кто бы посмел перечить ему, какие бы мерзости он не творил? Ведь власть его была безграничной, и на пути к своей абсолютной тирании, он искоренил всю семью своего брата – что уже тогда уже толковать о других!

Надменный, расчетливый, не питавший ни капли жалости ни к одному живому существу во всей вселенной, Гарольд Ланцепуп во всякое время дня и ночи сохранял ледяное спокойствие – какие бы бури не поднимались в его душе. Напротив того, чем сильнее кипели в нём страсти – тем более цепенело его лицо, а речь становилась все глуше и невнятнее, пока не переходила уже на зловещий свистящий шепот – верный признак того, что маг взбешен, и лишь железная воля удерживает его от взрыва. В такие моменты в его змеином шипении сквозили нотки, полные самого ядовитого сарказма, а лицо становилось похожим на ужасную маску, подобную тем, что вырезают африканские колдуны Вуду для своих бесовских обрядов. Но даже и эти приступы бешенства Гарольд Ланцепуп умел обуздывать железной волей и переплавлять их в могучую энергию зла.

Сердце колдуна – черное, как ночь, отягощенное ужасными преступлениями, наложило свой уродливый отпечаток и на весь его облик. Тощее тело правителя с течением времени пожелтело как воск и стало распространять тошнотворный запах, которого сам он не ощущал. Грудь и живот у него покрылись бурыми язвами, доставлявшими ему невыносимые страдания. Но несмотря на всё свое колдовское искусство и знание целебных свойств различных снадобий, великий и всесильный маг не мог справиться со своим недугом, ибо причина его коренилась не в его теле, но в душе.  

В довершение ко всему этому на плечах волшебника выросли две ядовитые змеи, и одну из них он нарёк Люцеферия, а другую Андрогона.

Когда колдун бывал спокоен – змеи дремали на его груди, когда же злоба наполняла его сердце, они пробуждались и были готовы ужалить всякого, кто находился поблизости.

К этому хилому, смердящему телу была приставлена буро-зеленая, как крокодилье яйцо, голова с крючковатым носом, сидящая на тонкой цыплячьей шее, и обритая наголо по примеру древнеегипетских жрецов. В тёмных провалах глазниц тускнели глаза, леденящие кровь – и за ними не было видно ничего живого.

Казалось, то был не человек, а само исчадие ада. И молодые мамы пугали им своих детей:

– А ну-ка марш спать, я кому сказала! – говорили они своим непокорным чадам. – Гляди, будешь капризничать и не слушаться маму – влетит в печную трубу злой волшебник Гарольд Ланцепуп и превратит тебя в свинью!

Эти угрозы действовали безотказно: после них малышня молниеносно убегала спать.

Однажды Гарольд Ланцепуп сидел на своём троне, и змеи заговорили с ним. Люцеферия подняла плоскую чёрную голову и зашептала в ухо колдуну:

– Приклони слух свой к моим речам, о, великий и могучий царь Хрустальных Островов! Скажи, есть ли кто на свете сильнее, умнее и красивее тебя?! Ты сияешь на этом троне, среди северных льдов, подобно божественному Тору! И никто из смертных не может противиться твоей царской воле, всё вокруг склонилось и трепещет пред тобой. Но есть в далёкой, очень далёкой земле свободный и сильный народ. Земля эта обильна всяким зверьем и скотом, и обширными плодородными полями, и глубокими чистыми реками, и правит ею великий князь киевский, Владимир Святославович. Но нет согласия между его князьями, и они постоянно враждуют между собой. Пойди же в эту страну и, используя их распри, завоюй её своей змеиной хитростью и мечом. И обретешь ты там богатства несметные и славу великую!

И загорелось сердце колдуна от речей этой змеи. И, видя это, Андрогона склонилось к другому уху колдуна и зашипела:

– О, великий и прекрасный! Ты светишь подобно холодному сиянию севера над всей вселенной, и нет тебе равных среди смертных мужей. Не ты ли предложил красавице Ингрид, жене своего брата, руку и царство? Но эта гордячка отвергла твое предложение и, чтобы только не делить с тобой супружеское ложе, заколола себя кинжалом. Но знай, что есть в далёкой Земле Руссов красавица Людмила, дочь киевского воеводы Ярослава Львовича, и что она затмит своими прелестями эту несносную побрякушку Ингрид. Пойди же, посватайся к ней, и породнись с воеводой Киевским, Ярославом Львовичем, ибо ты – великий и грозный царь, и кто же осмелится отказать тебе? А когда Людмила станет твоей женой, ты сумеешь и насладиться ею, и погубить великого князя Владимира Святославовича по прозвищу Красное Солнышко, как ты погубил своего брата Винсента, и тогда ты станешь править единолично всей русской землей. И, коли сделаешь так, то получишь и богатства несметные, и деву кроткую, нетронутую, краше которой нет на этой Земле, и прославишь сим великим деянием своё имя в веках!

И сказал Гарольд Ланцепуп своим змеям:

– О, Люцеферия и Андрогона! Слова ваши жгут мою душу, и я готов хоть сейчас двинуться в поход, и завоевать эту страну, и взять себе в жену красавицу Людмилу. Но верно ли то, что она так хороша?

И отвечала ему Андрогона:

– Пойди, и посмотри. Ибо среди сокровищ, которые ты отнял у брата твоего Винсента, есть волшебная чаша, в которой отражается всё, что пожелают узреть твои очи.

И пошел злой волшебник в свою сокровищницу, и отыскал в ней волшебную чашу, и стал вглядываться в неё, вызывая образ Людмилы. И увидел он её отражение, и тут же влюбился в него, как ребёнок, и небесная красота этой девы пронзила его сердце, словно стрела. И потерял злой волшебник покой и сон, и ходил он, словно в воду опущенный. И начал таять и чахнуть от этой любви – лишь только глаза горели на его ужасном изможденном лице, похожем на маску дьявола, подобно двум раскаленным угольям.

И решил он идти, не мешкая, на землю русскую. И начал советоваться со своими змеями, как бы ему вернее околпачить народ этой страны. И научили его змеи, как ему действовать.

И в те дни появились на площадях селений глашатаи и стали зачитывать королевский указ. Всем жителям Хрустальных Островов повелевалось изготовить для короля три тысячи бичей из воловьих кож в течении трёх дней. После того, как бичи были доставлены в замок волшебника, он погрузил их на одну из своих лучших галер, посадил на десять лодок триста самых отборных воинов, взял с собою семь воронов и отправился завоевывать себе невесту и трон в русской земле.

Мы не станем описывать все перипетии этого сурового путешествия – что само по себе было бы довольно занимательно, но увело бы нас слишком далеко от главной нити нашего рассказа. Заметим только, что, в конце концов, все трудности опасного плавания были успешно преодолены, бурный океан пересечен, и после почти целого месяца скитаний, лишений и неимоверных трудов все десять галер достигли берегов материка, название которого история нам не сохранила.   

Высадившись из галер, Гарольд Ланцепуп встал лагерем на одном из холмов и выпустил на семь сторон света семь чёрных воронов.

Продолжение 3. Подземная лагуна

– Болото! Кругом болото! – трагически возвестил Вадим Владимирович Помидоров. – И – никаких перспектив! Куда ни кинь – кругом проходимцы, мошенники и негодяи! Страна Лимония! Родина пьяниц и дураков! И угораздило же мня тут родиться! Подумать только: я! я! По-ми-до-ров! человек с высшим образованием! можно сказать, без пяти минут кандидат наук (тут Вадим Владимирович явно хватил лишку) интеллигент в пятом колене(?) – и вынужден сидеть в луже по самые уши! А какие-то там недоумки… разные там проходимцы, всякое там необразованное ворье – и процветают! Да если бы я находился сейчас где-нибудь в Америке или в Японии – я бы, с моим интеллектом, с моей деловой хваткой, с моей неистощимой энергией, уже давным-давно ездил бы в собственном Мерседесе, жил бы на вилле с бассейном и вращался бы в самых фешенебельных кругах!

– А почему? – спросил Сергей Сергеевич Белинский, вальяжно развалившись на диване. – Почему, позволь у тебя спросить, всякое там необразованное ворье процветает, в то время как ты, вместо того, чтобы ездить на Мерседесе, жить на вилле с бассейном и вращаться в самых фешенебельных кругах, сидишь в луже по самые уши?

– Да потому, что кругом болото! – гневно вскипел Помидоров, возвращаясь, таким образом к исходной посылке.

– Ну, хорошо,– заметил ему на это Леонид Павлович Лимонов. – Положим, что ты прав. Но и от нас же, наверное, что-то зависит? Вот давай возьмем, чтоб далеко не ходить, такой пример. Сейчас,– он взглянул на свои наручные часы,– уже половина одиннадцатого. Можно сказать, самый пик трудовой активности человека! А мы все сидим, и лясы точим: ругаем правительство, раздаем бесплатные советы министрам и директорам бань, рассказываем друг другу, как везде все плохо. Но реально повлиять на ход событий этой балаканиной мы все равно не можем. Так не лучше ли, вместо того, чтобы чесать языками, раздавая мудрые указания отсутствующим министрам и директорам бань, заняться каждому своим делом. И, быть может, тогда ситуация переменится к лучшему. Пусть не в масштабах всей страны или мирового сообщества, согласен. Но хотя бы в наших фирмах?

– Да ты что? – опешил Помидоров. – Смеешься? Вроде бы и умный человек – а несешь такую чушь.

– Ну, почему же чушь? – мягко улыбнулся Лимонов, дела которого шли отнюдь недурно.

– Да потому, что мы сидим в болоте! – вновь панически заквакал Помидоров, пружинисто расхаживая по конторе. – Везде же все парализовано! Заводы стоят! Людям месяцами не выдают зарплаты! Нас обложили со всех сторон налогами, как матерых волков! Чингис хан брал по десять копеек с рубля, а наши бандюги и пяти копеек не оставляют! Ты пойми: народ обездолен, доведен до ручки! – тут Вадим Владимирович притормозил, картинно изогнулся перед Леонидом Павловичем, который невозмутимо восседал за письменным столом, бесстрастно поджав губы, и яростно застучал пальцем по своему лбу. – Неужели тебе все это еще до сих пор не ясно? Мы сидим в такой глубокой луже, что нечего даже и дергаться!

– Но другие же дергаются? 

Круто, всем корпусом, развернулся Вадим Владимирович к новому оппоненту – Белинскому

– А толк? Какой в этом толк? Одну ногу вытянешь – другая завязнет. Вторую потянешь – по пояс в болото войдешь! Чем больше дергаешься – тем больше убытков. Уж если Я! Я! Вадим Владимирович Помидоров, с моей неистощимой работоспособностью, с моей хваткой, с моим умом! – и прогорел во всех своих начинаниях, как швед под Полтавой, – то, что же тогда говорить о других?

Он красноречиво умолк, предоставляя нам возможность хорошенько осмыслить всю мощь своих аргументов.

– Но есть же люди, которые, несмотря ни на что, все-таки держаться на плаву,– неосмотрительно брякнул Лимонов.

– Кто? Где? – взвился петухом Вадим Владимирович.

– Да вот взять бы хотя бы присутствующего здесь Николая Ивановича,– улыбнулся Леонид Павлович, даже не подозревая, что этой безобидной фразой он наносит жесточайший удар в самое сердце Вадима Владимировича.

Лицо Помидорова, сидевшего в луже, если воспользоваться его собственной метафорой, глубже нас всех, покрылось густыми клюквенными крапинками. Он агрессивно вскинул подбородок, злобно блеснул колючими глазками за толстыми линзами очков и пренебрежительно махнул пухлой ладошкой в мою сторону:

– Э, это все мизер! Это не серьезно! Нет у Николая Ивановича настоящего размаха. Так все, мышиная возня! Да будь я на его месте – я бы, ради таких мизерных результатов, и пальцем бы не шевельнул.

– Ну что ж,– сказал Леонид Павлович, потирая руки и едва сдерживая радостную улыбку,– приятно видеть среди нас такого крупного бизнесмена.

– Большому кораблю – большое плавание! – в тон ему бухнул и Белинский, прилагая титанические усилия к тому, чтобы не рассмеяться.

– Да вы, как я погляжу, так ничего и не догнали! Я,– вновь засвистел Помидоров, колотя себя кулаками по груди,– финансист! Профессионал! Я вращался в таких сферах, решал такие проблемы, какие никому из вас тут даже и не снились! А вы мне тут каким-то Николаем Ивановичем в нос тычете…

Резко, в два шага, Помидоров достиг одной стены «офиса» и, круто развернувшись, ринулся в обратную сторону. Сделав серию челночных пробежек, финансист остановился, нервно отхлебнул кофе из чашечки (четвертой по счету) и, пустив ее по столу, как по стойке бара, вновь возбужденно замелькал перед нами.

– Да, я сижу в луже! В глубокой луже! Согласен! И я горжусь этим! Понимаете? Горжусь! Потому что сегодня все умные, честные, интеллигентные люди в нашей стране сидят в глубокой луже, в то время как всякое там дерьмо держится на плаву.

«Интеллигент в пятом колене» схватил чашечку с недопитым кофе и осушил ее одним махом. В наступившей тишине до него мало-помалу стал доходить смысл брошенных им в пылу полемики слов.

– Не, вы только поймите меня правильно, мужики,– финансист прижал ладонь к груди. – Я же не имел в виду вас. Я имел в виду тех! Тех! – он обличительно замахал пальцем за головой,– которые нами заправляют! Это они во всем виноваты! Они! Да если бы я с детства получил гармоническое развитие; если бы мне посчастливилось, потом попасть в нужную струю; если бы я слету, как говорится, в масть, с первого же захода удачно женился – да знаете ли вы, кем бы я мог теперь стать?

– Кем? – добродушно улыбнулся Белинский.

– Ха-ха! – ядовито рассмеялся Помидоров. – Да я бы уже, может быть, написал бы роман, в три раза толще, чем «Война и мир» Льва Толстого! Да я бы уже, может быть, понаоткрывал бы всяких там разных законов больше, чем Исаак Ньютон, Ломоносов и Эйнштейн, вместе взятые! Да я бы уже мог бы быть чемпионом мира или премьер-министром – откуда вам это знать?

И тут – каюсь – я не удержался и заговорил о том, что в нашем мире всё взаимосвязано и что каждый человек занимает в нем именно то место, которое он заслужил. Если, положим, – развивал я далее свою мысль – один человек удачно женится, и причем с первого же захода, как говорится в масть, а потом вдруг становится удачливым бизнесменом или ученым – то это исключительно его заслуга. И если какой-нибудь другой человек делает, скажем, пятый заход, водя невест по венец – и всякий раз его семейная жизнь складывается драматически; если подобного сорта коммерсант прогорает во всех своих начинаниях, как швед под Полтавой; иными словами, если такой свистун, несмотря на весь свой хваленый ум и деловую хватку, сидит в луже по самые уши, то – кукарекай не кукарекай, а винить в этом ему прежде всего следует себя самого.

Следовало бы увидеть своими собственными глазами, что тут случилось с Вадимом Владимировичем Помидоровым. Поначалу мне показалось, что его хватил удар. Но нет: несколько мгновений Помидоров стоял неподвижно, как соляной столб, а потом с красным, перекошенным от злобы лицом ринулся вон из конторы.

– Стой! Стой! – закричал Белинский вдогонку финансисту и, вскочив с дивана, поймал его за руку у двери. – Написал бы ты, написал бы роман в три раза толще, чем «Война и мир» Льва Толстого! И понаоткрывал бы всяких там разных законов больше, чем Эйнштейн и Ньютон! Да ты бы всех их переплюнул, мамой клянусь!

Как ни странно, но эти слова подействовали на Вадима Владимировича самым благотворным  образом. Он послушно дал себя увести от двери и усадить в пустующее кресло.

– Послушайте, старики, и чего вы все время цапаетесь? – примирительно сказал Белинский. – Вы что, не поделили между собой что-то, а?

– Да ты пойми,– вновь засвистел Помидоров. – Я – профессионал! Я играю только по крупняку! Мелочевкой пусть занимаются всякие там Николаи Ивановичи. Это – не мой уровень. Можете вы, наконец, это догнать? Меня же люди знают. Солидные люди. Что они скажут, когда до них докатится слух, что сам Вадим Владимирович Помидоров – и вдруг начал заниматься какой-то несолидной ерундой? Это же сразу подорвет мой имидж в деловых кругах. Да я лучше буду сидеть на макаронах и квашенной капусте, чем опущусь до уровня Николая Ивановича.

– Ладно, пацаны, я ухожу,– сказал я, направляясь к двери, поскольку трескотня этого пустозвона уже начала меня утомлять.

– Далеко? – полюбопытствовал Лимонов.

– Да так… Мотнуться туда-сюда по всяким мелочам. В общем, ничего солидного.

На пороге я приостановился и хлопнул себя ладошкой по лбу:

– Да, кстати! Чуть не забыл… Совсем вон из головы высочило. Я тут краем уха слыхал, что японской фирме Сюдзуки-макаюки срочно нужна тюлька в томате. Вадим Владимирович, ты же как раз занимаешься такими вопросами. Так вот, не мог бы ты – на взаимовыгодных условиях, понятно,– подкинуть им два-три состава тюльки в томате?

Автор этого письма живет в Херсоне. Он никогда не был сторонником майдана и не скакал на нем с кастрюлею на голове. Это – его ответ на все те гадости, которые пишут о нем, и других жителях Украины в социальных сетях некоторые особо ретивые поборники русского мира в России.

Прочел я вчера, братуха
 Что пишешь ты обо мне.
 Мол, грязная я потаскуха.
 Так ты написал на стене.

 Скачу я, де, на майдане,
 С кастрюлею на голове
 В какой-то дурацкой бандане
 И свастикой на рукаве.

 Кричу, что в Европу желаю,
 Хочу кружевные трусы.
 На всех, словно клинтонша лаю,
 Раскрасив, под прапор, усы.

 Что туп я, мол, непроходимо –
 Упрек ты бросаешь такой,
 И мне, дескать, необходимо
 Отрезать мой орган мужской,

 Чтоб больше уроды такие
 На свет не являлись уже,
 И шлешь словеса кой-какие
 В винительном все падеже!

 Я, мол, за печеньки продался,
 И горстку чужих леденцов,
 И всем, словно шлюха, отдался,
 И плюнул в могилы отцов,

 Ни совести нет, и не чести
 У быдла такого, как я.
 Погряз я в содомском бесчестье –
 Распутная хохлосвинья!

 И просишь у Бога ты кары
 На голову, братик, мою!
 Пусть глады, болезни, пожары
 Низвергнут в ад душу мою!

 А ты, де, на телеэкране
 На все это будешь глядеть,
 В уюте, на мягком диване –
 Попкорн свой жевать да балдеть.

 Суров ты, однако, брательник.
 Что слово твое – острый нож.
 А крестик-то, мамочкин тельник,
 Не ставишь уже ты ни в грош?

 Вот кроешь меня на все корки –
 Такой из себя весь святой!
 А в моей бедной подкорке
 Мольба: «Осади, брат, постой!

 И без того уже тошно.
 И жизнь мне, браток, не мила.
 Да что же ты, словно нарочно,
 Вот так закусил удила?»

 Ну, да! я – кастрюлеголовый,
 Пропащий, презренный, дурной,
 Чудовище, змий трехголовый,
 Оплеванный всеми, чумной,

 Живу тут в майданном угаре,
 Иль будто бы в призрачном сне.
 Везде я, братишка, в прогаре.
 И нет нигде выхода мне.

 Но я не ропщу, я-то знаю,
 За что я вериги влачу.
 И как слезы лью, как стенаю,
 Какие слова лепечу –

 О том только Богу известно,
 Да нашей царевне святой.
 Ах, брат, как в душе моей тесно!
 Вокруг мрак, зловонье, отстой,

 И мерзость царит запустенья,
 И корчится в скорбях страна,
 И гнусные тут похотенья,
 Ликуя, творит сатана.

 И нет ни луча, ни просвета
 В глухой беспросветной ночи.
 Лишь ухают в темени где-то
 О новых "здобутках" сычи.

 И в этом готов я Содоме
 На крышу взойти – и скакнуть.
 А ты, в этом нашем дурдоме,
 Меня норовишь и лягнуть!

 Ну, немец, иль американец…
 От них-то какая любовь?
 Но ты-то, но ты-то… засранец!
 Ведь ты же – родная мне кровь!

 Забыл, что ль, как в школу ходили
 Мы вместе в одной стране?
 Как вместе «козу мы водили»
 С девчоночками при луне?

 Но верю я, Бог не оставит,
 Христос – он своих не сдает.
 И Он просветит, и направит,
 И кол в грудь нечистым вобьет.

 А, впрочем, на этом кончаю.
 Не кашляй, братуха мой, будь.
 Хотел приписать: мол, скучаю…
 Но… плюнь… разотри и забудь.

22 ноября 2016г.