Эта история вымышлена мною. Все совпадения с реальными людьми считать случайными.

Господи, отверзи уши и очи сердца моего
Преподобный Ефрем Сирин

1 Прерванный отдых

Она шла по аллее. За ее спиной, в конце дорожки, виднелась распахнутая калитка в решетчатом заборе, а за ней синело море. Вдоль аллеи росли деревья, и лучи утреннего солнца, пробиваясь сквозь листву, расцвечивали тротуарную плитку веселыми зайчиками. С правой руки, за высокими тополями, тянулись двухэтажные коттеджи пансионата, облицованные золотистой плиткой – все словно братья близнецы.

Женщине было, пожалуй, под тридцать – среднего роста, с ладной фигурой и довольно приятным лицом. Солнце светило ей в затылок, и тень от широкополой соломенной шляпы с красной лентой затушевывала её лицо до самых губ – немного припухших и весьма красивых. В правой руке она несла сумку. Стройные, чуть полноватые ножки были экипированы в пляжные тапочки, и легкий купальник под распахнутой полупрозрачной туникой обнимал лишь самые сокровенные участки её тела – да и то по самому минимуму.

Итак, она шла по аллее, лениво покачивая бедрами и как бы даже не догадываясь о том, что в таком виде испытывает на прочность и выдержку нервы не одного проходящего мимо мужчины. Дойдя до одного из коттеджей, она взошла на крыльцо, перешагнула порог узкого коридора, проследовала по нему до номера № 4, открыла дверь своим ключом, вошла комнату, поставила пакет с пляжными принадлежностями на пол около спинки кровати и направилась в душ.

Когда она вышла из него, на ней были черные кружевные трусики и белый лифчик, и в таком снаряжении она выглядела просто убойно.

До обеда оставалось около часа, и это время следовало как-то скоротать. Она взяла со столика книжку со стихами Марины Цветаевой и направилась к кровати, намереваясь прилечь – но тут в дверь постучали условным сигналом: два стука с длинными интервалами, и три – с короткими.

Женщина отложила книжку на кровать, подошла к двери и открыла ее. На пороге стоял Стас. Это был гибкий черноволосый мужчина с широкой грудью пловца и жгучими серыми глазами. На нем были красные пляжные трусы и шлепанцы. В руке он держал черный блестящий пакет.

Стас улыбнулся и вкрадчиво произнёс:

– Разрешите потревожить ваше уединение, принцесса?

Она посторонилась, впуская его в номер, и как бы нехотя произнесла:

– Заходи уж, коли пришел. Куда же от тебя денешься… хулигана такого.

Она продефилировала вглубь номера, покачивая бедрами, потом не спеша повернулась к нему лицом. Она знала, что делала. Станислав не сводил с неё блестящих серых очей.

– Прекрасно выглядишь, – заметил он, глядя на неё с восхищенной улыбкой. – Ты – словно сама богиня Афродита, вышедшая на сушу к простым смертным из морской пены. Как, плавала сегодня?

Ее губы изогнулись в довольной улыбке.

– Да… Побултыхалась немного. А ты?

– И я.

– Наверное, опять заплывал за буйки?

– Ага, – бесшабашно ответил он.

– Эх, Стасик, Стасик! – сказала она с ласковой усмешкой. – И вечно ты норовишь заплыть за буйки! Смотри, как бы не вышло чего!

Сказано это было с явным подтекстом и он, поняв скрытый смысл её слов, ответил.

– А разве ты сама не заплываешь за буйки?

Она скромно потупила очи.

– Нет. Я плаваю только в отведенных для этого местах – у самого берега.

Он усмехнулся:

– Ой ли?

– Да ну тебя…

– Ну, признавайся, – стал подразнивать он её. – Ты ведь тоже любишь заплывать за буйки, а? Когда надоедает плавать на мелководье?

– Смотри, доиграешься…

– А что я такого сказал?

– Ладно, Стасик, кончай свои намёки… – сказала она. – Как там твои переводы?

– Движутся помаленьку…

– Почитай что-нибудь.

Он почесал за ухом. Потом подошёл к двери, закрыл её на задвижку, повернулся к ней лицом и посмотрел на неё, как кошка на мышку. Она сглотнула слюну, и глаза её насторожились, но она ничего не сказала. Некоторое время они смотрели друг на друга, как два заговорщика. Потом он приблизился к столику возле окна и сказал:

– Вот, послушай. Это новое. – И стал декламировать:

В чашку кофе себе налил 1 
 И добавил чуть молока.
 Кофе очень горячим был,
 Он его остудил слегка.
 Бросил сахар и размешал,
 Выпил кофе без лишних слов,
 Сигареты из брюк достал,
 Закурил в своем мире снов.
 Кольца дыма поплыли вверх,
 Пепел медленно падал вниз…
 Он страдал – беспокойный стерх,
 Сны которого не сбылись,
 В мою сторону не смотрел,
 Ему было не до меня,
 Только шляпу и плащ одел –
 Капли с неба в начале дня.
 Он ушел один, не со мной,
 Еле слышно скрипнула дверь.
 Кто он, грешник или святой?
 Для меня все равно теперь…
 Знаю я, что он – человек,
 Так легко его потерять,
 А рукой дрожание век
 И слезу нельзя удержать.

– Прекрасно! – воскликнула она. – А кто автор?

– Превер.

– Чудесно. А свое ты можешь почитать?

– Могу, – сказал он. – Но не сейчас.

– Почему?

Он посмотрел ей в глаза.

– Потому что сейчас ты попалась в мои сети. И я тебя съем, поняла? Я рыбак, а ты – моя золотая рыбка, и я не могу думать ни о чем другом, кроме тебя.

Он двинулся к ней. Она неуверенно толкнула его ладонью в грудь.

– Да ну тебя…

– Сейчас ты исполнишь три мои желания, – заявил он, глядя на неё блестящими глазами. – Ведь ты попалась, не так ли? И теперь тебе не отвертеться.

– И не подумаю даже, – сказала она.

Он усмехнулся:

– Ладно. Тогда начнём действовать по старой проверенной методе. Сейчас я тебя подпою, а потом начну обольщать.

Он вынул из черного пакета бутылку Рислинга, плитку шоколада, и украсил ими столик у окна.

– Так где там у тебя стаканы, золотая рыбка?

Она сдвинула плечами, подошла к тумбочке, склонилась над дверцей, открыла её и принялась шарить на полке – подозрительно долго, как подумалось ему. Её зад, обтянутый черными тонкими трусиками, притягивал его взгляд, словно магнитом. Это испытание оказалось для него невыносимым, и он уже намеревался было шагнуть к сладкой приманке, но в этот момент она вынула стаканы из тумбочки, разогнулась и повернулась к нему, держа их у груди.

– Что это с тобой? – спросила она с невинным видом. ­– Ты выглядишь так, словно тебя сняли с крючка и выбросили на берег.

– А ты не понимаешь, а? Иезуитка!

Она поставила стаканы на стол.

– Ну, вот, – сказала она, – первое твое желание я исполнила, старче. Ведь ты же хотел меня подпоить?

Он кивнул, откупорил бутылку и наполнил стаканы вином.

– Да, – сказал он. – Подпоить и уплыть с тобой далеко-далеко, за буйки, в нашу волшебную сказку. За удачу, моя дорогая.

Стаканы приглушенно звякнули, они выпили – он до дна, а она только наполовину. Вино было кисловатое, и она прищурила око. Он развернул фольгу на плитке шоколада и придвинул его ей:

– На, моя сладенькая…

Она отломила кусочек нежными пальчиками с розовым маникюром и отправила шоколад в рот.

– А теперь моё второе желание! – сказал он, глядя на неё блестящими серыми глазами.

– Какое? – она отступила от него, удивлённо округляя глаза.

– А ты не понимаешь?

Её глаза раскрылись еще шире:

– Нет.

Он шагнул к ней, сжал в своих объятиях и поцеловал её в губы. Потом в шею. Потом в грудь.

– Пусти, Стас, – она попыталась его оттолкнуть – но как-то слишком уж неуверенно. – Ну, пусти же…

Он продолжал осыпать поцелуями её плоть, ломая слабое женское сопротивление.

– Не сейчас, Стасик! Не сейчас! Ну, пусти же, негодяй! Вечером! Потом! Вечером! – она завертелась в его объятиях.

– Что вечером?

– Вечером… Придешь вечером, и мы поплывем с тобой за буйки…

– Нет, – возразил он, задыхаясь. – Нет! Поплывем сейчас! Сию же секунду! До вечера я не доживу! умру!

– Не умрешь, мой милый… Потерпи, от этого не умирают… Ну, что же ты… что же ты это делаешь? – воскликнула она. – И чего ты такой неугомонный?

Она, конечно, не хотела ему уступать, однако же он не унимался, и тогда она обвила его шею руками. Он мгновенно воспользовался этим обстоятельством: запустил ей пальцы за спину, расстегнул пряжку лифчика, стянул его и стал целовать её в нежную белую грудь.

– Ах, Стасик, Стасик! – протестовала она. – Ну что же ты делаешь со мной, разбойник? Где же твоя выдержка? Неужели так тяжело потерпеть до темноты?

– Нет! Не могу я! Понимаешь? Не могу-у! – убеждал он, страстно лобызая её роскошное тело.

– Погоди, – прерывисто сказала она и легонько оттолкнула его. – Постой.

Она подошла к окну и задернула гардины. В комнате помрачнело. Затем она опять подошла к нему, в одних только чёрных кружевных трусиках и покорно опустила руки вдоль тела. В этот момент надо было брать её на руки, нести на кровать, и уже там… Но вместо этого он снова начал целовать её грудь, живот, опускаясь сухими губами все ниже и ниже. Она опустила голову, наблюдая за тем, что он делает, и густые пряди её волос рассыпались по алебастровым плечам.

Тогда Стас упал перед ней на колени и, целуя её ноги и живот, стал стягивать трусики с её бедер, вдыхая дурманящий аромат её тела. Она опустила руки ему на голову и стиснула её, бурно вздымая грудь.

– Ах, Стасик… Стасик… Негодяй… – голос у неё был сдавленный, прерывистый. – Ну, что же ты делаешь? Что ты делаешь?

Он уже почти стянул её трусы, и она удерживала последний рубеж цитадели, цепляясь пальцами за резинку трусов у лобка, когда в комнате зазвонил телефон.

Она хлопнула ладошкой по его руке.

– Обожди, Стас!

Она подтянула трусики и взяла со стола мобильный телефон, а Стас так и остался стоять на коленях с драматически простертыми к ней руками.

– Да, – сказала она, поднеся трубку к уху.

– Вертемеева, Анна Юрьевна? – спросил её неизвестный мужской голос.

– Да, это я.

– Капитан Оводовский… – говоривший запнулся, и она сразу поняла, что он готовится сообщить ей нечто неприятное. – Я уже звонил вам сегодня, но вы не брали трубку…

– Я была на пляже, – пояснила она, – и только что пришла. А телефон с собой не взяла. А в чем дело?

– Ваш муж… – сказал капитан Оводовский и снова замялся.

– Что с ним?

В трубке раздалось глухое покашливание.

– Он ранен… Ему сделали операцию, пулю извлекли… – капитан, казалось, с трудом выталкивал слова. – Он жив, но в сознание пока не приходил.

– Как это случилось?

– Ваш муж участвовал в задержании опасных преступников, один из них выстрелил в него из пистолета и ранил его.

– Где он сейчас?

– В областной больнице… В реанимационном отделении…

Она выключила телефон.

Стас поднялся с колен и обиженно взглянул на неё.

– В чем дело, Аня?

– Мужа ранили. Он сейчас в коме… А мы…

Она подняла с пола лифчик и прижала его к груди. В её глазах стояли слезы.

– Уходи, – сказала она, указывая ему пальцем на дверь: – Сейчас же!

Она топнула ногой.

Он понял, что она вот-вот сорвется и закатит истерику. Это было ему ни к чему.

– Как скажешь, малыш, – сказал он, сдвигая плечами. – Пока.

Мачо забрал свой пакет, лениво проследовал к двери, открыл ее и вышел из ее номера – живой и невредимый. Она надела лифчик. Сердце её билось сильными толчками.

Закусив губу, она взглянула на циферблат будильника, что стоял на тумбочке, и слезы выкатились из ее глаз. Без пяти двенадцать… Одиннадцатичасовый автобус она уже пропустила. Значит, придется ехать пятичасовым…

Она стала укладывать вещи в баулы, но вскоре прервала это занятие, схватила мобильный телефон и позвонила сестре мужа. Та ответила ей бодрым голоском:

– А, Анечка! Пропажа ты наша! Что, все на море нежишься? Ну, и как там водичка?

– Так ты ничего не знаешь? – спросила она. 

– Чего не знаю? – удивилась золовка.

– Гена ранен. Только что мне позвонили из милиции. Говорят, он лежит в областной. В реанимации…

– Да ты шо! Я ж его только вчера видела! Он говорил, что уходит в отпуск и собирался к тебе вместе с детьми…

– Да я сама об этом только лишь минуту как узнала.

– И как он сейчас?

– Говорят, что ему сделали операцию, пулю вынули, но в сознание он не приходил. Я приеду вечером, раньше никак не могу вырваться. А ты зайди к нам, за детьми присмотри. Ну, и маме сообщи…

Окончив разговор, она вновь принялась укладывать вещи. Потом сходила в столовую, пообедала, нашла коменданта, сдала ключи от номера и к пяти часам уже сидела в автобусе, отправлявшимся в Херсон, а еще через два часа была в городе. Взяв такси, Вертемеева подъехала к зданию областной больницы. Было начало восьмого – вряд ли она уже застанет врача. Так оно и вышло. Врач ушел домой, а тот, что находился на дежурстве, был занят срочной операцией. К мужу ее тоже не допустили – дежурная медсестра заявила, что в реанимационное отделение не дозволено входить никому, кроме медицинского персонала. Да и все равно, присовокупила она, он в коме, и никакого толку от неё ему не будет.

– Но он выживет? Как вы считаете? – Вертемеева посмотрела на медсестру такими глазами, словно от нее зависела его жизнь.

Та опустила глаза.

– Не знаю. Будем надеяться… Пуля прошла под сердцем, и он потерял много крови. Завтра будет его врач, приходите к нему.

Выйдя из больницы, Анна Юрьевна села в ожидавшее ее такси и поехала на улицу Кирова. Сказав водителю, где следует остановиться, она вышла из такси, взяла свои баулы, дотянулась с ними до подъезда своего дома, поднялась на лифте на третий этаж, открыла дверь своим ключом, вошла в прихожую, включила свет и поставила сумки на пол. Навстречу ей с радостным визгом выскочили дети: «Мамочка! Мама!» Младшая, Ирочка, обхватила ее за бедра и прильнула к ним лицом, а старшая, Оленька, уткнулась головой в живот.

Анна Юрьевна погладила детей по головам. Ира оторвала лицо от ее бедра, подняла голову и звонко сообщила:

– Мама! Мама! А к нам сегодня приходила тетя Люда и говорила, что папа в больнице лежит! Но что с ним – ничего страшного не случилось, и что он скоро выздоровеет и будет дома. И что ты сегодня приедешь! И мы тебя так ждали! Так ждали!

На её глазах выступили слёзы:

– Милые мои… Родные мои…

В прихожую, подняв хвост трубой, вошел дымчатый, с белыми пятнами, кот Васька – посмотреть, что тут за шум такой. Увидев хозяйку, он важно приблизился к ней и потерся о ее ногу, свидетельствуя свое почтение.

Обняв девочек за плечи, Анна Юрьевна вошла с ними в комнату, присела перед детьми на колени, и какое-то время они обнимались и целовались, как оно и пристало женскому племени, а кот Васька ходил вокруг них кругами, нервически размахивая хвостом.

– Ну, и как вы тут без меня? – спрашивала Анна Юрьевна, прижимая детей к груди.

– Нормально, – отвечала Оленька.

– Папу слушались?

– Да, – Ира ковырнулась пальцем в носу.

– И не шкодили?

– Не-а…

– Точно? – Анна Юрьевна пригрозила детям пальцем с нежной улыбкой. – Ну-ка, признавайтесь, партизанки!

Девочки потупились.

– Ну, – уклончиво протянула Ира. – Только немножечко, может быть… Совсем самую чуточку…

– Так я и знала! – воскликнула мама. – Наверное, безобразничали тут без меня напропалую!

В домашней обстановке она немного оттаяла душой, но боль не ушла, а лишь затаилась где-то в глубине ее сердца.

Потом она разбирала баулы, мылась в душе, хлопотала на кухне, ужинала с детьми и, когда те улеглись спать, пошла в свою спальню. Разобрав постель, она легла на кровать. Что-то гнетущее, унылое и непроглядно темное обступило ее душу. Она вздыхала, ворочалась… Потом обхватила руками подушку, уткнулась в нее лицом, и залилась горькими слезами: «Боже, Боже! И какая же я, все-таки, дрянь!»

1. Перевод с французского Юрия Несина.

Продолжение 2

Настя сидела на диване и читала детям сказки. Ее пятилетний сын, переживая за судьбу поросят, взволнованно засунул палец в рот.

– Гриша! – прикрикнула на него мама. – Вынь палец изо рта!

Она хотела выглядеть при этом строгой, однако голос ее прозвучал чересчур мягко. Сын, как ни в чем ни бывало, продолжал посасывать палец.

– Гриша, кому я сказала! Ты что же, боишься, что серый волк хрюшек съест?

Мальчик исподлобья метнул на маму простодушный взгляд.

– Ай-яй-яй! – покачала головой Настя. – И не стыдно тебе? Такой большой парень – и трусишь? Вот как раз таких парней, что пальцы сосут, серые волки и едят.

– И нет, – надув губы, возразил сын.

– Едят, едят! – сказала мама, лукаво поблескивая карими глазами. – Они же видят, что мальчик сосет палец, и думают, что это свинка. Вот ты пососи его еще немного – и точно хрюкать начнешь. Встанешь утром и вместо «Здравствуйте» скажешь: «Хрю-хрю!»

– Хрю-хрю! – хрюкнул мальчик и залился чистым, как хрустальный колокольчик, смехом. – Мама, ты сказала: «Хрю-хрю?» Я свинка!

– И я свинка! Я тозе свинка! – тоненьким восторженным голоском пискнула Катенька.

– Хрю-хрю! Хрю-хрю! – притоптывая и визжа от удовольствия, закричал сын.

Он слез с дивана и, опустившись на колени, пополз по полу. Следом за братцем, смешно растопырив косолапые ножки, поползла и Катенька. Она уткнулась головой в теплые мамины ноги. Вдвоем дети умудрились наделать столько шума, они так хрюкали, фыркали и визжали, как будто в комнате и впрямь обитало целое стадо поросят.

Глядя на оживленные, цветущие лица детей, рассмеялась и мама. В этот момент раздалось мелодичное пение дверного звонка.

– Петя! Пойди глянь, кто там! – крикнула Настя.

В смежной комнате жалобно заныли пружины дивана.

– Петя, – удивленно сказала Настя,– ты что же, не слышишь?

– А почему именно Петя? – донесся густой ворчливый бас. – Вечно все Петя! Уже без Пети и шагу ступить нельзя!

Вновь страдальчески запели пружины, и затем в комнату вошел молодой человек с взлохмаченной головой. На нем были спортивные синие брюки; концы клетчатой рубахи с короткими рукавами схвачены у пупка узлом. В клиновидном вырезе рубахи видна могучая грудь, покрытая курчавыми волосами.

– Давай не бурчи,– сказала Настя мужу. – Ты же видишь, что я читаю детям сказки?

– А я… по-твоему, что делаю? – сказал, лениво потягиваясь и зевая, Петр. – Пироги, что ль, пеку?

Он швырнул на стол газету, с которой вошел в комнату, и незлобиво проворчал:

– Дожились! Уже и с центральной прессой ознакомиться не имеешь права? Да, сына?

Он потрепал ребенка по макушке и направился в прихожую. Через минуту раздался его радостно возбужденный голос:

– Настя! Настенька! Иди сюда!

Настя вышла в прихожую и увидела, что у порога их квартиры стоит какой-то человек. Тонкое, с мутными глазами лицо незнакомца окаймлялось рамкой длинных прилизанных волос. Одет он был в полосатые расклешенные брюки и светлую тенниску. От плеч к поясу брюк спускались тоненькие щеголеватые подтяжки.

– Ах ты, бродяга! – хохотнул Петр, похлопывая незнакомца по тонкой шее. – Хор-рош гусь, нечего сказать!

Незнакомец робко переступил с ноги на ногу. Он озирался по сторонам с таким видом, как будто опасался, нет ли рядом злой собаки. Одна рука нежданного гостя была спрятана за спину, другой же он озабоченно скреб по стыдливо опущенной голове.

– Нет, вы только взгляните на этого карася! – радостно рассмеялся Петр. – Настя, знаешь, кто это? Это же Керя!

Жена, однако, не проявила бурной радости при этом известии. Петр церемонно отступил шаг назад:

– Честь имею представить: мой школьный товарищ, папа Шульц! Он же, Серега Кенарев, для друзей просто Керя. Ныне – дальневосточный волк, мужественный покоритель дикой тайги, можно даже сказать, Дерсу Узала нашего времени.

Осыпаемый столь лестными комплиментами, покоритель тайги сопел носом и глухо покашливал. Настя с вежливой улыбкой протянула гостю руку:

– Очень приятно.

«Покоритель тайги» несмело пожал ее узкую теплую ладонь.

– Моя многоуважаемая супруга! – воскликнул Петр, скрепляя их рукопожатие блистательной белозубой улыбкой. – Настасья Федоровна Воробьева, мать двоих детей, с-самая очаровательная женщина на свете!

– Ну, ты, подлиза,– приятно зардевшись, улыбнулась Настя.

– Нет, нет! – горячо запротестовал муж,– самая оч-ча-ровательная женщина на свете! Другой такой жены ни у кого нет! Это точно! А енто – волк. Не веришь? Можешь потрогать его за холку. Да не боись, не укусит, он смирный.

Петр с улыбкой взъерошил Кере прическу.

– Ну, проходи, проходи, старина. Чтой-то ты как не родной, все никак от двери оторваться не можешь? Знаешь, не люблю я этого… Ты к кому пришел, ек-керный бабай? К другу? Или к теще на именины?

Петр потянул приятеля за локоть, и увидел в его руке какой-то предмет цилиндрической формы, завернутый в газету.

– Ну-ка, ну-ка, что это у тебя там такое? – радостно заулыбался Петр.

Он взял у Кери сверток и развернул газету. В его руке блеснула бутылка «Столичной».

– О! Енто уже мужской разговор! – воскликнул Петр, ловко подбрасывая и ловя бутылку. – А то я уж было засомневался: ты это – или не ты?

На кухне Таежный Волк продолжал затравленно озираться. Впрочем, обстановка была обыденной: кухонный гарнитур местного производства; панели стен выкрашены в салатный цвет под срез мрамора; висит несколько картин в авангардном стиле и недорогая чеканка: Иван-дурак в сафьяновых сапогах и кафтане, подпоясанном кушаком, ловит за хвост жар-птицу.

– Пр-рисаживайтесь, молодой человек! – сказал, придвигая Кере стул, хозяин дома. – Прошу-с!

Понурив голову, Волк сел на предложенный ему стул и, первым долгом, ощупал свою грудь. Петр, с сияющей улыбкой на широком открытом лице, расположился напротив друга.

– Сколько ж это мы с тобой не виделись, а? Лет шесть, наверное? Ну да, не меньше. Настенька, золотце, мы с ним больше шести лет не виделись! Представляешь? – Петр похлопал приятеля по плечу. – Эх, Сереня! Вовремя ты зашел! А то, знаешь, я уж совсем закис в этой берлоге! Настенька, солнышко,– нежный супруг хитро прищурил глаз,– там у нас, кажется, где-то были соленые огурчики? Ну, да ты сама в курсе дела…

Хозяйка захлопотала у стола. Таежный Волк стал скатывать шарики из хлебного мякиша и выстраивать их дугой на краю стола.

– А вот и огурчики, и капустка, смотри-ка! – обрадовано воскликнул Петр, увидев тарелки со снедью в руках у жены.– О, и колбаска! Живем! Жена… быть может, ты тоже присядешь с нами? Не хочешь? Ну, смотри… Так что, старик, вздрогнем? Выпьем за встречу?

Увидев, что мужчины прекрасно обходятся без нее, Настя пошла к детям.

Глава вторая
Керина одиссея

Лет этак за шесть до описанной сценки, в одном из городских сквериков сидела на лавочке разбитная компашка. Было около десяти вечера, и на улицах уже горели фонари.

Кто именно привел тогда Ирку по прозвищу Коза, за древностью лет, уже припомнить невозможно. Быть может, это был Цирик, а может быть, и Витька-дылда или кто-то еще. Да это теперь уже и не суть важно.

Итак, Керя наяривал на гитаре « Цыганочку», а захмелевшая Коза, прильнув к его плечу, голосисто пела:

А  на горе стоит сосна, 
А под сосною вишня-я… 

Через некоторое время компашка разбилась на парочки и разбрелась по укромным уголкам. Ирка-коза повисла у Кери на шее. Она целовала его в сочные губы, а он с замиранием сердца прижимал к себе молодую женщину, в волнении тискал ее мягкую податливую грудь, и его бросало в жар от необычайных ощущений. Впрочем, далее пылких объятий в тот вечер дело так и не зашло: Керя был еще совсем «неопе­рившимся птенцом». Высокий, статный, с красивыми простодушными глазами, он походил скорее на взрослого ребенка, чем на быстро мужающего парня. Ирка была для него загадкой за семью печатя­ми… Впрочем, не она одна.

Вскоре Керя пошел на танцы и познакомился там с другой девчонкой. Имя ее уже выветрилось у него из головы, припоминалось только, что это была пышная блондинка, и что он был наповал сражен ее роскошными формами. После танцев Керя провел девушку домой, он постоял у ее калитки, робко держа нежную ладонь в своей руке, а когда пришла пора расставаться – чуток грубоватым тоном бывалого мужчины назначил ей свидание на завтрашний вечер.

В условленный час папа Шульц нервно расхаживал у «Тавричанки», поджидая подругу. Она пришла с небольшим опозданием, и они пошли по улице Суворова. Девушка держала Керю под локоть, а он напряженно обдумывал, с чего бы начать беседу… Так прошли они с полквартала. И тут путь им преградила девица в гоф­рированном мини-бикини и ярком платке, повязанном на пиратский манер.

– Стоять! – рявкнула Коза (ибо это была она). – Так вот я вас и накрыла! Попались, голубки!

Она уперла руки в бока, окидывая с ног до головы Керину девушку воинственным взглядом.

Керина спутница ошарашено посмотрела на незнакомку. Затем перевела недоуменный взгляд на своего парня, надеясь, что тот положит конец этой наглой выходке. Керя со скучающим видом отвел глаза, предоставляя событиям развиваться своим чередом.

– В чем дело? – пролепетала Керина девушка. – Кто вы такая? Я вас не знаю.

– Не знаешь, да? Ну, так сейчас узнаешь! Это мой парень, усекла? Давай, вали от него! И учти: еще раз засеку тебя с моим кавалером – ноги поотрываю!

Чистый, наивный взгляд девушки устремился на Керю. Папа Шульц слегка поклонился ей и… мило улыбнулся. Ирка Коза, выпятив грудь и вихляя бедрами, грозно двинулась на соперницу:

– Ну, чо ждешь? А ну, чеши отсюда, я кому сказала!

Закрыв ладошками пылающее от стыда лицо, девушка кинулась прочь. Какие-то юнцы заулюлюкали ей вслед. Коза горделиво просунула руку под локоть папы Шульца – с той стороны, где только что находилась ее соперница – и небрежно бросила:

– Пошли!

И снова был чудный вечер. И Коза млела в жарких объятиях Волка. А потом были и другие вечера, приводившие Керю в трепет. И робкому юноше было предоставлено немало верных шансов, лишиться своего целомудрия. И, однако же, он так и не воспользовася ни одним из них. И тогда в Иркиной голове созрел хитроумный план…

Как-то на закате дня она предложила ему побродить по Гидропарку. Молодые люди приехали на пляж и углубились в самую глухомань острова. Под сенью плакучих ив Керина подружка расстелила на траве одеяло, вынула из сумки две бутылки «Біле міцне», хлеб, кильку в томате и несколько плавленых сырков. И вот молодые люди лежат на пустынном бреге…

Тихо плещет волна. В темном небе крадется луна, серебрит дорожку в древних водах седовласого Борисфена…

Как, должно быть, чудесно, как романтично – плыть в такую ночь под луной, нагишом, в тихой величавой реке… Причем плыть нагишом не одной, но вместе с возлюбленным, предварительно разделив с ним скромную трапезу и выпив на равных по бутылке доброго, хмельного вина…

И вот на глазах изумленного юноши, Ирка-коза сбрасывает с себя легкий кружевной бюстгальтер. Вслед за ним на пустынный брег падают и ее тонкие трусики… Страстно целуя захмелевшего парня в шею, в грудь, Коза умело стягивает с возлюбленного брюки…

Дойти до воды в эту ночь им так и не довелось.

И Ирка преподает неопытному юноше первые уроки сладострастия, и седовласый Борисфен безмолвно катит свои воды к морю, и лунная дрожка скользит по его темной спине.

Единственное, что омрачало интимные восторги молодой пары – так это комары. Если бы не укусы этих кровожадных насекомых – тот вечер можно было бы смело назвать вершиной блаженства.

Глава третья
Змея папы Шульца

– Брр! Мерзавка! – сказал Петр, поднеся к носу кусочек хлебного мякиша и с наслаждением втянув в себя его дух. – Хорошо пошла… Да ты бери, бери, закусывай, старина. Что это ты, как как не родной? Вот огурчики, а вон – колбаска!

Керя накалол на вилку кружок колбасы и отправил его в рот. Он сидел за столом, склонив к груди патлатую голову и выгнув спину колесом – ни дать, ни взять оживший вопросительный знак.

– Ну, говори, рассказывай, старина,– заулыбался Петр. – Как там тайга?

– Стоит тайга.

– А девочки есть?

– Ну. В тигровых шкурах…

Пока в воздухе витала некоторая напряженность, и Петр попытался оживить беседу:

– Что ж ты там делал?

– Строил.

– И чо, если не секрет?

– А! Всякое! – лицо Кери как-то брезгливо перекосилось. – Дома… Бытовки для рабочих…

– Наверное, прилично заработал, а? – подмигнул приятелю Воробьев. – Я слыхал, там у вас деньгу лопатой гребут?

– Гребут… – хмыкнул Керя, похрустывая суставами длинных музыкальных пальцев. – Хорошо, хоть на обратный путь хватило.

– Ну, а как там, в смысле житухи?

– Паршиво…– пренебрежительный жест. – Зимой колотун, летом комары зажирают… Даже прилично побалдеть негде.

Петр откинулся на спинку стула, закинул нога на ногу, закурил.

– Где же ты сейчас обитаешь? У бабуленции?

– Ну.

– А что это ты говоришь так, как будто чем-то недоволен?

– А! Ну ее, ведьму старую… – Керя насупился. – И когда уже только ее черти в могилу унесут!

Он тоже закурил.

– Как же ты меня разыскал?

– Зашел к твоим предкам… Говорят, женился Петян, получил квартиру.

– Все верно,– Петр блаженно улыбнулся. – Кончилась моя холостяцкая жисть! Батяня, наверное, тебя и не узнал?

Папа Шульц сдвинул плечами.

– А маманя?

– Узнала.

Петр сбил пепел с кончика сигареты в пепельницу.

– Наших не видел?

– На днях Юрка-паровоза встретил,– сказал папа Шульц. – На машзаводе пашет. Говорит, женился.

– Да, знаю,– соболезнующим тоном произнес Петр.

– Стонет, бедняга,– сообщал Керя, потирая пальцем переносицу.– Говорит, такая выдра попалась!

– Пашка Дача тоже не в восторге,– небрежно обронил Петр,– Уже два раза расходился.

– Ну, а ты как?

Настя навострила уши – находясь в смежной комнате, она слышала весь разговор.

– Нормалеус. Да пойдем, старина, я тебе все покажу.

Друзья отправились осматривать Петькины «апартаменты». Таежный Волк с неподдельным интересом осмотрел комнаты, он вошел в туалет и дернул за шнур, прикрепленный к рычагу сливного бачка – вода с шумом вылилась в унитаз.

– Да-а… Жить можно! – изрек Таежный Волк.

– Район неплохой,– самодовольно улыбнулся Петр. – Кино, магазин, садик – все под боком.

– Это у тебя государственная?

– Нет. Кооператив.

– Где же ты раздобыл мани-мани? – Таежный Волк прищелкнул пальцами. – Наверное, предки подкинули?

– Ну. Мои старички на квартиру раскололись. Ее – на обстановку и прочую дребедень,– Петр хлопнул себя ладонями по груди. – В общем, теперь я в этой хате хозяин!

Друзья вошли в залу. Настя сидела в кресле и читала журнал. На ковре играли дети. Гриша, издавая тарахтящие звуки, катал игрушечный вездеход, а Катенька возилась с куклой. Керя недоуменно взглянул на малышей.

– А это что, твои?

– Ну,– Петр горделиво распрямил плечи. – Молодая поросль!

Друзья вернулись на кухню, снова уселись за стол.

– Выходит, у тебя все тип-топ?

– Да вроде того…

– И ты вполне доволен жизнью?

– Вполне довольны жизнью бывают только круглые идиоты,– нравоучительно заметил Петр. – Жизнь многолика, старина! Недаром же про нее кто-то сказал, что она – сложная штука. Сегодня она тебе улыбается, а завтра – показывает зад. Что делать, приходится мириться…

– Ага! Так она и тебе тоже показывает зад? – папа Шульц обрадовано потер руки.

– Бывает… Ты знаешь, старина, я бы сравнил ее с палитрой художника, на которой есть все: и светлые, звонкие краски… а есть и грустные, одинокие тона…

– Да? И каких же тонов у тебя больше?

– А хрен его бабу Феню знает. По-моему, в последнее время начинают преобладать какие-то мерзкие пятна.

– Жалеешь, что женился? – уточнил Керя.

– Да нет, дело не в том… Жениться все равно когда-нибудь надо. От этого, старина, никуда не уйти. Такова диалектика, развитие жизни, так сказать, по спирали…

Он прочертил дымящейся сигаретой диалектическую спираль. Керя как-то странно ухмыльнулся:

– Но все-таки лучше не спешить, га?

– Этт точно… Спешить с этим делом могут только ослы вроде меня… Кстати, ты знаешь, с чем можно сравнить жену?

– Нет.

– С чемоданом, – просветил приятеля Петр. – Который тяжело нести, а бросить – жаль.

– Выходит, тебе еще повезло…

– В чем?

– Что бросить жаль. Я б свой – так выбросил бы на первом же перекрестке!

Петр с удивлением воззрился на друга:

– Не понял… Что ты хочешь этим сказать, старина?

Папа Шульц с мрачным видом достал из кармана брюк носовой платок и осторожно промокнул им вспотевший лоб.

– Ты помнишь,– наконец произнес он, таинственно понижая голос,– когда я уезжал в тайгу – то обещал привезти с собой тигра?

– Ну, помню… – Петр все еще не мог уловить, куда гнет его приятель.

– А привез тигрицу.

– Как? – изумленно воскликнул Петр. – Неужто женился?

Керя со сдавленным вздохом раскинул руки по сторонам.

– Ай-яй! – воскликнул Петр, схватившись за голову. – Ай-яй! Что ж ты наделал, а?

На кухне воцарилось гробовое молчание. Лицо Кери было торжественным и скорбным одновременно.

– Вот те на… – задумчиво произнес Петр. – Такой орел! Такая, можно сказать, сизокрылая чайка… и влип?

– И влип,– как эхо, отозвался Волк.

Мужчины синхронно вздохнули.

– Ну, что ж… В таком случае позволь выразить тебе мои самые искренние соболезнования… – сказал Петр.

Друзья с мрачными лицами пожали друг другу руки. Петр налил водки в стаканы.

– Старая гвардия уходит… – глухим, проникновенным голосом заговорил Петр, подняв стакан на уровень груди и по-гусарски вздернув локоть. – Нет уже больше Пашки Дачи – мир праху его … Юрка Паровоз – тоже женился… Прекраснейший души был человек. Обо мне и толковать нечего. Я – человек конченный. Уже, считай, пятый год… и вот теперь – ты… Самый стойкий из нас! Последний из могикан!

Керя бледно улыбнулся. Петр перекрестил его свободной от стакана левой рукой:

– Вечная память тебе. Хороший был человек… Шебутной… Помнишь, как в шестом классе, кажется? Ну да, в шестом… Уже ж здоровенные лбы были! Помнишь, как мы с тобой заховались в раздевалке и, когда наши девки начали переодеваться на физкультуру – выскочили оттуда? Я – с куриным пером за ухом, в вывернутых наизнанку штанах. Ты – в длинных черных трусах, в резиновых сапогах, с перемазанной сажей рожей?

Таежный Волк грустно качнул головой:

– Да, здорово нас тогда девки поколотили…

– Э-хе-хе! Золотое времечко было! – вздохнул Петр.

Керя ковырнул пальцем в носу..

– И вот теперь ты тоже попался на эту удочку… – сказал Воробьев. – Как же это тебя угораздило, браток?

Приятель красноречиво постучал пальцем по своему виску. Затем – по столу.

– Н-да… Ты прав… Тысячу раз прав… – сказал Петр. – Все мы – даже самые премудрые из нас! – рано или поздно ловимся, по своей глупости, на эти их женские приманки. Но скажи хотя бы мне, как она?

– Стерва.

– Да? Эт-того и следовало ожидать… И чо, дети у тебя уже, наверное, есть?

– Если бы не было – черта б лысого я на ней женил­ся, – злобно проворчал Керя. – Женила, гадина.

– Понятно… И сколько ж их у тебя?

Таежный волк поднял пальцы рожками:

– Пока шо двое…

– Пока шо, говоришь ты?

– Ну. Третий на подходе.

– Вона как… – задумчиво молвил Петр. – Связала морс­ким узлом … Эт-та они умеют… сволочи.

Керя беззаботно отмахнулся:

– Ничего, нехай растут. Они ведь не мешают, верно?

– Абсолютно! Ведь дети… Как это там говорится? Наши цве­ты? Но только лучше их нюхать на чужих подоконниках, не так ли?

Петр подлил водочки в стаканы.

– Серенька, это дело надо спрыснуть. Ты готов?

Рука покорителя тайги взметнулась в пионерском салюте:

– Всегда готов!

Приятели выпили.

– К-хе… выходит, ты тоже повесил хомут на шею?

– Ну… хрум-хрум,– это Керя жует огурчик. – Такая кобра попалась! Хуже моей змеюки, наверное, уже ни у кого нету.

Петр метнул настороженный взгляд на дверь

– А у меня, по-твоему, не кобра?

– Ну, с твоей еще жить можно!

– Да ты-то откуда знаешь? – подивился приятель.

– Знаю, раз говорю. Уж ты, Петек, мне поверь. Твоя жена по сравнению с моей – настоящий ангел!

– Что? – Петр поперхнулся. – Ан-гел?

– Да, ангел! – алкоголь уже подействовал на Керю. – И ты со мной лучше не спорь! Твоя жена по сравнению с моей – это чистое золото!

– Ух ты! А не кажется ли тебе, старина, что тут ты хватил через край?

– Не-а. Не кажется, – Керя строго помахал пальцем перед своим носом. – У меня глаз – как алмаз. Я бы с твоей жинкой жил – и не тужил! Как вареник бы в сметане катался.

– Ну да! Прямо как вареник! – не поверил Петр. – А, может быть, как галушка?

– А может быть, и как галушка!

Губы хозяина дома искривились в иронической усмешке:

– Ну, хорошо. И чем же твоя кобра хуже моей?

– А тем и хуже! Вот ты пожил бы с моей змеей хотя бы с недельку – тогда бы узнал.

– И что б такого я узнал?

– А то бы и узнал! Вот тогда бы ты б волком и взвыл! Петлю бы себе на шею накинул – и готово!

– Ха-ха. Уж прямо так и петлю! – Петр потянулся через стол, похлопал приятеля по плечу. – А сам, небось, отхватил себе такую кралю – пальчики оближешь.

– Угу! Уж отхватил – так отхватил! – обиженно надулся Керя. – Кому бы только ее сплавить, ты не подскажешь?

– Ладно, старина, не горюй,– утешил Петр.– Не ты первый – не ты последний. Все мы ловимся на их приманки.

– Конечно! Тебе-то хорошо говорить,– завистливо произнес Керя. – У самого-то, небось, жинка – як лялечка. А у меня?

– Старик, я чой-то тебя никак не пойму. Ты к кому предъявляешь претензии?

Керя злобно насупился. Петр прижал ладонь к груди и, желая успокоить друга, проникновенно произнес:

– Я понимаю: тебе не легко… Но кому сейчас легко? А прикинь, каково приходится турецкому султану?

– Да пошел ты со своим султаном! – вспылил папа Шульц. – Тоже мне, падишах выискался!

– Не нервничай, Серый. Нервные клетки не восстанавливаются. А ведь тебе еще детей растить!

– Да ты пойми: знал бы я, что так дело обернется – ни за что на ней бы не женился, – раздраженно проворчал Таежный волк.– Она мне всю жизнь отравила!

– А кому не отравили? Всем, Сереня, отравили. Думаешь, мне отравили? Э-хе-хе! Еще как отравили!

– А я тебе говорю,– не унимался папа Шульц,– что хуже моей ведьмы уже ни у кого нету! Метлу ей дать — по воздуху полетит!

Глава четвертая
Керина одиссея

Томный летний вечер… Молодая парочка стоит в темном подъезде многоэтажного дома, и захмелевшая Коза страстно тонет в жарких объятиях Волка… А потом она поднимает на возлюбленного затуманенные алкоголем глаза, и стыдливо сознается ему, что у них будет ребенок. Ошарашенный новостью, папа Шульц подавленно молчит, а его подруга предается радужным мечтам об их грядущей супружеской жизни…

И наступил новый день. И в этот день папа Шульц не явился на свидание к своей суженой. Чудным звездным вечером он стоял на танцплощадке в компании своих вер­ных дружков – Бабаси, Цирика и Витьки-дылды, наслаждаясь пьянящим воздухом свободы.

Объявили белый танец.

Керя горделиво распрямил плечи, не сомневаясь в том, что будет приглашен. И он не ошибся. Из толпы юрко выскользнула Ирка-коза и, с радостной улыбкой на разма­леванном лице, протиснулась к своему жениху. Томно повиснув на его шее, она поплыла с ним в медленном танце под чарующие звуки лирической песенки:

Мне тебя сравнить бы надо 
С песней соловьиною 

С тех пор жизнь Таежного Волка стала смахивать на скверный водевиль.

Прогуливаясь по городу, он настороженно озирался: не следует ли за ним его «возлюбленная»? Выходя из профтехучилища – зорко всматривался в щель приоткрытой двери: свободен ли путь? Не поджидает ли его невеста у чугунных ворот?

Но и Коза была не лыком шита. Как-то раз, когда ее непутевый жених постигал в училище премудрости древнейшей профессии каменщика, в калитку его дома постучали. Вышла Керина мама. Она увидела перед собой миловидную женщину в смелом мини-бикини, с длинными накладными ресницами и распущенными, как у феи, волосами. Ноги визитерши не отличались строгим изяществом форм, в целом же незна­комка производила впечатление большой потрепанной куклы, побывавшей уже во многих руках. Поздоровавшись, Ирка осведомилась, дома ли Сергей и, убедившись в его отсутствии, попросила разрешения войти.

И вот Коза сидит в доме своего жениха и в доверительной беседе сообщает его матери о своей горячей любви к ее сыну. И, кстати, не упускает также упомянуть и о том, что в самом скором времени она намерена порадовать ее внуком и что, ввиду этого, безусловно, очень важного обстоятельства, тянуть со свадьбой уже нельзя.

Во время того достопамятного разговора присутствует и бабушка Кери. Она сидит за столом, жадно внимая каждому Иркиному слову…

Явившись домой, ничего не подозревавший Керя сел обедать. Мать стояла у стола – красивая, осанистая женщина с густыми, по пояс, волосами – и печальным взглядом смотрела на сына. Рядом, с деревянной ложкой в руке, застыла бабушка. Обе женщины знали, как неблагоразумно тревожить Сергея во время принятия пищи. И, тем не менее, мама не удержалась.

– Сережа,– тихо проговорила она,– а что это за… женщина сегодня к нам приходила?

Ее вопрос застал Керю врасплох.

– Какая женщина?

– Ирина. Она говорит, что у вас будет ребенок… и что вы думаете пожениться.

Керя нервно заерзал на стуле. Похоже, он не знал, как наилучшим образом ответить на этот вопрос. Склонившись над тарелкой, он сосредоточенно хлебал борщ. Возможно, все еще как-нибудь и утряслось бы, но тут вклинилась бабушка.

– Развратник! – сурово пискнула она. – Вот погоди, получишь дурную болезнь – будешь без носу ходить!

Керя посмотрел на бабушку наивными голубиными глазами:

– Какую болезнь?

– А вот такую! Нашел с кем цуцили-муцили водить! Мало тебе скромных, порядочных девочек?

Они частенько не ладили. Бабушка нередко впадала в менторский тон, порицая современную молодежь за распущенность нравов и благоговейно вспоминая старые добрые времена, а Керя грубил ей в ответ. Но сейчас он не решался идти на открытый конфликт. Долгим, испепеляющим взглядом смотрел внук на бабушку, давая ей понять, что есть грани, которые той не стоит переступать. Однако бабушку это ничуть не смутило.

– Ну, что вылупился? Бес-стыдник… Спутался с какой-то бик-сой! Тьфу!

Она смачно сплюнула.

Пожалуй, в ее голосе было чересчур много патетики. Керя резко отодвинул тарелку с борщом, вскочил и молча побежал к себе в комнату. Бабушка засеменила следом.

– Ку-да пошел? Не-го-дяй!

Она грозно затрясла ложкой. Внучок снизу, с бедра, показал ей дулю:

– На! Застрелись!

Он едва успел унести ноги, и удар ложкой пришелся уже по захлопнувшейся двери. В дверь забарабанили:

– Открой! Открой, развратник! Сейчас же открой, тебе говорят!

В пылу борьбы бабушка совершенно упустила из виду, что в комнату ведет еще один, никем не охраняемый, вход. Она толкнула дверь плечом разок-другой и, видя, что эта тактика не приносит успеха, стала таранить ее с разбега. Но силы были явно не равны. Ее великовозрастный внук стоял по ту сторону двери, подпирая ее спиной. Тем временем в другую дверь комнаты преспокойно вошла мама. Она посмотрела на сына грустными глазами и спросила:

– Сережа, что все это значит?

– Что? – раздраженно выкрикнул сын.

– Пусти, босяк! – кричала бабушка. – Пусти, тебе говорят! Спутался с какой-то лярвой! Ай-яй! Какой позор! Ай, боже мой!

– Эта женщина… Ирина… – сказала мама. – Она что, действительно беременна?

– И что с того? – рассерженно ответил сын. – Что она, не имеет права забеременеть?

– От тебя?

Керя затруднился с ответом. Он слегка помедлил и, не в силах вынести печального материнского взгляда, чистосердечно признался:

– Откуда мне знать?

Удары стихли. Теперь бабушка стояла, прильнув ухом к двери.

– Эй, простофиля! – крикнула она, каким-то чудом улавливая суть разговора. – Смотри, эт-та ш-шалава обкрутит тебя вокруг пальца!

Она вновь прильнула ухом к двери. И тут до нее дошло, что можно принять и очное участие в беседе. Рысью поскакала бабушка на кухню, из кухни – в Керину спальню, а оттуда – в комнату к внуку. Увидев перед собой неприятеля, Керя понял, что путь к отступлению открыт. Не тратя времени на пустые разговоры, он открыл дверь – и был таков.

– Куда? – зарычала бабушка, грозно потрясая ложкой. – Стой! Стой! Бо-сяк!

Она повернула к дочери возбужденное лицо:

– Держи! Уходит!

И точно: Керя выскочил в коридорчик, затем в сени, в три прыжка он покрыл расстояние до калитки и вольной пташкой выпорхнул со двора. Следом высыпали женщины. Мама выскочила на улицу, а бабушка подлетела к забору. В тапках на босую ногу, в голубой майке и пузырящихся на коленях трикотажных штанах, молодой человек улепетывал из дома.

– Сережа! – закричала мама. – Ты куда? Вернись!

Словно поплавок из воды, вынырнула над забором маленькая седовласая головка.

– Вернись! – пискнула бабушка, строго постукивая ложкой по кромке забора. – Сейчас же вернись, тебе говорят!

В тот вечер Керя порвал с Козой все отношения. Но дело уже зашло слишком далеко. Теперь в его доме постоянно судачили об Ирке и ее беременности, причем всплывали все новые и новые имена потенциальных отцов будущего ребенка, в число которых, разумеется, вошли и все закадычные Керины дружки (Бабася, Цирик, Витька-дылда и многие другие). Ирка передавала через подруг, что намерена утопиться, если Керя не женится на ней. Затем стала угрожать ему судом, элементами, какими-то крутыми парнями, которые, в случае его «нечистой игры», сделают из него «отбивную котле­ту». Положение Кери становилось все драматичнее. Что делать? Что делать?

Умные головы посоветовали: «Тикай!»

И тогда папа Шульц сделал ответный ход – он завербовался на одну из комсомольских новостроек.

Продолжение 2