Три вещи были непостижимы для царя Соломона, и четырёх он не понимал: пути орла на небе, пути змея на скале, пути корабля среди моря, и пути мужчины к девице.

Что касается пути змея на скале, и пути мужчины к девице, то тут, если это примерять к Толерант Леопольдовичу, Соломон попал в самую точку.

Взять хотя бы и женский вопрос. Какими путями этот человек сходился со своими женами? Что привлекло его, положим, к его первой супруге, Ладе Любомировне? И отчего он так скоро зачаровался в ней?

Конечно, Лада Любомировна была красива, румяна да бела, и в этакую паву было очень трудно не влюбиться. И характер имела ровный, спокойный, покладистый, однако же была не шибко-то умна, и хозяйство толком вести не умела. Все больше за рукодельем сживала, да слушала сказки всяких баб и стариков. Особливо про старину разговоры заводить любила. И хотя и покорна была, и приветлива – а вот не было в ней эдакой бабской изюминки, эдакой экзальтированной страсти, перемены настроений, нервных всплесков – словом, чего-то такого, что в иных женщинах заставляют мужчин терять рассудок и лезть к бесу на рога. По своим манерам и по строю души больше походила на глупую деревенскую бабу, чем на княгиню древнего рода.

И уж как, бывало, иной раз измывался над ней Толерант Леопольдович, как вымещал на ней свой скверный норов – а ей все нипочем: только глядит на него большими светлыми очами, точно корова, и молчит. Разве что не мычит ещё – и на том хоть спасибо! Вот это-то и бесило в ней Толерант Леопольдовича больше всего! Это-то и выводило его из себя! Уж для виду хотя бы, что ли, возмутилась. Бывало, Толерант Леопольдович даже и нарочно прицепиться к ней по какому-нибудь пустяку, и затеет ссору на пустом месте, только чтобы вывести её из этого глупого равновесия – а ей всё нипочем. Голову опустит, и молчит, как тыква. А потом забьется в свою горенку и ревет там, дура-баба. И никогда-то ему и словечка поперек не скажет – все-то ладком, ладком норовит.

Одним словом, пресная жизнь вышла у Толерант Леопольдовича с его первой супругой, без всякой изюминки. И, что примечательно: ведь когда он брал её в жены – была девка на загляденье, кровь с молоком! А уже через годик-другой скисла, стала чахнуть отчего-то и увядать, а на третий год взяла, да и окочурилась. Вот ведь какая комиссия вышла!

Впрочем, Толерант Леопольдович горевал недолго: через полгода опять женился – благо руки теперь у него были развязаны. Однако не просто, ой как не просто далась ему эта женитьба. Сколько перебрал невест, сколько поистратил нервов и сил, пока набрёл-таки на Смиляну Бояновну! И таки нашел-таки то, чего так желала его душа! И умна, и красива, и фигуриста! И рода доброго, и с эдакой женской изюминкой. Ямочки на щечках так и играют, особливо, когда смеется звонким, как колокольчик, голоском, а глаза-то при этом сверкают, и нрав бойкий, веселый – огонь-баба! И по хозяйству тоже не чета покойной супруге. Все домашние у неё по струнке ходят. Только бровью шевельнет – и уже кидаются её приказы исполнять. И все то у неё с шуточками, да с прибауточками. И ведь насчет изюминки тоже не ошибся, в самую точку угодил. Уж, такая выдумщица, такая затейница оказалась! Шагу не ступит без того, чтобы тут же не присочинить какую-нибудь быль.

То, например, выдумала, будто бы их ключница Марфа телегу муки украла и продала проезжим купцам, а на вырученные деньги своей племяннице три коровы купила. То наплела, что старший сын его, Иван, прижитый им от той же Марфы-ключницы, к ней приставать повадился да поглядывать, как она в бане моется. И даже двухлетнему чаду Толерант Леопольдовича от его первой жены досталось на орехи – он, мол, снял у нее с шеи золотую гривну, да и забросил её в пруд, баловник этакий. И причем измышляла свои небылицы Смиляна Бояновна весьма вдохновенно, порой даже и без видимых на то причин.

А уж вторая изюминка этой женщины и вообще так бодрила Толерант Леопольдовича, так горячила ему кровь – что уже лучшего и желать было невозможно. А заключалась она в том, что уж больно часто она заглядывалась на молодых парней. И хорошо бы ещё только заглядывалась, но и, как крепко подозревал Толерант Леопольдович, водила с ними шуры-муры.

Короче сказать, насчёт изюминок второй своей жены Толерант Леопольдович не прогадал, их было даже, пожалуй, и с избытком. И жизнь его била ключом, прямо-таки по-шекспировски: постоянные семейные сцены, взаимные попреки, нервные встряски, доходившие до мордобоев даже – чего и желать-то лучшего? И, тем не менее, Толерант Львович опять остался недоволен.

А на второй год их супружеской жизни пошла Смиляна Бояновна в лес погулять, и утонула в болоте. И причем, как-то кстати она там утонула (для Толерант Леопольдовича, понятно). Ибо как раз к тому времени поиски женского идеала (которые не прерывались им не на секунду) привели его в дом одного богатого купца, у которого имелась дочь на выданье. Нельзя сказать, чтобы эта девица была так уж горбата или кривонога – нет, нет, такую напраслину возводить на дочь достопочтенного купца мы не станем. Однако же и назвать ее красавицей язык тоже как-то не повертывается. Глафира Дормидонтовна – так величали невесту – была немного пузата, малость космата и, увы, ряба. И, как выяснилось после свадьбы, неряшлива и сварлива. И еще чуток косила на один глаз, да шепелявила – в особенности, когда волновалась, что случалось отнюдь нередко. И еще… а, впрочем, если не считать некоторых мелких недочетов, то она была почти безупречной невестой. А совершенства – в чём Толерант Леопольдович уже убедился на примере своих прежних двух жён – в этом мире не найти. Так что если Глафира Дормидонтовна и прокуковала в девицах до 37 лет – то вовсе не потому, что не находилось охотников на такой знатный куль с деньгами, а потому только, что ее отцу непременно хотелось выдать её за князя. Целых двадцать лет выжидал он своего часа, берег свое сокровище, отвергая всякую худородную сошку, и вот, наконец, удача улыбнулась ему: таки попался налим! Да каков! Брат самого великого князя!

И заиграла, после этой женитьбы, жизнь Толерант Леопольдовича алмазами!

Дня не проходило в доме, чтобы они не цапались между собой, как кошка с собакой. Жена стремилась верховодить им, а он – (по выражению самого Толерант Леопольдовича) поставить её в свое стойло и заставить жрать свое пойло; при этом накал страстей в его доме порою достигал такой точки кипения, что ему казалось, будто бы он в одиночку бьется с ордой поганых. Теперь изюминки его прежней жены, Смиляны Бояновны, казались ему так, милыми детскими шалостями, достойными всяческого снисхождения. (Ах, зачем она утонула в болоте!) А уж о первой супруге (как поздно он понял это!) и говорить не приходилось: это был ангел в женском образе, спустившийся к нему с небес.

Целых полтора года терпел Толерант Леопольдович эту чёртову бабу! А потом она вдруг съела как-то за обедом волнушек, отравилась ими и умерла.  И стал Толерант Леопольдович опять свободен, как ветер.

Продолжение 10. Ланцепупоголемы

Глюки          

Наше вам с кисточкой, – одноглазый сделал движение рукой, как будто приподнимал шляпу над головой. – Можно к вам присоседиться?

– Сидай, – сказала Клеопатра.

Бес с довольной улыбкой опустился на гальку, подобрав под себя хромую ногу. Его изуродованное лицо пылало жаром. Багровый рубец делил его на две разнородные части, как маску мима. Одна была гладкой, блестящей, и словно вскрытой лаком – и на ней с ухарской беззаботностью горел пьяный глаз; другая же – скособоченная, пепельно-серая, смахивающая на копченный кусок мяса, – была неподвижна. Пустая глазница под угрюмо нависшей надбровной дугой производила жуткое впечатление.

– Ну, как новенький? Осваивается?

– А куда ж ему деться? – сказала мамка.

Одноглазый подмигнул Горелику.

– И как тебе тут у нас?

– Ничего, – сказал Горелик. – Жить можно…

– Я слыхал, ты отметелил Толяна?

– Было дело… – чемпион Чёртовни произнес эту фразу небрежно, с видом бывалого беса.

– Вот это по-нашему! Давай по такому случаю хрюкнем по соточке.

Желая продемонстрировать свой геройский характер, Горелик залпом осушил предложенный ему стакан вонючего самогону. Он утер губы рукавом.

– Бери, закусывай, братишка, – предложил одноглазый. – А то без закусона недолго и скопытиться.

Он поднял с земли лепешку бурого помета и протянул Горелику. Новичок пожевал помет. Он оказался сытным, хотя и не слишком-то приятным на вкус.

– Хлеб наш насущный! – воскликнул Белиберда, простирая руки над головой. – Чем не житуха, а? Страна Аркадия!

– Воистину так, – подтвердил одноглазый. Он тоже откусил кусок помета. – Не то, что у красных мутантов или в норах Добона… А как там дела за горой, герой?

– Дела, как сажа бела, – сказал Горелик. – Двигаются помаленьку.

– И что же новенького на том свете?

– Новенького? – хмель ударила Палёному в голову. Он прожевал лепешку дерьма… – А вот что новенького! В том мире я заправлял большими делами! Очень большими делами! И меня там все уважали – потому что Горелый, – новичок постучал себя пальцем по лбу, – это голова! Горелый кумекает, что к чему. Он знает, как надо фраерам мозги вставлять. И как проворачивать дела по уму – так, чтобы все было-шито крыто. Чтоб и комар носу не подточил! Ты понял? А почему? Сказать?

– Ну, скажи, – сказал одноглазый, подмигивая Клеопатре.

– А потому что Горелый действует с головой! – чванливо заявил Горелый. – А без головы делать дела – это дохлый номер, фуфло. И вы еще сами увидите, что Горелый – это вам не какое-нибудь там фи-фи. Просто Горелый пока присматривается, он анализирует. И причем анализирует очень тонко и очень глубоко. Горелый – он на километр под землю видит! И если кое-кто тут надеется, что его мансы пройдут безнаказанными, – сказал вновь прибывший бес, с тонким подтекстом взглянув на Белиберду, – то он глубоко ошибается. Очень. Очень глубоко ошибается. Да. Очень и очень! И очень скоро горько в этом раскается. И это вам заявляю я! Я… Едрёна-корень! – изумленно вскричал чемпион Чёртовни, прерывая свой хвастливый монолог. – А это шо за диво?!

Он протер глаза.

Нет, они его не обманывали: посреди озера, раскинув огромные перепончатые крылья над самогонной гладью, плавал зелёный змей. У него было три головы на длинных тонких шеях, и каждую из них венчала золотистая корона.

– Ну, шо ж ты скис, герой? – спросила Клеопатра. – Может, дать сиську пососать?

– Хозяина увидел! – хихикнул Белиберда.

Горелик мотнул головой.

– Не пялься на него так, братишка, – предостерег одноглазый. – Если он тебя заприметит – лиха не оберешься.

Горелый отвел от змия взгляд.

– Кто это?

– Мокуша. Он заведует этим ставком.

– Ну, шо, пульнем еще по маленькой? – предложила мамка.

– Можно, – кивнул одноглазый. – Отчего же не пульнуть?

К этому времени Белла уже лежала на гальке, подобно бесчувственному бревну. Белиберда ущипнул ее за ребро и сказал:

– Уже скопытилась, тварюга!

Он сходил к озеру за самогоном, и бесы пустили стакан по кругу. Закусив, они запели:

А на фига, а на фига

Заехал к черту на рога…

Внезапно Белла зашевелилась, встала на колени и начала стягивать с себя платье.

– А это шо за стриптиз? – строго произнесла Клеопатра. – Шо за безобразие такое?

– Пойду купаться! – простонала Белла.

– Совсем охренела девка, – сказал одноглазый.

– Мне необходимо освежиться!

Белла стала царапать ногтями грудь, мотая головой:

– Так палит! Так палит! Ай! Люди добрые! Помогите!        

– Ша, цындра! На, выпей ещё и успокойся.

Мамка протянула Белле стакан сивухи. Та жадно осушила его, облизнула потрескавшиеся губы. Одноглазый протянул ей лепешку помета:

– Закуси.            

– Не хочу.

Она свалилась на берег. Грязное платье задралось, открывая взором чертяк её тощий зад в желтых трусах.

– Отрубилась, – прокомментировал Белиберда.

– И хрен с ней, – сказала Клеопатра.

– Ну, шо? Еще по 50 капель? – предложил одноглазый.

Горелик ухарски махнул рукой:

– Наливай!

Пока они пировали, на озере появилась лодка. В ней находились две обнаженные красавицы. У каждой в руках было по веслу, и они гребли в их сторону. Одноглазый подмигнул Горелику:

– Во крали, а?! Я бы от таких не отказался!

Красавицы причалили к берегу. Одна из них призывно махнула ладошкой кому-то на берегу, и одноглазый хитро прищурился:

– Тебя кличут, братишка. Лови момент!

На лице Палёного заиграла самодовольная улыбочка. Он приставил руку к своей груди, вопрошая:

– Меня?

Голые барышни утвердительно закивали. Чемпион Чёртовни поднялся на ноги. Он подобрал живот и напыжился, расставив руки бубликом. Пьяно покачиваясь, Казанова двинулся к сладким девочкам. Одна из девиц спрыгнула за борт и, выйдя на берег, повернулась к Горелику спиной. Она нагнулась и опустила руки на нос плоскодонки, чтоб удержать её у берега. От такого зрелища у пьяного беса перехватило дух.

Новобранец приблизился к красоткам, вышагивая по прибрежной гальке подобно павлину, распустившему хвост. Он ступил по лодыжку в самогонное озеро и перевалил в челнок. Дева на берегу оттолкнула лодку и запрыгнула на нос. Ее подруга сидела на корме. Красавицы развернули лодку и стали отгребать от берега. Горелик спросил игривым тоном:

– А куда мы плывем?

– К Мокушке, – сказала та, что была на корме. – Ему как раз пора обедать.

– А-а… Шо? – бедный бес едва не выпрыгнул за борт, но, к своему ужасу, увидел под толщей мутного самогона зловещие очертания какого-то чудища.

– Сиди, и не рыпайся, – наказала та, что сидела на корме.

– Да не волнуйся ты так, касатик, – пообещала другая красотка. – Сначала мы подарим тебе отпадные минуты блаженства! Верно я говорю, Диана? А уж потом свезем к хозяину на ужин.

– Да уж постараемся, чтобы парень получил свое удовольствие по полной, – улыбнулась Диана. – Обслужим его, как короля!

Между тем Мокушка дремал в инфракрасном сиянии, поджидая свою жертву. Теперь его короны светились разными цветами – светло-оранжевым, багровым и лиловым. Девицы, впрочем, стали загребать к какой-то протоке, и вскоре лодка плавно заскользила по зеленоватой воде по узкому извилистому рукаву между высоких камышей. Постепенно рукав расширялся, превращаясь в ручеек с чистой прозрачной водой. Берега стали выше, на них появились вербы, под сенью которых виднелись лужайки, поросшие невысокой сочной травой. Сквозь нежную зелень листвы струились ласковые лучи заходящего солнца. В глубокой тишине были слышны звуки мерно гребущих весел. Поистине, то был райский уголок! Очаровательные спутницы Горелика пристали к берегу. Они вышли из лодки, подобно речным нимфам. Диана расстелила одеяло в тени акации и грациозно опустилась на него, увлекая за собой и Горелика. Бес коснулся жаркой, упругой груди женщины, его шею обжег страстный поцелуй. Нежные руки возбужденно стаскивали с него одежду. Подруга Дианы улеглась рядом и стала лобзать Горелика в низ живота. Желая обладать сразу двумя красавицами одновременно, Казанова провел рукой по ее шелковистой спине, его рука скользнула ниже… еще ниже, жадно ощупала восхитительные округлости и… коснулась чего-то длинного, лохматого.

Горелик вмиг протрезвел – в его руке был хвост! Он открыл глаза, закрытые в сладкой истоме, и с ужасом увидел перед собой оскалившуюся пасть с длинными острыми клыками. Волосы встали дыбом на его голове. Он вскочил на ноги, бросился к реке и сиганул в воду. Но вода почему-то оказалась твердой, как стекло. Обезумев от страха, Горелик побежал по ручью. Из-за дерева на берегу выскочил лысый чёрт, с рогами и хвостом. Его глаза пылали, как раскаленные угли. С вилами наперевес, он бросился вдогонку за Горелым. В мгновение ока, Чемпион Чёртовни выскочил из протоки и помчался по озеру к своим бесам. Сердце стучало, как паровой молот. Вдруг его как бы пронзило электрическим током. Он встряхнулся и обнаружил себя на берегу озера, бьющегося в руках одноглазого и Белиберды.

– Спокойно, братишка, – увещевал его одноглазый. – Охолонь.

Горелик обвел пьяную братию мутным затравленным взглядом. Его трясло, как осиновый лист.

– Шо, нахватался глюков? – спросила Клеопатра.

– Ну.

– И кого же ты там увидал? Тещу?

– Не, хуже, – прошептал Горелый посиневшими губами и с отчаянием махнул рукой. – Наливай!

Продолжение 26 Похмелье