Возвращение Конфеты 

Дом художника стоял неподалеку от божьего храма. Он был очень красив и имел два этажа. Вокруг дома произрастали плодовые деревья и цветы. Мастерская располагалась в верхней, самой просторной из комнат. Здесь мы и застаем наших героев – комиссара Конфеткина и Творца. Волшебная птичка по-прежнему сидит на плече у отважного воина. Что же касается кроткой Лилии, то она ушла пастись на одну из лужаек, которых в этом небесном граде превеликое множество.

Художник стоит у мольберта. Взгляд его рассеян.

– Так каким же образом отправить тебя домой? – размышляет он, задумчиво покусывая тупой кончик карандаша.

В широкие окна льются лучи теплого летнего солнца. На одной из стен, окрашенных в глухой темно-зеленый цвет, висят большие старинные часы с ходиками – стрелки на них показывают четыре часа и семнадцать минут.

– Может быть, нарисовать ещё одну лестницу?

– Как? – подает голос Конфеткин. – Так, значит, та лестница, по которой я взобрался на планету Тэц, нарисована Вами?

Он стоит неподалеку от Мастера, наблюдая за его действиями. Художник кажется ему магом, чародеем, существом высшего порядка, которому подвластно все.

– Впрочем, не стоит повторяться… – не отвечая Конфеткину, бормочет живописец, погруженный в свои думы.

– Но почему же вы решили изобразить именно лестницу? И каким образом смогли из Говинды прозреть в наш мир?

– А Бог его знает… – Творец разводит руки с полуулыбкой, в которой читается самое искреннее недоумение, смешанное с тонким юмором. – Залетел вдруг в голову такой вот сюжетец – я взял, да эту лесенку и присочинил…

– А потом еще присочинили и звёздного мальчика, и Пегаса?

– Ну, это уже само собой вышло. Одно цепляется за другое, понимаешь? Ведь должен же я был как-то известить тебя о том, где находится вход в отражённый мир?

– Ловко придумано! – воскликнул Конфеткин.

– Не так уж и ловко, – со вздохом ответил художник. – Видать, где-то я все-таки допустил промашку.

Он чешет затылок. Вид у него, впрочем, вполне удовлетворенный.

– О чем это вы?

– Да я-то, вишь, хотел направить тебя прямехонько к мастеру Тэну – а вышло эвон как… Вмешались, черти лысые… да так тряхнули лестницу, что ты чуть было с неё не слетел. А потом ещё взяли, и передвинули её в другое место. Вот так почти всегда: загадываешь одно, а выходит – совсем другое.

– Но как же так? – спросил Конфеткин, с удивлением округляя глаза. – Ведь вы – Творец! И это произведение – ваше! Как же могло такое произойти: вмешались тёмные силы, которых на холсте не было?

– Когда картина написана – она уже не принадлежит своему создателю и живет своей собственной жизнью, – поясняет художник. – А с тёмными силами тебе всё равно суждено было встретиться, не так ли?

Конфеткин задумчиво теребит пальцем нос. Художник посматривает на него с лукавой улыбкой:

– А хочешь, я открою тебе одну тайну?

– Ну?

– Я ведь ничего не сочиняю даже!

На лице Конфеты – самое искреннее недоумение:

– То есть как это: не сочиняю?! А кто же, в таком случае, сочиняет? Илья Репин, что ли? Ведь это вы нарисовали лестницу на крыше моего дома? Так как же…

– Погоди… – художник нетерпеливым жестом вскидывает руку; как и почти любой его собрат, он не прочь потолковать об искусстве, в особенности, когда нападает на такого благодатного слушателя, каковым является Конфеткин. – Погоди… Видишь ли, всё те картины, что я пишу, уже существуют в мире прообразов. А я лишь пытаюсь уловить их вибрации и изобразить так, как подсказывает мне мое сердце. Смекаешь? Никакой мастер не может ничего сотворить сам от себя.

– И что же это тогда выходит? – на бесхитростном лице светлого рыцаря расцветает саркастическая улыбка. – Творец должен сидеть, сложа руки, и ожидать, когда на него снизойдет вдохновение?

– О, нет! Я этого не говорил. Вдохновение приходит лишь к тем, кто усердно трудится, постигает азы своего ремесла. Но, вместе с этим, надо уметь отрешиться от суеты, отказаться от привычных стереотипов и отдаться на волю волн – вот ведь о чем идёт речь.

– Каких ещё волн?

– Волн великого океана фантазий!

Художник задумчиво смотрит перед собой широко распахнутыми глазами.

– Скажи, а ты любишь летать на воздушных шарах?

(Похоже, на него начинает снисходить вдохновение, подумал Конфеткин.)

– Не знаю, не пробовал…

По тому тону, каким произнесены эти слова, Творец понимает, что перспектива воздухоплавания на шарах не слишком-то прельщает его гостя.

– А на диких гусях?

Конфеткин капризно оттопыривает нижнюю губу. С его языка, кажется, уже готовы слететь слова: «Еще чего!»

Художник очень тонко улавливает и этот момент.

– Ладно, придумаем что-нибудь более подходящее… – он озабоченно потирает лоб. – Например, морское путешествие? А?

– Во! Это мне походит!

Когда-то, в дни своей ранней юности, Конфеткин даже мечтал стать моряком. Но это романтическое увлечение у него вскоре улетучилось, как дым. Как, впрочем, и многие другие.

– Так, значит, решено? Рисуем море и фрегат? И пусть плывет себе, по синим волнам к той тихой реке, на которой стоит твой город?

Конфеткин одобряет эту идею, и художник принимается за дело.

Много повидал Рыцарь Света на своем веку дивных чудес, но такого чуда ему ещё видеть не доводилось!

Карандаш в руке мастера, казалось, вдруг ожил. Он запорхал по холсту, словно некая сказочная птица. Раз – и появилась изломанная линия берега. Еще несколько резких, порывистых движений – и вот уже в отдалении образовалось гряда острых скал. Движение руки замедляется, становится плавным, округлым – и Конфеткин видит солнце, погружающееся в море. Еще несколько точных, уверенных штрихов – и прорисовываются контуры фрегата под слегка надутыми парусами. Стало видно даже несколько фигурок на его палубе, и лодка с гребцом, плывущая к берегу!

И… О, чудо из чудес!

Художник, кажется, вдруг как-то разом помолодел, превратился в полного сил и огня юношу. Глаза его сияют, лицо дышит энергией. Он даже как будто и не глядит, что там делает его волшебный карандаш – тот словно сам летает по холсту. В несколько минут рисунок готов, и творец берется за кисть.

Краски играют на полотне, словно живые. Вот заплескалась прибрежная волна, и под бортом шхуны пролегла глубокая тень, а на плечо гребца упал блик заходящего солнца. Как это у него получается? Ведь он как будто даже и не задумывается над тем, какую краску взять на кисть и куда её положить!

– Ну что, годится?

Творец отходит от картины и всматривается в неё придирчивым взглядом.

– Ещё как годится! – вырывается восхищенный возглас Конфеткина.

И тогда Творец берет своего гостя за локоть и подводит его к полотну. Он набирает в грудь воздух и дует на картину.

И… Что это?

Конфете вдруг кажется, что по его щеке повяло свежим ветерком, насыщенным запахом йода, и картина заколебалась, приблизилась к нему. И вот под ногами у него уже лежит песчаный берег, а над головой густеет вечернее небо. И море плещется совсем рядышком, и он даже видит, как поднимаются вверх и опускаются в воду весла матроса в плывущей к ним шлюпке.

Ну, и ну! Они очутились в самой картине!

Если у Конфеткина, до сей поры, и оставались какие-то сомнения в том, что произведения великих мастеров могут оживать, то теперь он уверовал в это окончательно.

Вот, он уже и сам живет в произведении Творца! И этот Творец идёт вместе с ним по берегу моря в своей собственной картине. И закатные лучи догорают у линии горизонта, и начинает дуть бриз, и в небесной синеве выдавливается бледная звезда…

Они шагают к морю.

На плече у Рыцаря Света сидит волшебная птичка из небесной страны Говинды. Художник замедляет шаги.

– Наконец-то оканчиваются твои скитания… – произносит он, вздыхая. – В бухте стоит фрегат с поднятыми парусами, и за тобою уже подана шлюпка. Еще до захода солнца ты ступишь на палубу этого судна, и оно помчит тебя по морям-океанам к родным берегам. Прими же от меня на светлую память этот подарок.

С этими словами он протягивает Конфете волшебный карандаш.

Щеки рыцаря заливает яркий румянец смущения. Достоин ли он такого великого дара? А Творец стоит перед ним с протянутым карандашом, поощрительно улыбаясь:

– Ну?

– Спасибо, – бормочет Конфеткин, принимая дар Творца. – Но, честно сказать, я не слишком-то силен в рисовании.

Он явно скромничает.

Ведь по рисованию у него всегда были сплошные пятерки, а его работы одно время даже экспонировались на различных детских выставках. И, когда требовалось оформить стенгазету к Новому Году или к иной знаменательной дате – это дело всегда поручалось ему.

– Да ладно, не скромничай, – улыбается художник. – У тебя есть талант, ведь я же вижу.

– Откуда?

– Взгляни сам, – и художник кивает на птичку. – Дух Горних Вдохновений сидит на твоем правом плече.

До Конфеты не сразу доходит смысл этих слов. Он скашивает взгляд на своё плечо…

– Так, значит, эта птичка…

– Твой небесный дар!

И все-таки Конфеткин далеко не так уверен в своих творческих силах…

– Ну, не знаю, не знаю… Быть может, у меня и есть кой-какие способности, но после того, что я увидел в вашей мастерской… Нет, моя пачкотня не идет ни в какое сравнение с Вашим искусством.

– А ты думаешь, я сразу стал мастером? Нет, братец ты мой. Для того, чтобы добиться успеха, мне пришлось пройти длинный и тернистый путь. Искусство не терпит слабых и безвольных. Оно полно сокровенных тайн, сокрытых под множеством разнообразных покровов. Нужно упорство и смелость, чтобы совлекать их, добираясь до сути. Но ты отмечен божьим даром. Смотри же, не загуби его. Кому много дано – с того много и спросится.

На шхуне уже загораются бортовые огни, и шлюпка с гребцом подплывает всё ближе к берегу. Конфеткин с художником продолжают свой путь к морю.

– Не хватайся сразу за сложные сюжеты, – наставляет рыцаря Творец. – Начинай с самого простого – рисуй куб, стакан, яблоко. И все время анализируй свои ошибки. Иначе они станут переползать из одной твоей работы в другую, и ты так и остаешься вечным профаном. Постепенно усложняй задачи. Не смущайся, если у тебя ничего не выходит. Работай! И пусть твои недруги строят тебе козни. Пусть тебя посещают чёрные минуты отчаяния и глухого неверия в свои силы, пусть весь мир ополчится на тебя и кричит тебе в самые уши, что у тебя ничего не получится, что ты глуп и смешон в своей нелепой тяге к прекрасному – не верь никому. Твердо следуй своей стезей – и удача улыбнется тебе. Ты станешь великим мастером.

– Но не таким, как вы!

– А зачем тебе быть таким, как я? Будь собой, это намного лучше. И запомни – совершенство заключено в многообразии. Чем больше истинных художников – тем совершенней мир и больше радости на небесах.

– Но небеса-то ведь далече, а? Я имею в виду – от нашей Земли?

– А вот тут-то ты и ошибаешься! Небеса – в тебе, в твоей душе. Чем больше в ней света – тем прекрасней твои небеса. Поэтому беги пошлости и новомодных кривляний в угоду толпе. Что тебе до неё? Если твои творения будут мрачны и уродливы – они отравят собою мир и заслонят от тебя свет. Не выпускай же в мир злобных карликов – их и без того довольно. И если твоё сердце омрачено – сперва очисть его, а уж затем берись за карандаш.

– А как же правда жизни? – спросил Конфеткин. – Ведь в нашем мире столько грязи! И что же теперь, художник должен стыдливо обходить её стороной?

– Однако и лезть в неё без крайней нужды тоже не стоит. Любителей вываляться в грязи и без тебя довольно. Зачем же пополнять собою их ряды? Знай, что творения великих мастеров имеют души. Они живут в своих мирах. И если ты станешь изображать зло и порок, не освещая его светом своего сердца – рано или поздно все эти уродливые фантомы тьмы обступят тебя, заслоняя свет. Подобно ленточным червям, они обовьются вокруг тебя со всех сторон, впиваясь тысячами присосок к твоему телу, и ты проклянешь тот миг, когда решился их создать. Художник связан со своими творениями тысячами нитей. Следи же за тем, чтобы эти нити были нитями света, а не тьмы – иначе повредишь и себе, и миру.

Остаток пути Учитель и его ученик прошли в молчании. Конфеткин шагал, понурив голову, и волшебная птичка с разноцветными перышками по-прежнему сидела на его плече. Лодка уже причалила, и матрос поджидал своего пассажира, и солнце догорало над морем, подобно языку огромной свечи.

Они остановились у шлюпки, и Конфеткин – ведь на то он и рыцарь! – благородным жестом прижал руку к груди.

– Все ваши слова я сложил в своем сердце, как драгоценные жемчужины, – произнес он. – Дайте же мне последнее наставление, о, учитель.

И учитель ему наставление дал.

– Как только почувствуешь, что готов к этому – учись рисовать козленка[1], – сказал он. – И не спрашивай у меня, почему. Придёт время, и тебе это пригодится. Не теряй же времени попусту, трудись. Ибо в твоем новом приключении карандаш может пригодиться тебе больше, чем меч.

Слова Творца полны таинственности.

– Ну, с Богом! – учитель как-то по-мальчишески вскинул руку над головой.

– Счастливо оставаться, – ответил Конфеткин.

И вот он уже переваливается через борт шлюпки, и художник отталкивает её от берега. И волшебная птица с разноцветными крылышками сидит на правом плече Светлого Витязя. И матрос – крепко сложенный, мускулистый детина с копной рыжих волос под синей бескозыркой – гребет к судну.

– Прощай, Витя, – кричит Творец, помахивая рукой.

Лодка отдаляется. Когда они подплывают к фрегату, солнце уже тонет за морем, и сумерки покрывают всё вокруг. С борта сбрасывают веревочный трап, и над головой Конфеткина появляется огонек масляной лампы. И в её красноватом свечении он видит надпись на борту судна – на нём крупными золотыми буквами выведено: «Лолита».

[1] О том, почему именно козленка, читатель может узнать из моего романа ЗА ЖИВОЮ ВОДОЙ.

Окончание: Конец истории

След Буратино

Выйдя из коморки Джузеппе, комиссар направился к папе Карло, но того дома не оказалось, и он решил зайти к нему в другой раз. Сейчас же самым разумным было возвратиться во Дворец Правосудия. Возможно, там его уже ждала какая-то информация о Буратино.

Однако не успел комиссар выйти на развилку улицы, как подвергся неожиданному нападению. Из-под черного камня выползла змея и стремительно набросилась на него. Конфеткин проявил отменную реакцию: он молниеносно выхватил из кармана плаща волшебную дудочку и заиграл на ней веселую мелодию.

Змея запрыгнула на камень, начала выгибаться, раздуваясь и тяжело дыша, пока не превратилась в омерзительную старуху.

– Пощади, комиссар! – закричала старуха, отплясывая на камне. – Сжалься надо мной! Ох! Ох! Мочи нету! Сейчас сердце лопнет! Молю тебя, прекрати!

Комиссар отнял волшебную дудочку от губ и погрозил ведьме пальцем. Обессиленная старуха сникла, обернулась змеей и уползла в свою нору.

Итак, на этот раз орудием злых демонов тьмы выступила змея, принявшая обличье злобной старухи. Как и при расследовании почти любого дела, бесы снова не давали Конфеткину покоя. Теперь они уже не отступятся от него, и будут вредить до самого конца следствия. Тем паче, что ареной битвы сил света и тьмы являлся невинный ребенок. Но комиссар знал также и то, что, несмотря на все злые чары, сумеет одолеть их препоны, так как правда была на его стороне.

Через пятнадцать минут скорой ходьбы Конфеткин был уже во Дворце Правосудия. Едва он поднялся к себе в кабинет, как затрещал телефон. Комиссар поднял трубку, даже не сняв плаща.

– Алло, шеф! – раздался возбужденный голос Сластены. – Мы напали на след!

Конфеткин слегка отодвинул трубку от уха. Ему показалось, что он ощущает у своей щеки жаркое дыхание инспектора.

– Где ты находишься? – спросил комиссар.

– У театра кукол синьора Карабаса Барабаса! Я звоню вам из телефона-автомата, шеф! Это тут рядом, на углу. Мы раскопали важного свидетеля! Как и всегда, вы оказались правы: Буратино не смог равнодушно пройти мимо театра кукол. Он свернул туда по пути в школу, продал одному мальчишке свой букварь за четыре сольдо, купил билет и пошел на представление. Затем его видели на сцене. Во время интермедии «33 пощечины» он выскочил на подмостки и стал танцевать с актерами стильный танец «Птичка-полька». Но тут появился директор театра, синьор Карабас Барабас и уволок Буратино за кулисы, после чего представление возобновилось! Да, вот еще что, шеф! Во время спектакля Буратино сидел в первом ряду!

Он умолк, давая время Конфеткину осмыслить информацию. Но, впрочем, ненадолго:

– Какие будут указания, комиссар? Доставить к вам мальчишку, купившего букварь у Буратино?

– Не стоит.

– А что с ним делать?

– Отпусти его.

– А вы подъедете, шеф?

Конфеткин пожевал губами:

– Ммм… Пока не знаю.

– А что делать нам?

– Пока оставайтесь на месте… Впрочем…

У комиссара мелькнула одна мысль.

– Жди меня у кукольного театра, а Бублик пусть возвращается сюда. Передай-ка ему трубку.

Через секунду возле уха комиссара раздался сухой надтреснутый голос второго инспектора:

– Я на проводе, шеф.

– Вот что, сынок, давай-ка, двигай сюда. Поглядишь тут картотеке, есть ли у нас что-нибудь на кота Базилио и лису Алису. К моему приходу постарайся разузнать о них всю подноготную.

– Будет сделано, шеф.

Комиссар положил трубку и спустился в вестибюль. На этот раз он решил воспользоваться своим служебным самокатом. По дороге он подумал о том, что следовало бы еще разок зайти к старому шарманщику и осмотреться на месте. Предметы обихода, обстановка, вся атмосфера жилища, могли сказать очень много о его хозяине и натолкнуть на какую-нибудь дельную мысль.

Подъехав к театру кукол, Конфеткин поставил свой старенький, видавший виды самокат у тротуара, и к нему тут же устремился нервный худощавый человек в куртке стального цвета. На голове у него была спортивная вязаная шапочка, а на ногах – грязные кеды.

– Мы рады приветствовать вас на нашей платной автостоянке! – хищно осклабился человек в кедах.

– Какой такой платной автостоянке? – проворчал комиссар.

Он огляделся по сторонам, но ничего, кроме кривой улицы, усеянной рытвинами и колдобинами, не увидел. Неподалеку, посреди дороги, зиял водопроводный колодец без крышки люка. Из колодца торчала корявая палка с грязной тряпкой.

– Здесь платная автостоянка, сэр! – возвысил голос сборщик платежей. – Извольте заплатить два сольдо!

Комиссар усмехнулся:

– Но что-то я не вижу здесь никакой автостоянки.

– Да вот же она, – и человек в кедах указал отогнутым пальцем себе за спину. – Видите знак?

Конфеткин посмотрел в указанном направлении. Действительно, там стоял знак: серый круг, на котором была изображена рука с протянутой ладонью. В нее падали монеты.

«Что-то тут не так, – подумал Конфеткин. – Надо бы разобраться с этим типом».

Он пошарил рукой в кармане.

– А на что идут деньги от сборов?

Сборщик налогов с готовностью пояснил:

– На ремонт дороги.

Комиссар вынул из кармана свой жетон и показал его человеку в кедах:

– Комиссар Конфеткин из криминальной полиции. Покажите-ка мне вашу лицензию, дружище.

Лицо сборщика податей вытянулось.

– Одну минутку, я сейчас вернусь, – заюлил он. – Кажется, меня зовет директор…

Он затрусил прочь от Конфеткина. Комиссар с озорным блеском в глазах наблюдал, как аферист поспешно нырнул в ближайший переулок. Оставив самокат у обочины, Конфеткин двинулся к разноцветному шатру театра. Инспектор Сластена уже поджидал его у входа.

– Пойдем-ка со мной, старина.

Они вошли в шатер через служебный ход.

За кулисами стоял невообразимый гам, повсюду сновали куклы: собака с черными бусинками глаз, леший, ведьма, дикие гуси, фокусник в высоком колпаке со звездами, король и королева…

– Уважаемый, не подскажете ли, как пройти к директору театра? – обратился Конфеткин к проходившему мимо королю.

Король величественно приосанился, скрестил руки на груди и открыл рот для королевского ответа, но тут в разговор вклинилась королева:

– Карабас Барабас-то? Идемте, я вас проведу.

Король так и остался стоять с открытым ртом.

Его царственная супруга подвела комиссара к кабинету директора, и Конфеткин постучал в дверь.

Продолжение 10 Синьор Карабас Барабас

Кен хлопнул дверцей, и она мягко чавкнула в вечерней тишине. Машина покатила по дороге, а он остался стоять на её обочине, с жёлтым портфелем в руке. В голове было пусто.

Он и понятия не имел, как оказался в этой легковушке. Что было с ним, когда он ехал в ней, он тоже не помнил – не мог даже воскресить в памяти облик шофера, который его вёз. Зачем он вышел из автомобиля, он тоже не знал.

Когда машина скрылась из виду, Кен зашагал по дороге. Вокруг него тянулись поля с редкими перелесками. Уже вечерело, и низкие грозовые тучи обложили все небо. Сырой сизый воздух был неподвижен, как вода в стакане.

Он двинулся по желтой грунтовке… Потом свернул на боковой шлях.

Долго ли он шел по нему? Час, полтора? Время исчезло, оно сжалось в некую упругую точку. И, вместе с тем, эта точка вмещала в себя очень многое: и этот путь по проселочной дороге, и какие-то события, происходящие в иных сферах бытия – события, которые (он интуитивно угадывал это!) оказывали влияние и на его судьбу.

Сердце влекло его в родной город – в те места, где прошли его детство и юность, где оставалась семья, и где был его дом. В какой-то мере, его сейчас можно было бы сравнить с беззащитным котенком, брошенным хозяевами за многие километры от своего жилища.

Как это животное находит дорогу домой? Чем оно руководствуется? Каким образом настраивается на волны тепла и домашнего уюта, входит в сферу привязанности к своим хозяевам? Где тот загадочный компас, что указывает ему верное направление?

И вот этот четвероногий странник, обдирая лапы, тощий, голодный, покрывает огромные расстояния, преодолевает реки и, неведомым никому образом, возвращается домой.

Не таким ли инстинктом руководствовался и Кен, сворачивая на эту тропу? Что было там, в конце этой разбитой грунтовки?

Кен вышел из небольшой рощицы, и его взору открылся полустанок.

У одноколейки стояли люди – человек так двенадцать, или, может быть, пятнадцать. Кен подошел к ним и спросил у какой-то женщины, скоро ли прибудет поезд. Она сказала, что он уже вот-вот подойдет. А куда он идет? Женщина посмотрела на него так, точно он свалился с Луны. «В Благовещенск, куда же еще?»

Отлично, подумалось ему. От Благовещенска до его родного Славянска – всего полтора часа езды наФантомасе. Но у него не было денег на билет, и это беспокоило его, однако он постарался задвинуть эту мысль куда подальше, на задворки своего сознания. В конце концов, Фантомас был обычным пригородным дизель-поездом, а не каким-то международным экспрессом, так что он попробует проехать и без билета…

Засветились белые лучи прожекторов, и через минуту-другую грохочущий состав с матово светящимися рамами окон, затормозил у низкой бетонной платформы. Пассажиры устремились к вагонам. Несмотря на свою малочисленность, они устроили страшную давку – словно при штурме Очакова. Кен вломился в поезд одним из первых, проскакал по проходу и плюхнулся на свободное место у окна.

Он вытянул ноги, вынул из портфеля газету, развернул её и сделал вид, что читает. В вагон врывались все новые пассажиры. Они рыскали по узкому проходу, громко перекликаясь и рассаживаясь тут и там. Скрипнули тормоза… За окном поплыли темные силуэты строений, потянулись черные, почти неразличимые в густых сумерках ландшафты полей. Поезд слегка покачивало, слышался мерный перестук колес. В рубиновом свете потолочных софитов появилась проводница. Она шла по истертой ковровой дорожке, обилечивая вновь вошедших пассажиров. Кен заметил её, как только она показалась в коридоре, и еще глубже зарылся носом в газету.

Он притаился, чувствуя себя изгоем, человеком второго сорта. В ушах звенел бесстрастный голос, смахивающий на голос робота-автомата:

– Вошедшие, приобретаем билетики! Кто еще не оплатил проезд?

Она приближалась. Неотвратимо, как сама судьба. Судьба в образе уже пожилой женщины в синей железнодорожной униформе, с лицом усталым и лишенным всяких эмоций.

– Вошедшие, приобретаем билетики!

Сидящая напротив Кена тетка раскрыла свой кошелек и ковырялась в нем толстыми пальцами. Во время посадки, она взобрала́сь на подножку первой, словно суворовский солдат, загородив своей необъятной тушей весь проход. Тяжело дыша, она ухватилась за поручни руками-окороками и все никак не могла вскарабкаться в тамбур вагона, и Кен поневоле вынужден был созерцать ее упитанный зад…

– Кто еще не оплатил проезд?

Толстозадая, наконец, выковыряла из своего кошелька деньги и протянула их проводнице.

– Мне до Буденовска.

Получив билет, тетка сунула его в кармашек вязаной кофточки. Кен вдавился в угол. Он загородился газетой, точно желая сделаться человеком-невидимкой. До его слуха донеслись скрипучие слова:

– Мужчина! А вы что расселись, словно в избе-читальне?

Непонятно, на что он надеялся?

– Та вы шо, оглохли, чи шо? Я к вам обращаюсь!

Он высунул нос из газеты:

– Га?

– Оплачиваем проезд!

Теперь в её голосе ему почудились нотки лениво рычащей тигрицы. Кен отложил газету, и его губы дрогнули в некоем подобии улыбки; он похлопал себя по карманам пиджака. Потом полез в один карман, в другой… Его не покидало ощущение того, что все это происходит в каком-то фантасмагорическом мире.

Однако же вагон был материальным, а не сотканным из его сновидений, и он ехал в нём под мерный перестук колес – в этом не могло быть никаких сомнений. И за проезд – он отдавал себе в этом отчет – надо было заплатить. Так почему же весь этот диалог с проводницей казался ему таким нелепым? Отчего ему чудилось, что тут что-то не так?

– Ну, шо вы там копаетесь, как жук в навозе?

Она могла позволить себе быть грубой. Он выдавил из себя вымученную улыбку и развёл руки:

– А я, кажется, потерял кошелек.

– Так, значит, заяц?

Всё. Слово было произнесено, и теперь все открылось. Он – заяц, человек без билета, ему не место среди добропорядочных людей.

Кен почувствовал, что взоры пассажиров обратились к нему. Он взмок, и его лоб покрылся испариной. Толстозадая надменно искривила свои сальные губы-лепешки и трубно высморкалась в носовой платок. Похоже, его отчаянное положение ни у кого не вызывало сочувствия.

Кен приложил ладонь к груди:

– Обождите. Сейчас я вам все объясню. У меня, наверное, сперли кошелек, понимаете? А мне необходимо попасть в Славянск. Там мой дом, моя семья! Понимаете?

Он поднял на нее глаза, светящиеся мольбой. Такой взор мог бы растопить и каменное сердце. И услышал в ответ:

– Это ваши проблемы.

Он понурился.

О чём можно было говорить с человеком, который заявляет тебе: «Это ваши проблемы?»

– Оплачивайте проезд. Или вставайте – и идем к бригадиру.

Кен поднялся со скамьи.

Странно, странно устроен человек. Он наперед знал, что его высадят. И, вместе с тем, в душе его те́плилась надежда, что проводница сжалится над ним и позволит ему доехать до Благовещенска. Но – чуда не случилось.

Он встал со скамьи и покорно поплелся за ней по истоптанной ковровой дорожке. Позади него раздались голоса:

– А куда это его повели?

– К бригадиру.

– И што же он натворил?

– А, безбилетник! Говорит, что у него украли кошелек.

– Ага! Такой сам у кого хош чемодан сопрет!

В задрипанной купешке, за проржавевшим бачком для питьевой воды, сидел на скамье невзрачный мужичок в форменном пиджаке с расстёгнутым сальным воротом, под которым виднелось несвежее нижнее белье. Откидной столик у окна был заставлен немытыми стаканами в подстаканниках.

– Ну, шо, Тамара? – спросил мужичок. – Порядок?

– Мугу…

– А это шо ещё за голубь мира?

– Та заяц. Брешет, шо у него сперли кошелек.

– А-а… – бригадир потянулся. – Старая песня о главном…

Вагонному боссу было, наверное, лет под сорок. Физиономия какая-то безликая, словно потрёпанная тряпка. Такого не выделишь взглядом из толпы. Кен почему-то был уверен, что под его железнодорожной фуражкой скрывается плешь.

– Так шо, гражданин? Не желаем покупать билет? – спросил бригадир начальственным тоном. – Желаем проехать на шару, за казенный счет?

– Так я же уже объяснял вашей проводнице, что у меня куда-то подевался кошелек, – сказал Кен. – Не знаю, то ли я потерял его где-то, то ли у меня его украли… Понимаете?

– Понимам, – сказал бригадир с ухмылкой. – Отчего же не понимать? А вот, допустим, вы пришли в магазин, и говорите там, к примеру сказать, что, так мол, и так, мне необходимо приобрести пальто и ботинки. И заявляете при этом, что у вас украли кошелек. И как вы считаете, отпустят вам продавцы товар задаром?

– Но мы же не в магазине! – возразил Кен.

– О! Вот, значит, как вы рассуждаете! Значит, вы, полагаете, что в магазине на халяву взять товар нельзя – а в поезде на халяву проехать можно? Так?

– Нет, – сказал Кен. – Я этого не говорил. Я просто прошу вас войти в моё положение и помочь мне найти какой-нибудь выход!

– Что ж, выход мы найдем, – сказал бригадир. – И очень скоро. Тамара, сколько там еще осталось до Баштановки?

– Минут сорок.

– Ну, вот, на Баштановке и будет ваш коронный выход. С песней и с плясками. Если, конечно, вы не оплатите проезд.

– Но я же прошу вас, понимаете, очень, очень прошу войти в мое положение! – Кен приложил руку к сердцу. – Ведь мы же все – люди, и должны помогать друг другу, не так ли?

Войти в купе ему не предложили, и он торчал в коридоре у открытой двери. Да и, после того, как в него вошла проводница, места там оставалось не больше, чем в мышеловке. Бригадир придал своей физиономии величественный вид, взялся за козырек и поправил фуражку.

– Я вижу, гражданин, что вы так ничего и не поняли. Так вот, я вам сейчас всё объясню популярно. Вы знаете, что такое подвижной железнодорожный состав? И вообще, что такое железная дорога? Ну, так послушайте. Для того чтобы мы сейчас с вами могли ехать в этом вагоне, трудятся тысячи людей! Ведь железнодорожную колею надо было кому-то проложить, не так ли? Поезда же по воздуху не летают? Нужно было изготовить шпалы, рельсы… Понимаете, нет? А потом надо было еще построить станции, горки, железнодорожные вокзалы. А поезда? А вагоны? Вы что же, полагаете, что все это прилетело к нам с Марса? Нет, многоуважаемый гражданин заяц. За всем этим стоит труд многих, и очень многих людей. А теперь прибавьте сюда еще машинистов, обходчиков, ремонтников, стрелочников, кассиров… Это что же, по-вашему – все шухры-мухры? И, наконец, – он потряс пальцем перед своим носом. – Проводники! Эта же целая армия железнодорожных работников! И, причем, работников очень и очень высокой квалификации! Которых надо ещё обучить, обуть-одеть, и которым – вы только представьте себе это! – надо ещё  и платить за их труд! А вы как думали? Что вагоны бегают по рельсам по мановению волшебной палочки? Нет, многоуважаемый гражданин заяц, подвижной железнодорожный состав двигается по рельсам благодаря усилиям огромного коллектива! И все это, вместе взятое, знаете, как называется? Ин-фра-структура!

Он произнес это словцо по слогам – гляди, мол, какие мудреные словечки мы знаем!

– И в этой инфраструктуре, – продолжал витийствовать бригадир с весьма довольной рожей, – предусмотрены также и контролеры, чтобы вылавливать всяких зайцев, не желающих покупать билеты. Разных там любителей проехать на шару. Фармазонов, которые рассказывают нам байки об украденных кошельках.

– Но я…

– Цыц! – властным движением руки осадило его вагонное начальство. – Только не надо нам тут ля-ля! Ты знаешь, сколько я перевидал на своем веку всяких шаровиков? Да если их всех привести сюда – то и вагона этого не хватит! И все они поют мне одни и те же песни. А мы, – бригадир постучал себя заскорузлыми пальцами по впалой груди, – действуем строго по инструкции! И инструкция не велит нам провозить зайцев. Понятно? Но если бы мы даже сделали бы для тебя исключение и пошли на такое вопиющее нарушение инструкции – то в нашей системе ещё предусмотрены и такие люди, как ревизоры, в чьи функции входит контроль за нашей служебной деятельностью. И если они обнаружат, что мы укрываем зайца – ты знаешь, чем это нам грозит?

А ничем, подумалось Кену. Одна шайка-лейка. Но вслух он, подыгрывая этому краснобаю, спросил:

– И чем же?

– А тем, что нас могут лишить премии! Или вообще вытурить с работы к едрене-фене. А нам это надо? У нас, кстати, тоже – и семьи и дети есть. Вот и объясни мне теперь, многоуважаемый гражданин заяц, с какой это стати я должен из-за тебя подставлять свою голову под топор?

– Хорошо, – сказал Кен. – Я отдам вам свои часы.

Он ощупал рукой запястье, но часов на нём не оказалось.

– Вот черт…

Бригадир усмехнулся:

– Что? И часы украли тоже?

– Не знаю. Может быть, сломался браслет, и я их где-то обронил.

– Так, значит, ни часов, ни денег нет? – строго прокомментировал вагонный царь и бог. – Так зачем же вы тогда садились на поезд? Чтобы спереть у кого-нибудь чемодан?

– Да что вы такое говорите? – возмутился Кен. – Как вам не стыдно?

– Вот што, гражданин, – произнес бригадир суровым тоном, – или оплачивайте проезд – и ехайте до своего Благовещенска в свое полное удовольствие, как все нормальные люди. Или я сейчас вызову по телефону наряд милиции – и они живо определят вас в обезьянник. Хы! Будет он мне тут ещё права качать!

Царь и бог снял фуражку и вытер с темечка капли пота несвежим носовым платком. Как и предвидел Кен, череп у него оказался совершенно голым, как школьный глобус – хоть бери указку и изучай по нему географию. Бригадир сунул платок в карман пиджака и опять надел фуражку.

– Ну, шо там, Тамара? Сколько еще до Баштановки?

– Та минут двадцать.

В подстаканниках тихонько тренькали стаканы. На верхних полках лежали свернутые в рулоны матрацы, нависая над головами проводников, как гробы. В мутном мареве рубиновых софитов физиономии проводников казались похожими на рожи мертвецов. Очумевший от скуки бригадир вновь принялся витийствовать. Мысли его текли по уже проторенному руслу. Только теперь вместо магазина, в котором Кен решил взять «на шару» пальто и ботинки, выступал универсальный магазин, где он хотел приобрести «на халяву» телевизор и холодильник. Развивая эту благодатную тему, бригадир добрался, наконец, и до фешенебельного ресторана, в котором Кен норовил заказать себе шикарный ужин, кося при этом под дурачка и не имея в своем кармане ни шиша. Наконец этот Спиноза опустился на ступеньку ниже, и принялся поразмышлять о том, что могло бы произойти, если бы да кабы Кен вознамерился выпить на шару чашечку кофе каком-нибудь кафе?

Вагон плавно покачивало на пологих поворотах. Матрацы-гробы на верхних полках отбрасывали мрачные тени. Бригадир продолжал без устали молоть языком, словно он подрядился развлекать своей болтовней безбилетного пассажира. Ему бы министром путей сообщения быть, думалось Кену. Никак не меньше.

– Баштоновка! – возвестила Тамара.

На этой станции его повели на выход. И как не протестовал Кен, как ни упрашивал оставить его в вагоне – ему всё-таки пришлось спрыгнуть с подножки на перрон в полосу какого-то странного белесого дыма.

2

Ведущий программы «Паранормальные миры» Андрей Цветков произнес:

– В поселке Новые Кулички убит гражданин Халилов Арсен Махмудович, 1958 года рождения.

На экране телевизора Цветков выглядел внушительно – крепкий, подтянутый, уверенный в себе мужчина лет тридцати, или чуть более того. С цепким взором стальных проницательных глаз и обветренной ветрами дальних странствий медовой кожей скуластого лица. У него был уверенный голос доброго сказочника, уводящего за собой телезрителя в неведомые, таинственные дали…

Это был бывалый путешественник, тертый журналист, пытливый собиратель фольклора и очень тонкий аналитик, одетый в грубые потрепанные джинсы, бордовую водолазку и серую штормовку, в которой было так удобно сиживать у ночного костра, в какой-нибудь таежной глухомани. Или карабкаться по хребту зловредной Шайтан-горы в поисках захоронения Чингиз-хана, спускаться в разломы глубоких ущелий с неимоверной концентрацией антител и всяческой отрицательной энергетики, от которой зашкаливают, а порой и вообще перегорают приборы. И там, в чернильном зеве подземных галерей, у какого-нибудь безмолвного мёртвого озера, окутанного упругими торсионными полями, прислушиваться к леденящей кровь поступи некоего духа – хозяина подземных недр. А также различать жуткие стоны несчастных существ, поднимающиеся из центра Земли. И с дрожью в коленях, со вздыбленными от ужаса волосами наблюдать странные свечения, обладающие всеми признаками разумных существ, которые затем каким-то мистическим образом исчезают с пленок кинокамер и фотоаппаратов. В таком прикиде удобно закатиться и в кабак, и пить там водку со старинным приятелем, толкуя «за жисть». И достичь с ним консенсуса по одному из ключевых вопросов бытия: «Все женщины – стервы. А уж их жёны – и подавно». А потом пожать друг другу потные руки и нетвердой походкой разойтись по своим углам. А на следующий день, в тех же самых джинсах, и в той же неизменной штормовке, нанести визит самородку-ученому с двойной птичьей фамилией, к какому-нибудь Гусеву-Лебеву, еще пока не признанному в снобистских академических кругах, триста лет не выходящих из заезженного круга старых парадигм. И взять у него интервью, до основ опровергающее не только теорию относительности Альберта Эйнштейна, но и старые заплесневелые законы Исаака Ньютона, на которых зиждется вся школьная физика. Очень хорош этот «прикид» и тут, на телевидении канала НТВ, когда на экране вдруг появляется кровоточащий кварцевым свечением логотип передачи на глухой черной подложке, начертанный вертикально, в два столбца, подобно китайским иероглифам, и который сменяет свои очертания под заунывно-скрежещущие звуки бог весть каких музыкальных инструментов. А затем расползается по сторонам, как створки двери или театрального занавеса, за которыми обнажается длинный пустынный коридор бесконечного лабиринта, набегающий на телезрителя во всевозможных ракурсах, и в который прямо из стены выходит Андрей Цветков своей собственной персоной. Он бесстрастно топает по длинному изломанному лабиринту в своем простецком «прикиде». И его ноги в кроссовках фирмы Адидас, взятые крупным планом, наконец, утверждаются в центре черного квадрата – увеличенной копии знаменитого шедевра Казимира Малевича. И Андрей Цветков стоит в профиль к телезрителю на этом гениальном квадрате, который, по мнению знатоков, таит в себе бездну сакрального смысла. После чего, подобно некой статуе на вращающейся платформе, разворачивается недвижимым корпусом вокруг своей оси, и становится к зрителю анфас.

«В эфире программа «Паранормальные миры и я, ее ведущий, Андрей Цветков» – вещает Андрей Цветков своим сочным убедительным баритоном, и тут же берет быка за рога: «В поселке Новые Кулички был убит гражданин Халилов Арсен Махмудович, 1958 года рождения…»

3

Ирина Красовская направила пульт управления к экрану, чтобы увеличить громкость звука, поскольку все таинственное, мистическое, потустороннее вызывало у нее жгучий интерес. Летающие тарелки, параллельные миры, магия, колдовство – все это так будоражит ее воображение! И ведущий программы, Андрей Цветков – такая лапочка, такая прелесть!

И она сидит перед телевизором, словно прикованная к нему тайными сладострастными цепями. Отчего же так печально её сердце, а голова плавает, словно в тумане?

С таким парнем, как он, она могла бы спуститься на плоту по какой-нибудь бурной горной реке и к чертям на кулички. И погрузиться с ним в батискафе на дно Байкала в поисках баз инопланетных цивилизаций, и отправиться на раскопки Алтайских дольменов, и прыгать с ним, в льняной рубахе, расшитой славянскими рунами, через дымящиеся костры под звон бубенцов и глухие уханья бубнов старых шаманов. И заночевать с ним после длинного, трудного перехода в каком-нибудь заброшенном охотничьем домике, в забытом Богом медвежьем углу. И…

Бог ты мой! Как красиво двигаются его губы, как точны, скупы и, в то же время, выразительны его жесты… Как лаконично, сухо и беспристрастно выстреливает он свои фразы – и они бьют ей прямо в сердце.

Но… увы!  Всё это только пустые мечтания, которыми искушает её враг рода человеческого. Ведь Ирина Красовская – верная жена, она посещает церковь, причащается святых Таин, внимает пламенным проповедям Отца Иннокентия и прекрасно осознает, что прелюбодеяние – пусть даже и мысленное – это великий грех, за который потом придется держать ответ на страшном суде!

Продолжение 2

Мама, мы все тяжело больны. Мама, я знаю, мы все сошли с ума 
 (В том числе и мама). 

Виктор Цой

Часть первая
Жертва беллетристики

Дверь приоткрылась, и в кабинет вошел мужчина. Он поздоровался и сел на стул. Я постарался придать своему лицу любезное выражение:

– На что жалуетесь?

– На нервы.

…Его простоватое лицо показалось мне усталым. На запястье левой руки виднелась татуировка: похожее на редиску сердце, пронзенное двумя кинжалами. С «редиски» капала синяя кровь. Под рисунком в раскорячку тянулись слова: «Навеки с тобою. Катя».

Бегло просматриваю карточку пациента. Лапшин Федор Иванович, по профессии бухгалтер, тридцати шести лет от роду, ранее ничем, кроме гриппа, не болел.

Задаю вопрос:

– Как спите?

– Ой, плохо, доктор, плохо!

– Разденьтесь по пояс.

Лапшин делает, что ему велят, и я прошу его вытянуть руки перед собой.

Пальцы дрожат… Глаза бегают. Вид неважнецкий.

– Тэк-с… Отлично…

С виду он явно не Геркулес. Под соском левой груди, на границе с пухлым упитанным животиком, замечаю какое-то белесое пятнышко величиною с десятикопеечную монету… Интересуюсь:

– Что значит плохо? Вас мучает бессонница? Или беспокоят какие-нибудь неприятные сновидения?

– Да, беспокоят неприятные сновидения,– согласно кивает Лапшин, вновь устраиваясь на стуле.

– И как это проявляется?

– Меня мучают кошмары,– поясняет больной. – Все время снится, что за мной гоняться, хотят убить.

– Кто гонится?

Я беседую с пациентом мягким доброжелательным тоном, стремясь завоевать его доверие.

– Да когда как. Иной раз немцы на мотоциклах. А иной раз и гангстеры. А бывает, что и человек в черном котелке.

Судя по стоптанным сандалиям, дешевым брюкам и старенькому пиджачку, брошенному на скамью, передо мной человек не слишком высокого полета.;

– И как давно это у вас началось?

– Да года с полтора…

– Возможно, вы испытали перед этим какое-нибудь сильное потрясение?

– Да, верно,– соглашается Лапшин.– Я испытал сильное потрясение.

– Какого рода?

– Меня стукнули по голове.

– Чем?

– Рукояткой от револьвера!

– А в какое место вас ударили?

Пациент похлопал себя ладонью по темени:

– Сюда.

– Расскажите, как это случилось.

– Ну, вот, пришел я, значит, с работы домой,– начал повествовать Лапшин, почесывая затылок,– открыл дверь, и только вошел в квартиру – а они меня сзади по голове – бабах!

– Сколько их было?

– Двое.

– Вы их запомнили?

– И довольно неплохо.

– Опишите их внешность.

– Извольте,– произнес Лапшин, нервно похрустывая суставами пальцев. – Один – такой худощавый, с короткой бородкой и черными пронзительными глазами, лет двадцати пяти – тридцати, не больше. На безымянном пальце левой руки – печатка. Щеки ввалившиеся, брови лохматые. Лоб узкий, точно лезвие бритвы. Другой – тот, что в куртке из свиной кожи – постарше, лет эдак пятидесяти, здоровый и высокий, как буйвол.

– Не хромает?

– Точно! Левая нога на протезе!

– И что они делали в вашей квартире?

Пациент нервно пожевал губами, мигая маленькими невыразительными глазками. Его лицевые мускулы нервно подергивались, и от этого казалось, что он гримасничал. Он хмуро пожал плечами:

– Откуда мне знать?

– Но у вас имеются какие-то соображения на этот счет?

– Естественно.

Пальцы его рук нервно переплелись.

– Поделитесь ими со мной, пожалуйста.

– Ну, возможно, они искали наркотики… Или секретные документы…

– И что заставляет вас так думать?

– Даже и не знаю. Я просто чую это. Понимаете? Кожей чую! – он постучал ребром ладони по своей шее. – Ведь это серьезные парни! Они контролируют все западное побережье! Так что с ними шутки плохи.

– А откуда товар?

– Из Гонконга.

– А секретные документы? Ведь вы, только что упоминали о секретных документах?

Больной усмехнулся.

– И не без оснований!

Он неожиданно подмигнул мне:

– Но только черта лысого они сумеют до них добраться!

Я задумчиво забарабанил пальцами по столу.

Еще несколько таких больных – и мне самому потребуется помощь узкого специалиста… Тем не менее я продолжал задавать свои идиотские вопросы:

– А не могло ли это быть простым ограблением?

– Исключено! – в тоне Лапшина не было и тени сомнений.

– Почему?

– Ну, как же! Золото, бриллианты, фамильное столовое серебро, норковая шубка жены за десять тысяч долларов, подаренная ей мной ко дню рождения, солидная сумма денег и ценных бумаг в облигациях – все осталось нетронутым,– пояснил мне больной.

– Выходит, ограбление отпадает?

– Абсолютно. Они даже не пытались его инсценировать. Главное для них была эта чертова кассета.

– Что за кассета?

– Ну, как же! Магнитная кассета со списком банковских счетов коррумпированных лиц в высших эшелонах власти! Я обнаружил ее незадолго до этих событий у себя в почтовом ящике.

– А как она туда попала?

– Обычным путем,– сказал Лапшин, все больше возбуждаясь. – За ней же шла охота! Курьер уходил от преследования и те типы, что шли за ним по пятам, пристрелили его в моем подъезде. Однако перед этим курьер все же успел подбросить кассету в мой ящик. Те люди, естественно, тоже упали на землю не со вчерашним дождем. Они сложили два и два и теперь убирали свидетелей.

Я успокаивающе приподнял руку. Ни в коем случае нельзя было волновать пациента.

– Вы живете один?

– Нет. С сыном и женой.

– А кем работает ваша жена?

– Танцовщицей в кабаре. Она обожает меня! Понимаете? Просто обожает! Я для нее – это все. Весь смысл ее нелегкой жизни! Она и сейчас здесь, за этой дверью, – Лапшин небрежно мотнул головой в сторону плотно закрытой двери. – Пришла вместе со мной.

– И это она посоветовала вам обратиться к врачу?

– Да. Все эти передряги начали скверно действовать на мою психику. У меня начались срывы, депрессия. Одно время я даже запил. И она, видя, что я опускаюсь, все ниже и ниже, посоветовала мне обратиться к психоаналитику. Какое-то время я колебался, но потом решил, что она права.

Еще как права, подумал я.

– А как насчет тех двоих? Они вас больше не тревожили?

– Звонили пару раз. Сперва угрожали, потом стали сулить кругленькую сумму…

– А вы?

– Послал их к дьяволу!

– И они, наконец, отстали?

– Да как вам сказать… Однажды я пришел домой, и обнаружил, что кто-то побывал в моей квартире.

– И как вы это обнаружили?

– Да очень просто. Некоторые вещи были сдвинуты. Исчезла записная книжка… В ней не было ничего существенного, но они-то не могли об этом знать!

– И вы их больше не встречали?

– Встречал.

– Где?

– У себя дома.

– Расскажите об этом.

– Ну что ж, извольте,– сказал Лапшин и заерзал на стуле, устраиваясь поудобнее. – Извольте! Как-то после ужина я сидел на диване и читал роман Чейза «Невинный убийца». Вдруг вижу, из-под кровати выглядывают чьи-то желтые ботинки! Я пригляделся – боже правый! – да это же тот, в кожаной куртке! Лежит на спине, с кровавым пятном на груди, и прижимает палец к губам! Я оглянулся – а у окна, за портьерой, стоит бородач с топором!

– И что вы предприняли?

– Побежал на кухню, к жене! Созвал соседей. Заходим в комнату – а их уже нет!

– Куда же они подевались?

– А шут их знает. Скорее всего, спустились вниз по пожарной лестнице.

И тут я рискнул поставить Лапшину этот вопрос:

– Скажите, а вы уверены в том, что действительно видели их?

Теперь важно было проследить его реакцию.

Лапшин откинулся на спинку стула и развязано захохотал:

– Молодой человек! Я видел их так же ясно, как вижу сейчас вас. Уж можете мне поверить!

Он небрежно закинул нога на ногу.

– Скажите, а что это за пятнышко у вас на груди под левым соском?

Щека пациента нервно дернулась:

– Пулевое ранение!

– Вот как?

– Да. В меня стреляли из винчестера 37 калибра. К счастью, пуля прошла на один дюйм ниже сердца. Это и спасло мне жизнь.

Я пригляделся к белой отметине.

– Вероятно, стреляли из винтовки с оптическим прицелом?

– Нет! – решительно возразил Лапшин. – В упор! Вот тут,– он наклонился ко мне, покачивая в ладони пухлый сосок,– я ношу двадцать унций свинцовой начинки!

– Да,– сказал я, рассматривая пятно. – Я вижу, вы просто чудом вернулись с того света… Не могли бы вы рассказать, как это произошло?

Лапшин перебросил ногу с колена на колено:

– О`кей! Эта умопомрачительная история приключилась со мной на Канарских островах, где я проводил свой летний отпуск…

– Минуточку! – прервал я пациента.

Поскольку одна нога у него уже все равно лежала на другой, я ударил молоточком по коленной чашечке больного. Нога резко дернулась.

– Можете пока одеваться.

Лапшин напялил на себя майку, надел рубаху и пиджак и снова уселся на стул.

– Так вот,– продолжил он. – Эта запутанная история произошла со мною на одном из дорогих фешенебельных курортов. Я только что выписался из местной больницы, где пролежал около двух недель после одного небольшого приключеньеца, стоившего мне двух выбитых зубов и трех сломанных ребер.

«С рефлексами у него все в порядке,– размышлял я. – Но странные у него, все-таки, глаза…»

–… Я шел по темной аллее парка, – нес свою околесицу Лапшин,– и вдруг услышал слабый стон. Я осмотрелся, но никого не увидел. А между тем я был готов поклясться…

«И странные обороты речи».

– А между тем я был готов поклясться,– возбужденно возвысил голос пациент,– что еще секунду назад слышал звуки, источником которых могло быть лишь живое существо!

Амбулаторное лечение ему уже вряд ли поможет, рассуждал я. Скорее всего, придется госпитализировать.

– Вы понимаете, к чему я клоню? Ни свист ветра, ни шум листвы, ни какие либо иные природные явления не могли бы столь удачно воспроизвести звуки человеческого голоса!

– Да, да, конечно,– сказал я, постукивая молоточком по столу. – Скажите, Федор Иванович, а в вашем роду шизофреников не было?

– Нет. А что?

– Паранойей, эпилепсией, или какими-нибудь иными нервными заболеваниями никто не страдал?

Получив отрицательный ответ, я дал ему возможность погрузиться в пучину своих бредовых фантазий.

– Так вот, я остановился как пень, пораженный загадочными звуками. Однако поблизости не было ни души, и я решил продолжить свой путь. Но едва я сделал первый шаг, как кто-то вновь застонал, да так, что у меня мурашки пробежали по коже. Вы знаете, я парень не из робкого десятка,– заметил Лапшин с косою улыбкой,– но тут мне стало не по себе. На этот раз мне почудилось… Нет, я был уверен в этом! Где-то там, наверху,– он вскинул палец вверх,– стонал человек! Я поднял голову и… обомлел!

Пациент умолк, глядя застывшими глазами в угол потолка. Мне показалось, что больной умышленно затягивает паузу.

– Над моей головой,– наконец заговорил он,– среди причудливо переплетенных ветвей старого дуба, висела девушка… очаровательная блондинка с большими синими глазами и тонкой лебединой шеей.

Что ж, в Степановке есть прекрасные специалисты, решил я. Они ему помогут.

– Она была обнажена! – потрясенно вскричал пациент. – Вы представляете?

Лапшин вытянул дрожащую руку вперед, воскрешая в памяти эту удивительную картину.

– Дул легкий ветерок… тускло светила луна, освещая в листве старого клена молочно-белое тело…

Я подумал о том, что театр потерял в его лице незаурядного актера. Вероятно, для того, чтобы хорошо играть свои роли, надо и впрямь быть слегка чокнутым.

– И что же дальше? – поторопил я Лапшина, поскольку в коридоре дожидались своей очереди и другие больные.

Лапшин снисходительно усмехнулся:

– Что было дальше? Что ж, я понимаю вас: вам было бы далеко небезынтересно услышать ответ на этот вопрос. О`кей! Постараюсь удовлетворить ваше любопытство! Однако попрошу и вас ответить мне. Ответить честно, положа руку на сердце. А как поступили бы на моем месте вы? Как, по вашему мнению, вообще должен был поступить в подобной ситуации честный порядочный человек? Естественно, я освободил несчастную девушку от ее пут и снял с дуба.

– Понятно… А чем занимается ваш сын?

– Учится в колледже. Правда, в последнее время он попал в дурную компанию и пристрастился к наркотикам. Но это уже совсем другая история. Так вот, я опустил свою драгоценную ношу на землю и накинул на ее округлые, словно изваянные из белого мрамора плечи, свой синий клетчатый пиджак. Я видел, что белокурая нимфа была крайне слаба и нуждалась в моей опеке. Я нежно обнял ее за талию, давая ей время придти в себя. Вскоре девушке стало лучше. Она подняла на меня затуманенный взгляд и, кажется, впервые осознала, что стоит под липой с неизвестным ей мужчиной.

«Ой! Кто это?» – испуганно проблеяла блондинка.

Я протянул очаровательной незнакомке свою крепкую, шершавую ладонь и ласково представился ей:

– Федор Иванович! Вам нечего бояться. Я – ваш самый преданный друг. А как зовут вас?

Несчастная крошка вложила в мою широкую мужественную длань свою маленькую трепетную ручку и, потупившись, доверчиво прошептала:

– Катя.

– Та самая? – я кивнул на татуировку.

Больной разразился хохотом.

– Та самая! Что значит, та самая?! Да знаете ли вы, сколько было у меня всякого сорта девиц? – он начал загибать на руке пальцы. – Лора, Клара, Элизабет, очаровательная Ли-ли. Всех и не перечтешь! А видели бы вы мою малышку Ми-ми! Я повстречал ее в кабаре «Три вдовы». Она была женой одного французского дипломата. Почти каждый вечер, мы пили с ней коньяк, бренди, виски с содовой, и время от времени я щелкал пальцами, подзывая услужливого кельнера в белоснежном смокинге, чтобы сделать ему очередной заказ. Он тут же возникал у нашего столика, словно по мановению волшебной палочки…

В тот вечер мы с Ми-ми танцевали на круглом белом дансинге под звуки танго, и я не сразу заметил, как в таверне появился человек в черном котелке. По его знаку двое громил двинулись в мою сторону. Еще двое остались у входа.

– Эй, ты! – окликнул меня один из этих типов, здоровенный матрос с безобразным шрамом на левой щеке. – Оставь в покое мою крошку, она уже зафрахтована!

Я слегка отстранился от Ми-ми и, стараясь быть вежливым, уточнил:

– Это вы мне, мистер?

– Тебе, тебе, кому же еще,– угрожающе ухмыльнулся матрос. – Давай, отчаливай от моей куколки, пока я не подпортил тебе твою смазливую рожицу!

Музыка в кабаре оборвалась. Взгляды всего зала скрестились на мне.

В мертвящей тишине раздался щелчок, и в руке матроса блеснуло острое лезвие ножа. Где-то испуганно ойкнула женщина, звякнул разбившийся бокал…

Боковым зрением я отметил, как напарник этого громилы, матрос с кроваво-красным рубцом на лбу, неторопливо заходит ко мне с другой стороны, зловеще поигрывая кистенем.

Мой мозг лихорадочно заработал. В какие-то доли секунды я уже оценил ситуацию.

Оба громилы были опасны, как гремучие змеи – они были пьяны настолько, что уже не отдавали себе отчета о последствиях этой драки. И в тоже время они действовали с хладнокровной расчетливостью профессионалов, никогда не теряющих головы. Наиболее опасным мне показался тот, что поигрывал кистенем – это было видно по его мягкой, кошачьей повадке и по тому, как умело, даже с какой-то нежностью, он обращался со своей свинчаткой.

– Ми-ми, дорогая,– сказал я, плавно высвобождаясь из объятий своей крошки. – Извини, но я вынужден оставить тебя на пару минут.

Про себя я уже решил, что буду атаковать первым. Сначала я намеревался вырубить того, что с кистенем, а уже затем заняться вторым. Мысленно я прочертил границу, до которой дам дойти громилам. Очевидно, почувствовав скрытую угрозу в моей могучей неподвижной фигуре, матрос с ножом в нерешительности затоптался на месте.

– Все правильно, Бил, не стоит так спешить,– косо усмехнулся тот, что был с кистенем. – Сейчас я сам ему все растолкую.

– Э, нет, Чак,– сказал Бил, не сводя с меня настороженного взгляда. – Так не пойдет! Я тоже хочу объяснить кое-что этому малышу.

– А я тебе говорю, что это дело мое! – заспорил Чак.– Вспомни, как он обошелся с моей Катрин?

– Все верно, Чак. Он обошелся с твоей Катрин скверно, тут спору нет,– сказал Бил. – Но ведь я тоже не могу забыть, как он умыкнул мою Ли-ли?

Пока эти двое препирались, я заметил, как гарсон в белоснежном смокинге дрожащей рукой набирает какой-то номер по телефону. Очевидно, вызывает полицию.

– Ну что ж,– зарычал Билл, размахивая ножом. – Что ж, Чак, пусть будет по-твоему! Подходи, Чак. Подходи. Мне очень жаль, Чак, но ты сам напросился на это!

Из-за столика, покачиваясь от выпитого мартини, поднялся лохматый верзила. За горлышко он держал бутылку из-под бренди.

– Гром и молния! – прорычал верзила и трахнул бутылкой о край ближайшего стола. Осколки стекла со звоном посыпались на пол. Теперь в руках у него было страшное оружие с рваными острыми краями, и по всему было видно, он пользовался им не впервой.

– Гром и молния! – грозно взревел верзила. – Э, нет, ребятки! Так дело не пойдет! Я тоже хотел бы потолковать с парнем, наставившим мне рога с моей Мэрилин!

Странно, но в этот момент меня почему-то больше всего заботило, как я сумею объяснить претензии этих парней моей малышке Ми-ми? Если, конечно, я вообще буду способен что-либо объяснять после встречи с этими подонками.

– Ну, что же ты приуныл, сынок? Или не рад нашей встрече? – пьяно осклабясь, двинулся мне навстречу верзила.

Зловещую тишину прорезал писклявый голосок – это кричал человека в черном котелке:

– Да что вы нянчитесь с этим придурком? Мочите его!

– Что ж! – воскликнул Лапшин, гордо выпячивая грудь. – Я решил дорого продать свою жизнь! Почувствовав весь драматизм надвигающегося финала, зал затаил дыхание. Я внутренне напрягся, как стальная тетева, превратившись в сплошной комок нервов. Ми-ми трепетала. (О, моя бедная, моя дорогая Ми-ми!) Обнаженные танцовщицы испуганной стайкой сбились возле эстрады.

С улицы донеслось громкое завывание сирен.

– Фараоны! – завопил верзила. – Рвем когти!

Размахивая тростью, человек в черном котелке закричал:

– Смываемся! Нам ни к чему неприятности с легавыми! Сбор в кабаре «ветвистые рога!»

Перед тем как убежать, верзила мрачно изрек:

– На этот раз тебе снова повезло, красавчик! Но погоди, мы с тобой еще поквитаемся.

Громко топая сапогами, в таверну ворвалась рота полицейских в стальных касках, с автоматами наперевес. Громил из кабаре как ветром сдуло. Ко мне подошел офицер в бронежилете и козырнул:

– Майор Скроцени. У вас какие-то проблемы, сэр?

– О`кей, все в порядке,– сказал я. – Благодарю вас.

Майор пристально взглянул на меня:

– Вы уверены в этом, сэр?

– Абсолютно.

– А у дамы?

Полицейский перевел пристальный взгляд на трепещущую Ми-ми.

– О, да… Благодарю,– Ми-ми всплеснула рукам. – Ах, как здесь душно!

Она упала в обморок.

Я мужественно подхватил ее в свои стальные объятия.

– Ну, что ж, честь имею,– капитан приставил два пальца к уху.

Он свистнул в свисток, и полицейские убежали. Мы с Ми-ми вышли на свежий воздух. Высоко в небе сияли звезды.

Степановка – Село под Херсоном, в котором находится больница для душевно больных.

Продолжение 2

Кстати, ОБС/2 расшифровывается как Особый Батальон Связи номер 2. Поговаривают, будто бы есть еще где-то и ОБС/1, но где именно – никто толком не знает, все это покрыто густым туманом секретности.

Так вот, на ОБС/1 занимаются тем, что перехватывают вражеские шифровки, а также пеленгуют радиостанции условного противника. А на ОБС/2, напротив, передают шифрограммы из штаба наших вооруженных сил по всяким там сверхсекретным каналам связи.

Знающие люди (например, младший сержант Дерибанов) утверждают даже, что в случае войны с Америкой, приказ о запуске наших баллистических ракет должен идти именно через ОБС/2. Так что если бы американцы догадались напасть на нас в новогоднюю ночь – война была бы выиграна ими в одночасье: ведь весь личный состав ОБС/2, находящийся на боевом дежурстве, после встречи с дедушкой Морозом, валялся под своими передатчиками, в дымину пьяный.

Но только это – секрет, так что сделайте вид, будто Вы ничего не слышали. Ведь за разглашение военной тайны сами знаете, что полагается. Поставят к стенке и – «Ваше слово, товарищ маузер!»

А вообще-то служба на ОБС/2, доложу я вам, – не бей лежачего. На боевом дежурстве можно и анекдоты потравить, и покемарить часок-другой. Причем дежурному офицеру застукать на горячем своих радистов практически невозможно. И все – из-за повышенной секретности. Ведь ОБС/2 стоит в густом лесу, от казармы до нее – минут сорок ходьбы по узенькой тропинке. Двери у «точки» бронированные, с кнопочным кодом – так просто внутрь не проникнешь! И вообще, поди, знай, кто ты таков – проверяющий, или же диверсант, переодетый в форму Советского офицера? Вот потому-то идти с проверкой дежурный по части имеет право только лишь вместе с начальником караула. А что же это за связист, который не звякнет из караулки связисту на точку: мол, встречайте. К вам вышли гости?

А у рядового Василия Котенкова – так и вообще не служба, а лафа. Хотя, впрочем, при определенной обстановке рядовой Котенков и целой армии стоить может.

Вот, вообразите себе такую картину: диверсионная группа неприятеля, спустившись на парашютах, скрытно проникла в расположение ОБС/2 и перерезала силовой кабель. В итоге передатчики обесточены, генштаб остался без связи, армия парализована.

Но у нас ведь тоже не пальцем деланы, верно? Именно на этот случай нашими умными головами и предусмотрены два мощных дизель-генератора. Причем, оба находятся в состоянии автоматического прогрева и работают как часы.

Итак, кабель обесточен диверсантами. И тут в игру вступает рядовой Котенков. Его задача: не мешкая ни секунды запустить один из дизель-генераторов и подать автономное питание на точку. С этой задачей рядовой Котенков справляется блестяще. И вот тому подтверждение.

Придет, бывало, на ночное дежурство капитан Балабанов, хлобыстнет полстакана спирта для сугрева, да завалится себе спать на топчан в дежурке. Придавит этак минут по сто пятьдесят на каждый глаз… Встанет, зевнет во весь рот… Делать-то ему нечего: кругом лес, ночь… скукотища!

И придумал себе капитан Балабанов такую забаву. Подойдет к рубильнику с секундомером в руке, обесточит часть, и глядит, что дальше будет.

И вот тут-то и проявляет свою воинскую выучку рядовой Котенков.

В это время он, конечно, находится на своей боевой позиции: под одним из передатчиков. А передатчики, доложу я вам, на ОСБ/2 большие, как шкафы, и от них исходит тепло от всяких там реле и прочих цацек. Вот потому-то рядовой Котенков и повадился давить под ними храпака.

Так что, когда капитан Балабанов давит, за неимением пуховой подушки, свой офицерский планшет в дежурке, рядовой Котенков состязается с ним в этом виде спорта на «точке».

Ну, вот, спит, значит, себе Котенков под сенью какого-нибудь «шкафа», словно младенец в люльке – любо-дорого поглядеть. Так и хочется запеть над ним колыбельную песенку: «Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат, пусть солдаты немного поспят…»

Ан, нет! Не дает зловредный капитан Балабанов поспать советскому солдату! Так и тянется его поганая рука к рубильнику!

И как только мигнет лампочка над головой Котенкова – тут с ним происходит удивительная метаморфоза: только что, кажется, дрых, без задних ног – и вот он уже подпрыгивает с пола, словно снежный барс.

Вскочив на ноги, удалой боец устремляется в помещение с дизель-генераторами. Зрение у него отменное, как у кота, и в потемках он видит прекрасно. Да и маршрут следования им изучен досконально. И глазом не успеешь мигнуть, как рядовой Котенков уже подлетает к дизель-генератору и с лету вонзает большой палец правой руки в кнопку запуска двигателя. Мотор тут же начинает утробно кудахтать, а остальное – уже дело техники.

И сколько бы ни упражнялся с рубильником капитан Балабанов – а ничего он поделать не мог: рядовой Котенков неизменно укладывался в нормативное время. Обидно, даже порой становилось. Казалось, что этот солдат, назло ему, капитану Балабанову, всю ночь напролет стоит перед кнопкой дизеля с отогнутым пальцем, и только и ждет, когда потухнет свет.

Однако, чтобы там ни болтали о нашей Армии некоторые злые языки – а командование у нас хотя и суровое (и даже, чего уж там греха таить, иной раз и с придурью бывает) но зато справедливое. Отличная служба рядового Котенкова была замечена, где надо, и его начали ставить в пример нерадивым солдатом, как образец для подражания. И даже сам капитан Балабанов, скрипя сердце, вынужден был признать, что, когда рядовой Котенков находится на боевом дежурстве – родина может спать спокойно.

И решило командование поощрить рядового Котенкова за безупречную службу отпуском в его родное село.

А в селе ведь как? Каждый тебе там кум, сват и брат. К вечеру набилось народу к Василию Котенкову, как патронов в автоматный рожок. Те лясы точат, эти завели радиолу и танцуют, кто-то поднимает еще одну, уже самую последнюю, стопочку «на посошок». А Василий сидит себе на лавке у стены и носом клюет. Да оно и понятно: дорога от Смолевичей до Виноградово (а это на юге Украины) немалая, в пути он притомился. А тут еще с тем выпей, с этим выпей – а не то ж ведь обидятся насмерть! Вот его и разморило.

И вот куняет он себе на лавочке – вдруг лампочка в комнате возьми, и мигни. Подобно снежному барсу, подпрыгнул Василий Котенков на лавке и, сметая все и вся на своем пути, устремился в соседнюю комнату, где и попытался завести дизель-генератор.

Вот ведь как в жизни бывает, однако: ты думаешь, что жмешь на кнопку дизеля – а оказывается, что это Манькин пупок.