На широком ложе дремлет Людмила, и её руки лежат поверх парчового одеяла, а голова покоится на белоснежной подушке. Сквозь раздвинутые занавеси сочатся предвечерние лучи – серые и унылые.

Даже в полусне дочь воеводы чувствует на сердце гнетущую тяжесть – словно огромная лягушка уселась ей на грудь и сдавила лапами горло.

Ах, как тяжело дышать!

С мучительным вздохом она разлепляет очи.

Какой-то человек, холодный, как статуя, стоит подле кровати и неотрывно смотрит на нее.

Он молод, и даже красив, но красота его какая-то неживая, деланная, ложная. И какой у него жуткий, омерзительный взгляд!

– Не бойся, о, Людмила… – шипит он.

Её губы шевельнулись:

– Кто ты?

Но она уже узнала его! О, она уже и раньше видела эти страшные глаза, горящие чадящим огнем вожделения.

– Я – твой слуга, твой преданный раб…

С его губ стекает ложь – густая и черная, как деготь.

Она прикрывает веки, не желая не видеть его, но его голос долетает до её слуха:

– Не бойся меня, моя горлица, я не причиню тебе вреда, ибо я люблю тебя больше всех сокровищ мира!

Вот, он уже приступил, он уже начинает обольщать ее. Святая Лада! Помоги!

– Ты – моя сладкая королева, моя любовь! – шипит демон. – Я приплыл к тебе из далекой заморской страны, дабы увидеть тебя и наслаждаться твоим божественным телом. Стань же моей женой, и ты будешь царить над миром! Я вознесу тебя на недосягаемую высоту!

– Но я не люблю тебя, – беззвучно шепчут её уста. – Мое сердце отдано другому…

– Знаю, знаю!

Он простирает над ней руки:

– Забудь его! Забудь, как детский сон.

Злодей вглядывается в лицо Людмилы.

– Слушай же! Слушай! Ничего не отвечай, только внимай моим речам!

Слышишь ли ты, как бродят в ночи духи сладострастий?

Жгучий огонь вожделения полыхает в моей груди, он язвит мне душу, терзает сердце. Ибо нет в мире ничего прекрасней твоей девственной чистоты. И нет у меня желания большего, чем сорвать с тебя покровы твоей невинности и упиться твоей наготой. Стыдливая и желанная! Дай мне припасть к твоим стопам и стать твоим рабом!

Она хочет отвергнуть его притязания, но он выставляет сухую желтую ладонь, запечатывая ей уста:

–  Нет, нет! Молчи! Только внимай! И пусть мои речи вползают в твоё сердце, подобно змеям. Пусть околдовывают, очаровывают и совращают тебя с путей истины и добра.

Комната наполняется шипящим свистом. И в этом свисте слышатся демонические слова:

–  О, силы зла! Явитесь мне на помощь!

О, бесы западных ветров! Наполняйте душу этой девы смрадом! Духи лжи и разврата, вливайтесь в это чистое сердце грязными потоками лжи и разнузданных страстей!

Не перечь! Покорись! Ты видишь, глубина преисподней затягивает тебя, она влечет к себе твою душу, и ты не можешь противиться ей.

Это – судьба!

Непорочная – стань бесстыдной и распутной! Отдай мне свое белое тело в усладу. Забудь жениха, отца и мать, забудь свой народ, отрекись от своих предков…

В темных углах комнаты слышится наглый, визгливый смех демонов мрака. Голос Гарольда Ланцепупа заскрипел, заскрежетал, наполняясь всё большим самомнением и коварством.

– Тебе ли устоять против моей воли?!

Фигура чародея колеблется, и вот на его плечах уже стоят две ужасные змеи, а на зеленом лбу расплывается чёрная клякса, и желтые зрачки впиваются в прекрасный лик беззащитной девы, как горящие во мраке головешки ада.

– Слушай же, о, Людмила! Слушай! Я поведаю тебе о моем самом заповедном желании! Я – сын свиньи и козлоного сатира – и я хочу, чтоб ты горела в сладострастном огне моих желаний! Я желаю, чтобы ты стонала от боли, и корчилась в моих объятиях, удовлетворяя все мои похоти – и именно так, как я тебе повелю!

Я разрушу твою чистоту. И да будет на то воля моя!

Я втопчу тебя в грязь – и да будет на то воля моя, и моего прекрасного папочки – человекоубийцы!

Знаешь ли ты, что это за безумное наслаждение – взять в руки прекрасный цветок, любоваться каждым его лепестком, вдыхать его чудный аромат, а потом смять, сломать и швырнуть в сточную канаву?

Да, ты упадешь в грязь, ибо я так хочу!

Ты станешь гореть в огне самых разнузданных страстей, ибо я заброшу тебя на самое дно преисподней, и там, в зловонии, среди самых мерзких нечистот, я упьюсь твоим нагим телом – и да будет на то воля моя!

Смотри: я уже унижаю тебя! И ты ничего не можешь с этим поделать!

Я вливаю в твое сердце мерзкий яд похотения, и ты бессильна воспротивится мне.

Белая голубка, ты в когтях черного грифа!

Не надейся же вырваться из моих острых когтей! Смирись! Покорись! И ты станешь царицей этого мира!

Заклинаю тебя всеми силами тьмы: жгучие демоны блуда и всяческого разврата, облепляйте сердце этой прекрасной девы грязью и смрадом, разжигайте в ней пламя плотских влечений, дабы в него ни проник один лучик горнего света! Прекрасное творение Бога, извратись, ибо я так хочу!

Открой глаза и смотри! Смердящие ветра моей родины отрывают тебя от родных корней и влекут на край бездны. Пропасть манит, она притягивает к себе, и тебе уже хочется прыгнуть в неё, позабыв обо всем на свете.

Мы возьмемся за руки и прыгнем вместе – ты и я! И в этом падении – свобода, восторг и блаженство! Там, на дне преисподней, бушуют волны тьмы и кипит море самых гнусных похотений. Во мраке ада рыщут горбатые слуги сатаны, мучители и растлители злосчастных душ. Но в этом ужасе, в этом уродстве, в этом бесстыдном бурлении зла и лжи есть и своя прелесть.

Слушай же, о, Людмила! Слушай меня!

Мы прыгнем в ад, и ты изведаешь ни с чем не сравнимую радость полета – и что тебе до того, что станет с тобою потом?

Ведь главное – это прыжок, свобода!

Слушай же меня, о, моя белая голубка! Я – твой повелитель, а ты – моя рабыня. Никто не явится к тебе на помощь, Бог далече, Он на небеси, а я – здесь, с тобой! И я буду терзать тебя, и грызть зубами твою плоть и наслаждаться твоим нежным белым телом, ибо моя любовь к тебе безгранична.

Ах, моя белая госпожа! Хочешь ли, я встану перед тобой на колени и буду целовать следы от твоих ног?

Ибо я – твой смиренный раб, а ты – моя царица. Вручи же мне ключи от своего сердца! Дай мне насытиться твоей плотью! И именно в грязи, именно среди хрюкающих свиней и блеющих козлов!

Молю тебя: стань развратной и покорной, исполняй все мои похотения, все мои самые гнусные капризы. И да будет на то воля моя!

О, госпожа! Не противься мне, и я сделаю тебя богиней! Ты будешь купаться в неге и роскоши! Ты станешь править всей вселенной, а темными ночами извиваться в моих царских объятиях и стонать от счастья…

Слова шелестят, гипнотизируют её, как змеи. Они заползают ей в душу. И её тело уже оцепенело, и стало недвижимым, словно холодный камень. Она хочет закричать, позвать на помощь – но не может и пальцем шелохнуть.

В её ушах засвистел ветер, и он выносит её из застывшего тела и, несёт в неведомую даль. И она видит себя у ворот отчего дома, и вокруг стоит могильная полутьма. И начинает дуть тошнотворный заходняк, и он подхватывает ее, словно былинку и несет в непроглядную темень ночи. И ее душу разрывает беспредельный ужас! И Людмила хватается за дерево, за старый дуб, что испокон веков растёт у ее дома, и она вопиет в кромешной темноте:

– О, Лада, святая и непорочная! Не оставь меня в этой лютой ночи!

Продолжение 24. Охотники за черепами

Три вещи были непостижимы для царя Соломона, и четырёх он не понимал: пути орла на небе, пути змея на скале, пути корабля среди моря, и пути мужчины к девице.

Что касается пути змея на скале, и пути мужчины к девице, то тут, если это примерять к Толерант Леопольдовичу, Соломон попал в самую точку.

Взять хотя бы и женский вопрос. Какими путями этот человек сходился со своими женами? Что привлекло его, положим, к его первой супруге, Ладе Любомировне? И отчего он так скоро зачаровался в ней?

Конечно, Лада Любомировна была красива, румяна да бела, и в этакую паву было очень трудно не влюбиться. И характер имела ровный, спокойный, покладистый, однако же была не шибко-то умна, и хозяйство толком вести не умела. Все больше за рукодельем сживала, да слушала сказки всяких баб и стариков. Особливо про старину разговоры заводить любила. И хотя и покорна была, и приветлива – а вот не было в ней эдакой бабской изюминки, эдакой экзальтированной страсти, перемены настроений, нервных всплесков – словом, чего-то такого, что в иных женщинах заставляют мужчин терять рассудок и лезть к бесу на рога. По своим манерам и по строю души больше походила на глупую деревенскую бабу, чем на княгиню древнего рода.

И уж как, бывало, иной раз измывался над ней Толерант Леопольдович, как вымещал на ней свой скверный норов – а ей все нипочем: только глядит на него большими светлыми очами, точно корова, и молчит. Разве что не мычит ещё – и на том хоть спасибо! Вот это-то и бесило в ней Толерант Леопольдовича больше всего! Это-то и выводило его из себя! Уж для виду хотя бы, что ли, возмутилась. Бывало, Толерант Леопольдович даже и нарочно прицепиться к ней по какому-нибудь пустяку, и затеет ссору на пустом месте, только чтобы вывести её из этого глупого равновесия – а ей всё нипочем. Голову опустит, и молчит, как тыква. А потом забьется в свою горенку и ревет там, дура-баба. И никогда-то ему и словечка поперек не скажет – все-то ладком, ладком норовит.

Одним словом, пресная жизнь вышла у Толерант Леопольдовича с его первой супругой, без всякой изюминки. И, что примечательно: ведь когда он брал её в жены – была девка на загляденье, кровь с молоком! А уже через годик-другой скисла, стала чахнуть отчего-то и увядать, а на третий год взяла, да и окочурилась. Вот ведь какая комиссия вышла!

Впрочем, Толерант Леопольдович горевал недолго: через полгода опять женился – благо руки теперь у него были развязаны. Однако не просто, ой как не просто далась ему эта женитьба. Сколько перебрал невест, сколько поистратил нервов и сил, пока набрёл-таки на Смиляну Бояновну! И таки нашел-таки то, чего так желала его душа! И умна, и красива, и фигуриста! И рода доброго, и с эдакой женской изюминкой. Ямочки на щечках так и играют, особливо, когда смеется звонким, как колокольчик, голоском, а глаза-то при этом сверкают, и нрав бойкий, веселый – огонь-баба! И по хозяйству тоже не чета покойной супруге. Все домашние у неё по струнке ходят. Только бровью шевельнет – и уже кидаются её приказы исполнять. И все то у неё с шуточками, да с прибауточками. И ведь насчет изюминки тоже не ошибся, в самую точку угодил. Уж, такая выдумщица, такая затейница оказалась! Шагу не ступит без того, чтобы тут же не присочинить какую-нибудь быль.

То, например, выдумала, будто бы их ключница Марфа телегу муки украла и продала проезжим купцам, а на вырученные деньги своей племяннице три коровы купила. То наплела, что старший сын его, Иван, прижитый им от той же Марфы-ключницы, к ней приставать повадился да поглядывать, как она в бане моется. И даже двухлетнему чаду Толерант Леопольдовича от его первой жены досталось на орехи – он, мол, снял у нее с шеи золотую гривну, да и забросил её в пруд, баловник этакий. И причем измышляла свои небылицы Смиляна Бояновна весьма вдохновенно, порой даже и без видимых на то причин.

А уж вторая изюминка этой женщины и вообще так бодрила Толерант Леопольдовича, так горячила ему кровь – что уже лучшего и желать было невозможно. А заключалась она в том, что уж больно часто она заглядывалась на молодых парней. И хорошо бы ещё только заглядывалась, но и, как крепко подозревал Толерант Леопольдович, водила с ними шуры-муры.

Короче сказать, насчёт изюминок второй своей жены Толерант Леопольдович не прогадал, их было даже, пожалуй, и с избытком. И жизнь его била ключом, прямо-таки по-шекспировски: постоянные семейные сцены, взаимные попреки, нервные встряски, доходившие до мордобоев даже – чего и желать-то лучшего? И, тем не менее, Толерант Львович опять остался недоволен.

А на второй год их супружеской жизни пошла Смиляна Бояновна в лес погулять, и утонула в болоте. И причем, как-то кстати она там утонула (для Толерант Леопольдовича, понятно). Ибо как раз к тому времени поиски женского идеала (которые не прерывались им не на секунду) привели его в дом одного богатого купца, у которого имелась дочь на выданье. Нельзя сказать, чтобы эта девица была так уж горбата или кривонога – нет, нет, такую напраслину возводить на дочь достопочтенного купца мы не станем. Однако же и назвать ее красавицей язык тоже как-то не повертывается. Глафира Дормидонтовна – так величали невесту – была немного пузата, малость космата и, увы, ряба. И, как выяснилось после свадьбы, неряшлива и сварлива. И еще чуток косила на один глаз, да шепелявила – в особенности, когда волновалась, что случалось отнюдь нередко. И еще… а, впрочем, если не считать некоторых мелких недочетов, то она была почти безупречной невестой. А совершенства – в чём Толерант Леопольдович уже убедился на примере своих прежних двух жён – в этом мире не найти. Так что если Глафира Дормидонтовна и прокуковала в девицах до 37 лет – то вовсе не потому, что не находилось охотников на такой знатный куль с деньгами, а потому только, что ее отцу непременно хотелось выдать её за князя. Целых двадцать лет выжидал он своего часа, берег свое сокровище, отвергая всякую худородную сошку, и вот, наконец, удача улыбнулась ему: таки попался налим! Да каков! Брат самого великого князя!

И заиграла, после этой женитьбы, жизнь Толерант Леопольдовича алмазами!

Дня не проходило в доме, чтобы они не цапались между собой, как кошка с собакой. Жена стремилась верховодить им, а он – (по выражению самого Толерант Леопольдовича) поставить её в свое стойло и заставить жрать свое пойло; при этом накал страстей в его доме порою достигал такой точки кипения, что ему казалось, будто бы он в одиночку бьется с ордой поганых. Теперь изюминки его прежней жены, Смиляны Бояновны, казались ему так, милыми детскими шалостями, достойными всяческого снисхождения. (Ах, зачем она утонула в болоте!) А уж о первой супруге (как поздно он понял это!) и говорить не приходилось: это был ангел в женском образе, спустившийся к нему с небес.

Целых полтора года терпел Толерант Леопольдович эту чёртову бабу! А потом она вдруг съела как-то за обедом волнушек, отравилась ими и умерла.  И стал Толерант Леопольдович опять свободен, как ветер.

Продолжение 10. Ланцепупоголемы

Мастер Тэн

Они вошли в уютный дворик. Навстречу им с веселым лаем выскочила собака. Она стала петлять вокруг комиссара и его спутницы, вычерчивая разные фигуры. Следом за дворнягой с важным достоинством выступил и золотистый кот. Он ограничил изъявление своих дружеских чувств тем, что нежно потерся симпатичной пушистой мордашкой о ногу Конфеты.

На посыпанной жёлтым песком дорожке появился молодой человек в белой сорочке, расшитой синими узорами. Он был широк в плечах и хорошо сложен. Под изящным, с небольшой горбинкой, носом, висели роскошные «казацкие» усы. Ясные васильковые глаза на его красивом благородном лице светились радостью и добродушием. Было в чертах лица юноши нечто сродное с лицом девушки, и потому комиссар решил, что перед ним – ее брат.

– Мир вашему дому, – приветствовал юношу Конфеткин.

– Мир и тебе, о, славный витязь, – приложив руку к сердцу, с достоинством поклонился человек в сорочке-вышиванке. – Да будут прямыми твои пути, и да будет остер твой праведный меч. Давай-ка сюда кувшин.

Он протянул руку за кувшином, и комиссар увидел на тыльной стороне его кисти знакомый рисунок: изображение солнца с расходящимися лучами.

– Возьми-ка его, дочка, – распорядился юноша. – У нас с гостем дела.

Он взял у Конфеты сосуд с водой и передал его девушке.

Уж не ослышался ли комиссар?

Неужели эта красавица и впрямь была его дочерью? Видя недоумение на лице своего гостя, молодой человек усмехнулся в усы:

– Не удивляйся, о, храбрый витязь. Это – моя дочь, Лада. (Конфеткин учтиво поклонился девице). А я – мастер Тэн. Во всяком случае, под таким именем меня знают в здешних краях. Ты же, насколько я понял, комиссар Конфеткин?

– Он самый, – подтвердил комиссар. – Я пришел к вам от Олиной мамы.

– Ну, и отлично! Прошу к столу, комиссар, – мастер Тэн сделал радушный жест рукой вглубь двора, посторонился. Конфеткин прошел мимо него и двинулся по песчаной дорожке, пролегавшей в тени плодовых деревьев, под которыми росла сочная зеленая трава. Хозяин дома шествовал за ним следом. Как и во всем селе, во дворе росло великое множество цветов. Сам же участок находился на холме, и с него открывался восхитительный вид на близлежащие окрестности.

За хатой, под сенью ветвистой яблони, стоял дубовый стол. Комиссар приблизился к нему и, обогнув, уже хотел, было присесть на скамью, когда из-за угла хаты выплыла молодая красивая женщина. С ее плеча свисала тугая коса, а надо лбом сияла корона. Поступь была чинной, величавой. Сарафан из цветной парчи с широкими узорчатыми рукавами и высоким узким пояском, сиял живыми звонкими красками. В руках эта богиня несла поднос с глиняным кувшином, ножом, чашками и караваем белого хлеба.

Красавица величаво приблизилась к мужчинам, поставила поднос на стол и в пояс поклонилась Конфеткину.

– Отведай нашего угощения, о, добрый витязь.

Голос у нее был нежный, мелодичный. Короткость, целомудрие, смирение и покой лучились в каждой черте этой юной царицы. Пораженный ее неземной красой, комиссар потупился и произнес:

– С удовольствием…

– Это моя жена, Маша, – представил супругу мастер Тэн. – А это – комиссар Конфеткин. Он – светлый воин.

– Вижу, – напевным звонким голосом произнесла тетя Маша, с интересом поглядывая на комиссара. – Жаль, что таких рыцарей сейчас осталось не так уж много.

– Но они есть, – сказал мастер Тэн. – И пока они существуют – не всё утрачено.

Тетя Маша легким наклонением головы выразила свое согласие с мнением мужа. Она одарила Конфеткина по-матерински ласковой улыбкой. Мужчины уселись на дубовые скамьи. Тётя Маша наполнила кружки свежим парным молоком. Мастер Тэн отрезал ножом несколько кусков хлеба с хрустящей румяной корочкой.

– Приятного аппетита, – сказала тётя Маша.

– Спасибо, – поблагодарил Конфеткин.

Он почему-то чувствовал себя немного сконфуженным.

– Ну, не буду мешать вашей беседе, – сказала тетя Маша и, ласково улыбнувшись, удалилась. Мастер Тэн воздел руки к небесам:

– Отче наш! Ты, который удерживаешь в бездне обитель нашу, творя жизнь и красу великую, давая тепло и жизнь детям своим. Славу творим Тебе!

Он преломил хлеб и протянул ломоть комиссару:

– Подкрепись перед дорогой, о, светлый витязь.

Никогда еще комиссару не доводилось есть такого вкусного хлеба и пить такое вкусное молоко!

– Ну и вкуснятина! – воскликнул Конфета, уплетая пышный ломоть за обе щеки и запивая его молоком. – В чем тут секрет?

Мастер Тэн улыбнулся:

– А секрет в том, что мы живем в благословенном краю, и эта пища приготовлена с добрым и открытым сердцем.

Через некоторое время они насытились, и Конфета, по неискоренимой мальчишеской привычке, утер губы рукой.

– Ну, наелся? – благородное лицо мастера Тэна осветилось доброжелательной улыбкой.

– Да. Спасибо.

– Вот и славно.

Хозяин дома сдвинул посуду на край стола.

– А теперь давай потолкуем о наших делах… – он бросил на комиссара проницательный взгляд. – Так, говоришь, ты пришел от тёти Лиды?

– Да. И она сказала, что вы поможете мне.

– И что же ты хочешь?

– Я ищу украденного медвежонка. Тётя Лида умерла… Однако после своей смерти она спустилась с небес и подарила своей дочери игрушку – плюшевого медвежонка.

Произнося эти слова, комиссар краем глаза наблюдал за своим собеседником, пытаясь предугадать его реакцию: не сочтет ли тот его сумасшедшим? Однако мастер Тэн лишь задумчиво пощипывал свой ус.

– В ту же ночь госпожа Кривогорбатова, приняв облик воздушного чудища, вторглась в комнату несчастной девочки и похитила у неё медвежонка…

– Так, так…– сказал мастер Тэн. – Старая ведьма опять взялась за старые трюки… Ладно, я тебе помогу… Тем более, что об этом просила и Олина мама. Однако основную работу придется выполнить тебе самому. А это нелегко и опасно для жизни. Готов ли ты к этому?

– Да, – сказал комиссар.

Он произнес это слово твердо, без пафоса. Мастеру Тэну понравился его сдержанный ответ.

– Хорошо. А теперь расскажи мне поподробнее об этом деле.

С легким сердцем поведал комиссар сидящему перед ним человеку обо всем, что приключилось с ним, начиная с того момента, как он подслушал разговор Оленьки и её отца в кафе «Незнайка».

Продолжение 11 Нити любви

Зачистка

Нагнав, таким образом, страху на Карабаса Барабаса и Дуремара, папа Карло сложил маленьких человечков за пазуху, взвалил на плечо Артемона и отправился домой. Доктор кукольных наук плелся за ним следом, как побитая собака, и канючил: «Продай, продай мне актеров!» Шарманщику это порядком надоело, и он погрозил мошеннику палкой. Это произвело на него должное впечатление, и он отстал.

Видя, что Буратино и его друзьям уже ничто не грозит, Конфеткин решил заняться директором кукольного театра чуть позже. Сейчас следовало задержать его сообщников, пока те не разбрелись по всему лесу.

Торговец пиявками все еще бродил по холму, как неприкаянный, и его можно было арестовывать прямо сейчас. Но что делать с ним потом? Ведь следовало еще найти и обезвредить остальных членов шайки. Конечно, комиссар мог оставить Дуремара на попечение Рекса, который сидел в засаде за кустом облепихи, но тот тоже мог понадобиться ему в любой момент…

Конфеткин задумчиво вышел на кручу, с которой открывался превосходный вид на Лебединое озеро. У берега, на грунтовой дороге, лежала перевернутая тележка, а перед ней стояли две запряженные овцы. Это натолкнуло его на интересную мысль… Но тут внимание комиссара привлекли два человека на самокатах, стремительно приближавшиеся к косогору. Увидев их, торговец пиявками затрусил в лес.

– Куда это вы так спешите, господин Дуремар? – окликнул его Конфеткин, снимая шапку невидимку. – Собрались за грибами?

Дуремар остановился, хватая ртом воздух.

– А, это вы? – проговорил торговец пиявками, обернувшись на окрик с испуганной улыбкой.

Он находился в явном замешательстве.

– А я вас и не заметил! Откуда вы взялись?

– Да вот, решил прогуляться по лесу, – сказал Конфеткин. – Как это кстати, что и вы тоже оказались в этих местах. Удачное совпадение, не так ли?

Раздвинув полы плаща, Конфеткин заткнул за пояс брюк шапку невидимку. Дуремар напряженно соображал, как ему поступить.

– Вы не поверите, комиссар, – сказал бывший юрист, – но вы-то мне как раз и нужны. Я хочу сообщить вам сведения исключительной важности. Карабас Барабас собирается похитить Буратино и завладеть золотым ключиком! Я втерся к нему в доверие и разузнал, где находится потайная дверь! И теперь готов давать показания и всячески сотрудничать с органами правосудия! Как честный гражданин, горячо одобряющий политику правящей камарильи и лично Балабаса Непогрешимого…

Конфеткин прервал его словоизвержения:

– Довольно! У меня уже в ушах звенит от вашей трескотни! Чуть позже мы проясним вашу роль во всем этом деле.

Тем временем, на самокатах подъехали Бублик и Сластена. Они запыхались и были крайне возбуждены – оба горели желанием помочь комиссару в его расследовании. К тому же инспекторы опасались, что могут опоздать и упустить самое интересное.

– А вот и мы, шеф! – нетерпеливо выкрикнул Сластена. – Гнали, что есть мочи! Какие будут указания?

– Пока немного отдышитесь.

Острый взгляд Конфеткина отметил, что к нему летит воробей. Дуремар нервно потер пальцами подбородок и, наконец, решился:

– Господин комиссар, я хочу сделать официальное заявление! Потайная дверь находится в каморке папы Карло за старым холстом с нарисованным очагом. По непроверенным сведениям, за ней лежат сундуки с золотом. Ключ от двери был в свое время украден одним из подручных Карабаса Барабаса. Предположительно, это человек, заправляющий самокатными автостоянками. В преступной шайке состоит еще один член: некто мистер Каппучини. Его будет несложно найти: он ходит в клетчатых сапогах и повсюду таскает с собой желтый портфель. Не так давно этот человек обчистил сад одного престарелого колдуна, в котором росли молодильные яблоки…

– И рассмешил царевну Несмеяну, – с усмешкою дополнил комиссар.

Дуремар умолк, не зная, что и думать.

Подлетев к Конфеткину, воробей сел ему на плечо и что-то зачирикал на ухо. Комиссар выслушал его доклад. Затем сказал торговцу пиявками:

– В одной из лесных ложбин обнаружена ваша жена. Вы не знаете, что она там делает?

– Понятия не имею. Возможно, решила подышать свежим воздухом, – предположил бывший юрист.

– Ну, что ж, – сказал комиссар, – пойдем, посмотрим.

Он повернул голову в сторону куста облепихи и негромко кликнул:

– Рекс!

Из-за куста стремительно выскочил его верный помощник.

– Гав! Гав! Я тут, шеф!

– Присмотри пока за этим парнем. Учти, он скользкий, как угорь, с ним нужно быть начеку.

– Гав! Будет сделано, комиссар.

– Так это ваша собачка, хи-хи? – залебезил торговец пиявками. – Очень, очень приятно!

– Ррр, – грозно зарычал Рекс.

– Ну, веди нас, – сказал Конфеткин воробью и последовал за вспорхнувшей с его плеча птичкой. – Пошли, ребятки!

Сластена с Бубликом дружно затопали вслед за комиссаром. Вскоре сыщики вошли в редкий лесок, и воробей привел их к ложбинке, в которой сидела жена торговца пиявками с перебинтованной головой.

– Ааа! Пришли, разгильдяи! – зашипела Аида. – А ну-ка, давайте дневники, сейчас я вам колы поставлю!

– Осторожнее, – предупредил комиссар. – Может укусить.

– Чтоб вам пусто было, – забубнила Аида. – Чтоб ваша хата сгорела! Чтоб вас жаба задавала!

– Следовало бы вызвать врача, – заметил Бублик. – Это по его части.

– Ты имеешь в виду рану на голове? – уточнил Сластена.

– И ее тоже, – сказал Бублик.

– Что ж, психиатр ей сейчас бы не повредил, – проворчал комиссар. – А ну-ка, сынки, берите ее под локотки и выводите отсюда.

Инспекторы двинулись к жене Дуремара, как вдруг послышался леденящий кровь вой, и из ольшаника, словно черт из табакерки, выскочил мистер Каппучини. В одной руке он держал желтый портфель, а в другой – бинокль. На плече у него сидела Маркиза.

– Чертова кошка! – орал Каппучини, извиваясь всем телом и дергая плечами. – Брысь! Брысь! Господин комиссар, да сгоните же вы с меня эту пантеру!

Губы комиссара тронула ироническая улыбка:

– Оставь его, Маркиза.

Его любимица спрыгнула с плеча Генератора Идей. Человек в клетчатых сапогах мигал глазами, его щека дергались от нервного тика – Маркиза до того напугала его, что он едва не лишился чувств.

– Вот так встреча! – усмехнулся Конфеткин. – А я-то думал, вы давно за синими морями, за дремучими лесами. И что же вы тут делаете, мистер Каппучини? Решили поиграть со мной в прятки?

– Да вот… видите ли… хотел немного поизучать за ваш стиль работы, го-го… – вымученно хохотнул Укротитель Драконов.

– Что ж, я полагаю, такая возможность вам вскоре представиться, – сказал комиссар.

– Разрешите доложить? – произнесла Маркиза.

– Валяй.

– Я шла за ним от самого костра. Он скрытно передвигался по лесу, следуя за Карабасом Барабасом и Дуремаром, и все время наблюдал за ними в бинокль. Затем, увидев, как вы идете сюда за воробьем, стал отступать. Когда же вы подошли к этой старухе, он залег за деревьями и стал за вами следить. Тут-то я и прыгнула ему с ветки на спину.

– Отличная работа, – похвалил комиссар. – А теперь берите эту сладкую парочку и грузите в тележку. Она стоит под обрывом, у озера. Овцы уже запряжены. Надо будет только поставить повозку на колеса. Думаю, с этим мы справимся. По пути захватим Дуремара. Его сторожит Рекс.

– А Карабас Барабас? – спросил Сластена. – Как быть с ним?

– Им я займусь чуть позже.

– Но я тут ни при чем! – запротестовал Генератор Идей. – Нет, вы как хотите, но никуда я с вами не пойду. Мне нужно поспеть на корабль, он как раз сегодня отплывает за синие моря.

– Боюсь, что корабль уплывет без вас, – сказал Конфеткин. – Так что придется вам проследовать за нами. В противном случае вы будете иметь дело с Маркизой. А она, смею заверить вас, не жалует субъектов в клетчатых сапогах.

Укротитель Драконов с опаской покосился на Маркизу. Ему вовсе не улыбалось побывать еще разок в ее когтях.

– Хорошо! – сказал он. – Починяюсь насилию! Но, надеюсь, все скоро разъясниться.

– Можете не сомневаться в этом, – пообещал комиссар.

Инспектора зашли с боков к безумной старухе и взяли ее под локотки:

– Вставайте, бабушка. Вас ждет тележка.

– О, Вельзевул! – забормотала старуха. – Эти сорвиголовы снова сбежали с уроков! Чтоб они заболели свинкой! Что б они лопнули! Чтоб их засосало болото!

– Кажется, у нее опять начинается бред, – заметил Сластена.

Инспекторы помогли ведьме встать и повели ее по тропе. Позади них, под присмотром Маркизы, двигался грозный Укротитель Драконов. Замыкал шествие Конфеткин. Пользуясь его отсутствием, Дуремар пытался обработать Рекса:

– А, может быть, все-таки договоримся, а? Я дам тебе мозговую кость с мясом. И причем не одну! А ты скажешь комиссару, будто бы я сбежал.

Нечего и говорить, что верный страж не поддался на эти посулы. Вскоре к их компании присоединились сумасшедшая супруга Дуремара и мистер Каппучини с неизменным желтым портфелем.

– Мур! – весело окликнула своего приятеля Маркиза. – Принимай пополнение!

– Ведите их к повозке, – распорядился Конфеткин. – Там должна быть веревка, которой вязали кукол. Скрутите теперь ею их. Доставите задержанных во Дворец Правосудия и сдадите с рук на руки Бегемоту. Пусть поместит их всех в одну камеру.

– Будет сделано, шеф! – радостно выкрикнул Сластена.

– Но что вы мне инкриминируете, комиссар? – воскликнул Дуремар. – Ведь я же изъявил желание сотрудничать с властями!

Конфеткин неопределенно пошевелил пальцами:

– Пока еще не знаю… Там поглядим…

Напряжение последних дней спало, и теперь он был не прочь немного пошутить.

… Из-за туч выглянуло солнце, и в природе все как-то сразу оживилось. На вершине косогора четко вырисовывалась одинокая фигура комиссара Конфеткина в длинном темном плаще. Его взор был прикован к грунтовой дороге у Лебединого озера. По ней, трясясь на ухабах, катилась тележка с преступниками, запряженная двумя овцами. На козлах восседала Маркиза. Сбоку от тележки бежал Рекс. Позади двигался эскорт из двух самокатчиков.

Окончание 26 Конец Карабаса

Глава первая

На берегу Чародейки

Долгие годы, дети мои, не решался я даже и заикнуться об этой удивительной истории, приключившейся со мной на заре моей юности. Ибо не раз замечал я, что люди, по большей части своей, охотно верят всяким небылицам, но, как только ты начинаешь заводить речь о событиях действительных, происходящих в реальной жизни, твой рассказ почему-то встречают с недоверием, а тебя самого поднимают на смех. Ведь каждый готов принять на веру лишь только то, что соответствует его представлениям о жизни, хотя бы эти представления и были ложными. А если ты скажешь кому-нибудь слово истины, выходящее за рамки привычных представлений, тебя тут же начинают подозревать в обмане, либо крутить пальцем у своего виска: мол, совсем уже человек сбрендил. Вот потому-то и я, детки мои, не желая подвергаться насмешкам пустых людей, привыкших смотреть на все сквозь свои тусклые очки «здравого смысла», долгое время хранил эту историю в тайне. Но теперь, на склоне своих лет, я все же решился поведать Вам её вам, ничего не утаивая – так, как оно и происходило на самом деле. Итак, рассаживайтесь поудобней, милые мои шалунишки, и раскрывайте свои ушки пошире, ибо то, что сейчас в них влетит, будет заслуживать самого полного Вашего доверия.

Так вот, в те времена, когда начиналось это приключение, мне шёл пятнадцатый год. Были летние каникулы, и мои родители отвезли меня в деревню к бабушке. А бабушка моя – царство ей небесное! – была женщиной на редкость добросердечной и мягкой, и смотрела на все мои шалости сквозь пальцы. А я (чего уж там греха таить, признаюсь вам, наконец, как на духу, коли дал слово рассказывать все, как есть, без всякой утайки) был тот еще сорванец!

Целыми днями я занимался самыми разнообразными делами: сражался мечом, выструганным из деревяшки, с высокими бурьянами, которые росли в канаве за огородами, принимая их за вражеских воинов. Сидел в засаде под прикрытием лопухов и подстерегал прекрасную принцессу – а она, по моему глубокому убеждению, была превращена злым чародеем в козу и нередко приходила в эти места полакомиться сочной травой. А иной раз, еще затемно, отправлялся с дедушкой на речку Чародейку ловить карасей – и никто не подозревал даже, что, в глубине души своей, я рассчитывал поймать там золотую рыбку. Но дни текли своим чередом, и бурьян так и оставался бурьяном, коза – козой, а золотая рыбка упорно не желала ловиться на мой крючок.

Но однажды всё-таки приключилось волшебство!

Жил у нас в доме рыжий кот… Шерсть у него была очень пушистая, с красивыми переливами – на животе более светлых тонов, а на спине – ну, чистое золото.

Кот этот, доложу я вам, был очень важный, держался солидно, степенно… Другие коты страх как любят, чтобы с ними поиграли и почесали им шерстку за ушком, а этот – ни-ни! Сядет, бывало, на подоконник, и сидит себе чинно, как статуя. Только протянешь к нему руку – так он как фыркнет, да как зыркнет на тебя своими зелеными глазищами! Жуть! И по ладони тебя лапой – хвать! Не лезь, мол, ко мне со своими пустяками.

И так, скажу я вам, он себя в доме поставил, что никто не мог даже и косо взглянуть на него, а не то, чтобы, допустим, прикрикнуть или же, упаси господи, пнуть ногой. Бабушка, так та просто души в нем не чаяла, и величала его не иначе, как Василием Васильевичем. А уж когда хотела проявить к нему особую ласку, то кликала Васей, Васенькой или же Васильком.

И вот заметил я за этим Васильком, дети мои, одну странность.

Каждый вечер, перед сумерками уже, он начинал прихорашиваться, как это принято у котов: вылизывал себе шерстку языком, тер лапой за ухом, а затем куда-то исчезал. 

Это возбудило у меня интерес. Куда же это, позвольте узнать, убегает по вечерам наш Василий? И почему он так тщательно прихорашивается перед этим?

И начал я выведывать у бабушки: откуда у нее взялся этот кот? И услышал я от нее такую историю.

Был у моей бабушки сын, Василий, приходившийся мне родным дядей – статный парень с золотистыми, как пшеница, волосами. И, когда пришел срок, его призвали в Армию. Служил он на крейсере «Полтава», а после службы вернулся домой и хотел жениться на девушке, с которой встречался еще до службы. Звали его невесту Машей, и была она красавицей первостатейной. Так вот, эта самая Маша прождала моего дядю целых четыре года, и на других парней, хотя они и увивалось вокруг неё вьюнами, даже и смотреть не хотела. И уж, конечно, была рада радешенька, когда ее суженый вернулся со службы живым, невредимым и заслал к ней сватов. И дело уже шло к свадьбе, и, как говориться, ничто не что не предвещало беды. Но вот однажды вечером пошли молодые люди прогуляться к реке – и с тех пор как в воду канули.

А поутру, едва рассвело, приплелся к порогу нашего дома этот самый кот. Бабушка открыла дверь, и он сразу же вошел внутрь, словно хозяин. Затем неспешно проследовал к стулу, за которым обыкновенно сидел ее сын, запрыгнул на него и уставился на бабушку печальными глазами. Бабушка хотела, было прогнать кота со стула, да не смогла: горло у нее отчего-то перехватило, а на глаза навернулись слезы. А кот так и остался сидеть на своем месте. И с той поры бабушка с дедушкой, не сговариваясь, признали его полноправным членом семьи.   

Надо ли говорить, что бабушкин рассказ потряс меня до глубины души и еще сильней разжег мое любопытство. Бабушка же, видя, что я внимаю ее словам с открытым ртом, принесла фотографию сына, и на ней я увидел красивого молодого человека в синей бескозырке, из-под которой выбивались густые золотистые волосы. 

И с этого дня решил я взять кота под колпак. Но как я ни пытался выяснить, куда же это он так ловко исчезает по вечерам, ничего у меня не выходило. Василек очень ловко ускользал от меня, и мне не удавалось выследить его.

Однако же кот, хотя и полагал, что он весьма ловок, еще не знал моей настырности. И уж коли я задумал чего, то непременно добьюсь своего. Помню, мама, частенько жаловалась папе: «И в кого он только такой уродился? Ума не приложу! Уж если забрал себе что-то в голову – то хоть кол ему на лбу теши!»

И тогда папа начинал уверять маму, что я, в этом отношении – её копия, но мама считала иначе: я – это вылитый папа, такой же твердолобый, как и он. Чья точка зрения была верной, я судить не берусь, но склоняюсь к тому мнению, ребятки мои, обе стороны были правы.  

Так вот, был у дедушки бинокль, который дядя Вася привез со службы. Я, признаться, уже давненько на него глаз положил, да только дедушка мне его не давал. Запер в ящике комода, и хранил там, как зеницу ока. А мне наказал не приближаться к биноклю даже и на пушечный выстрел.

Нехорошо это, скажу я вам, дети мои, не слушаться старших. И вы так, как я поступил, никогда не делайте. Понятно? Слушайтесь старших, не проказничайте, и из вас вырастут солидные, полезные обществу люди, а не какие-то там шалопуты… Ну, а я… Чего уж греха таить – стащил я, ребятки, этот бинокль. А потом сделал вот что.

Село наше лежит на высоком холме, а хата бабушки стоит почти на самой околице, недалеко колодца. А за колодцем растет раскидистый орех. Так вот, повесив бинокль на шею и приладив к голове, для маскировки, лопухи, я взобрался на верхушку дерева, закрепился в ветвях, как аист в гнезде и, никем не видимый с земли, стал обозревать в бинокль окрестности.

Вечерело. Солнце уже клонилось к закату, и с высоты старого ореха было видно, как нежится в красноватых лучах заходящего солнца озеро Белое – круглое, как тарелка. С левой руки от меня в него впадала Чародейка, на которую мы с дедушкой ходили ловить карасей, и её берег зарос вербами и акациями.

Налюбовавшись пейзажем, я направил бинокль к порогу нашего дома.

Долго ждал я кота – и наконец дождался. Дверь отворилась, и из нее вышел Василий Васильевич. (а, когда он желал выйти на прогулку, то начинал скрестись в дверь, и бабушка ему сейчас же отворяла). Итак, объект настороженно повертел головой и, крадучись, двинулся к забору. Затем перескочил через палисад, проследовал мимо колодца, миновал дерево, на котором я засел в секрете, и затрусил в сторону реки. Я внимательно следил в бинокль за его передвижениями.

Пока тропа шла по полю, мне было видно, как Васька бежит по ней легкой трусцой. Но затем пошла лесополоса, и кот скрылся за деревьями.

Начинало темнеть. Я решил, что на дереве ничего уже больше не высидишь, просиди на нём хоть до самого утра и я стал спускаться вниз. И – допустил грубейшую ошибку, непростительную для сыщика моего уровня: я не посмотрел вниз и не проверил, всё ли там чисто.      

А у колодца, как на грех, с ведром в руке, стояла Людка и таращилась на меня во все глаза. Да оно и понятно: спрыгнувший, едва ли ни ей на голову мальчишка, с лопухами на голове и с биноклем на груди, не мог не вызвать у нее, присущего всему женскому роду, любопытства.

– А что это ты там делал на дереве? – задала мне вопрос Людка. – И почему это, интересно знать, у тебя на голове лопухи?

– Не твоего ума дело, – отрезал я и хотел было пройти мимо неё, но сделать это оказалось не так-то просто.

– А что это у тебя за бинокль? – прицепилась она. – Дай посмотреть.

– Еще чего! – возмутился я. – Это морской бинокль моего дяди Васи! Девчонкам в него смотреть не полагается!

 – Ну, Витя, – заканючила Людка. – Ну, дай взглянуть, хоть разочек, а?! Не будь такой жадиной-говядиной. Ведь я же – сестра Маши!

– Какой Маши?

– Невесты твоего дяди Васи! А ты что, не знал?

Вот это новость! Я почесал затылок за лопухом.

– Ну, ладно, коли ты сестра тети Маши, так и быть, смотри! Но только всё равно в такой темноте ты ничего не увидишь.

– Увижу! –  заверила Людка. – Ты знаешь, какая я глазастая! Я вижу лучше, чем кошка!

– Ага, –  хмыкнул я. – Давай, заливай!

В руки я ей бинокль, конечно, не дал – ведь это не кукла какая-нибудь. Той ногу, или руку оторвешь – и не жалко совсем. А тут – вещь!

Я поднял бинокль, Людка подлезла под него и, встав ко мне спиной, припала к окулярам. Затем схватила меня за ладони и начала водить бинокль туда-сюда, ерзая у моей груди всем телом.

Эта девчонка, скажу я вам, и раньше путалась у меня под ногами, а теперь стала еще и тереться о меня, словно у неё была чесотка.

– Довольно! – произнёс я, теряя терпение. – Хорошего – понемногу.

Девчонки – штучки еще те! С ними надо быть начеку. Никогда не знаешь, что у них на уме.

Расставшись с Людкой, я завернул бинокль тряпицу, припрятанную мной в лопухах и, стараясь не привлекать к себе внимания бабушки и дедушки, прошмыгнул в дом. Улучшив момент, я положил бинокль на прежнее место. Немного послонявшись по дому, я лег на топчан и погрузился в размышления. Постепенно у меня начал вызревать план действий…

Следующий день прошел в подготовке к моей секретной операции.

Спозаранку я сбегал к реке и произвел рекогносцировку на местности, хотя и знал её как свои пять пальцев. Определил место засады. Затем вернулся домой, нашел в сарае старый брезентовый плащ дедушки, сгреб за огородом траву и ветки от деревьев и кустов, развел костер, растопил в жестяной баночке казеиновый клей, который дедушка хранил в столярной мастерской, и стал наклеивать на плащ траву и ветки. Все это я проделывал в канаве за огородом, подальше от любопытных глаз, и маскировочный халат вышел у меня не хуже, чем у настоящего диверсанта.

Ближе к вечеру я вывернул плащ наизнанку, сложил его вчетверо и, взяв под мышку, вышел на улицу, рассчитывая улизнуть никем незамеченным, но тут опять вышла осечка.

Осечку эту звали Людка.

Она пряталась у забора, за кустами сирени, словно Мата-Хари и, едва я поравнялся с ней, выступила мне навстречу:

– Привет, Витя!

– Привет, – сухо обронил я и ускорил шаги, намереваясь побыстрее оторваться от неё, но она уже затопала рядом:

– Далеко собрался?

– Так… Прогуляться чуток.  

– А что это ты несешь?

– Будешь много знать – скоро состаришься.

– Что-то ты стал слишком задаваться, Витя.

– Я спешу. Отстань.

– Куда?

– На кудыкину гору, где растут помидоры.

– А можно и мне с тобой пойти?

– Нет.

– Ну, Витя…

Я остановился.

– Послушай, Люда, – сказал я, – У меня свои дела, у тебя – свои. Так что тебе лучше вернуться домой.

– Какие дела?

– Это тебя не касается. Давай, двигай домой, а не то папа с мамой волноваться станут.

– А ты?

– Что я?

– А как же ты тогда? Или, скажешь, твои бабушка с дедушкой волноваться не станут?

Мой палец поучительно взмыл вверх:

– Я – это совсем другое дело! Понятно?

И зашагал своей дорогой. Однако она поплелась следом – вот липучка! Я бросил ей через плечо:

– Люда, отвяжись.

– Не отвяжусь! – заявила она сердитым голосом.

И почему это девчонки такие упрямые? Мы прошли еще немного.

– Люда, давай, топай домой, – сказал я. – А-то мама заругает.

– Сам топай.

Ну, и что вы прикажете делать с этой занозой?

Я остановился и сказал очень серьезным тоном:

– Люда, я не хочу тебя пугать, но ты знаешь, что мне сегодня рассказала бабушка?

– И что же это, интересно знать?

– А то, что у нас в лесопосадке завелись огромные волки, – я поднял ладони к вискам и округлил глаза. – Уши – во! Глаза – во, как блюдца, так и сверкают! А клыки – что кинжалы! Жуть! И нападают они в основном на девчонок! Так что двигай отсюда поскорей, пока они тебя не съели.

Но Людка не повелась на мою сказочку:

– А! Врешь ты все!

– Я? Вру? Ну, хорошо! Идем!

Я проговорил эти слова небрежно, надеясь, что Людка струсит и отстанет, но она все равно пошла со мной. Это, разумеется, не входило в мои планы. Но, похоже, иного выхода у меня не было.

– Ладно. Будь, по-твоему! – сказал я. – Но только давай условимся так: ты не задаешь мне никаких вопросов. Идет?

– Идет.

– И все, что бы ты не увидела – будет нашей тайной.

Она захлопала в ладоши:

– Ух, ты! Класс!

– Поклянись!

Мы сцепили мизинцы, и Людка поклялась мне страшной и ужасной клятвой, что никому на свете не выболтает наших секретов. После этого мы перешли поле и углубились в лесопосадку. Пока мы двигались по тропе, солнце начало опускаться за макушки деревьев. Густые тени сгущались над нашими головами. Людка, хотя и делала вид, что ей все нипочем, не отступала от меня ни на шаг и, в конце концов, возбужденно ухватила меня под руку. Очевидно, моя байка насчет волков произвела на неё впечатление.

Наконец блеснула Чародейка. В этом месте она делает изгиб, впадая в озеро, её русло расширяется, берег становится не столь обрывист, и у излучины лежит поляна, окруженная деревьями и камышом. Не доходя до поляны метров десяти, лежит упавшая сосна, и под её-то прикрытием я намеревался устроить секрет. Если кот пойдёт по тропе, он непременно попадет в поле моего зрения.

Естественно, была вероятность того, что Васька не дойдет до Чародейки и скроется в лесопосадке. Однако мне почему-то казалось, что я всё рассчитал правильно. Да и не мог же я разделиться на части и выставить посты по всей тропе. Оставалось только положиться на удачу.

Дойдя до поваленной сосны, я провел Людке краткий инструктаж молодого бойца. Косички – расплести. Красные бантики, горевшие в сумерках, словно новогодние фонарики на елке, снять и спрятать куда подальше. Не шуметь, не болтать, все мои распоряжения выполнять беспрекословно.

После этого мы улеглись животами на сухую листву за бревном и накрылись сверху маскировочным халатом.

Потянулись минуты томительного ожидания.

Лес полнился самыми разнообразными звуками. Над нами, тяжело хлопая крыльями, пролетела куропатка и с шумом опустилась где-то впереди. Затем, откуда ни возьмись, явился ежик своей собственной персоной и ткнулся в Людкин нос, торчавший из-под укрытия, как морковка. Людка ойкнула, и ежик убежал. Стрекотали сверчки, со стороны озера доносилось кваканье лягушек.

Вскоре стемнело совсем.  Лягушачий концерт утих, сверчки умолкли, и над Чародейкой величаво всплыла луна, осыпая серебристым светом водяную дорожку. Людка пугливо жалась ко мне, и я чувствовал рядом с собой ее пышущее жаром тело.

Но, чу! Что это? Мои чуткие уши уловили чьи-то мягкие, крадущиеся шаги. Сердце мое учащенно забилось.

Кто-то шел по тропе.

Людка сжала мою руку – похоже, она тоже услышала эти таинственные звуки; мы замерли.

Мимо бревна кто-то прошел. Потом шаги стали удаляться и, наконец, утихли. Мы осторожно высунули носы из-под своего укрытия…

На полянке, облитый серебристыми лучами света, сидел кот Василий. Он был повернут к нам спиной, и смотрел на бледно-желтый диск луны.

Вдруг кот поднял голову и издал пронзительный, почти что человеческий вопль, от которого кровь застыла в наших жилах.

Воцарилась глубокая тишина…

Кот сидел недвижимо, словно он был изваянием. Казалось, что он кого-то ждет. Но кого?

Кот поднял голову и закричал во второй раз. Теперь сомнений не оставалось: он взывал к небесам душераздирающим голосом, в котором слышалась мольба, смешанная с отчаянием и болью.

Когда кот заголосил в третий раз, на фоне луны появилась лебедь. Птица летела к поляне, раскинув крылья. Кот протянул к ней передние лапы – совсем как человек руки, и лебедь стала приземляться, простирая крылья к коту. Едва птица коснулась земли – как превратилась в миловидную девушку, на которой было надето белое платье. Кот же стал юношей в морской бескозырке.

Молодые люди обнялись и начали целоваться. Потом их поцелуи стали чередоваться с разными нежными словечками, какие обыкновенно произносят влюбленные во всем мире – «милый, любимый, родная моя…» Ну, и всякое такое…

Высунув носы из-за сосны, мы с Людкой наблюдали за свиданием молодых людей. Но вот на луну набежала тучка, и я услышал, исполненный горечи, голос моряка: «Проклятый колдун!» Какая-то неведомая сила стала отрывать девушку от дяди Васи и поднимать её над землей. Протянутые руки тети Маши (а я уже понял, что это была тётя Маша) стали обрастать перьями и превращаться в крылья. Приняв образ лебедя, девушка уносилась все дальше и дальше, пока не исчезла, а мой дядя снова превратился в кота. Некоторое время он неподвижно сидел на полянке, глядя вслед улетевшей невесте, потом встал, махнул хвостом и удалился в лесополосу.

Глава вторая

Бустард

Людка была потрясена случившимся и, как казалось, на какое-то время утратила дар речи. Я, признаться, тоже был ошеломлен, однако пытался напустить на себя безучастный вид: дескать, ну, и что тут такого военного?

Придя в себя, Людка засыпала меня множеством вопросов, но я лишь отмалчивался с глубокомысленным видом, и это еще сильнее разжигало её любопытство.

Не стану рассказывать вам, дети мои, как мне влетело от бабушки с дедушкой за то, что я явился домой в столь поздний час. Конечно, они устроили мне знатную головомойку, но все же я видел, что они рады радешеньки тому, что я вернулся, цел и невредим.  

Людке, как она мне потом отрапортовала, тоже досталось по первое число. Но и она стоически выдержала все допросы своих родителей и нашей тайны не выдала.  

Выслушав, уже, наверное, в сотый раз, назидательные речи бабушки, я удалился в свою комнату и улегся на топчан. Теперь можно было попытаться привести в порядок свои расхристанные мысли.

Итак, мои смутные подозрения оправдались: в нашем доме жил никто иной, как дядя Вася, превращенный чьей-то злой волей в кота. Белая лебедь – это, конечно, тетя Маша, его невеста, тут всё ясно, как дважды два четыре. Но кто и зачем их заколдовал?

В ту ночь я долго не мог уснуть и всё ворочался в постели. Невероятные события, свидетелями которых оказались мы с Людкой, оставили в моей душе глубокий след. Я закрывал глаза, и мне снова и снова представлялась полянка на берегу Чародейки, облитая лунным светом. И наш кот внезапно превращался в моряка, и прекрасная лебедь, летящая на его зов, раскинув крылья, обращалась в его невесту. И перед моим мысленными очами вставали, словно живые, фигуры обнявшихся влюбленных, и в ночной тиши до моего слуха долетали обрывки их ласковых слов. И вдруг какая-то неведомая сила разрывала их объятия, и девушка, протянув к своему жениху руки-крылья, отлетала от него, становясь лебедем. И в этот момент, или, быть может, чуть раньше того мне мерещилось, как за стволом старой вербы, на другом краю полянки, прячется чья-то мрачная долговязая тень…

Уже под утро, я, наконец, забылся тревожным сном. И вдруг услышал сквозь сон пение петуха. Я перевернулся на другой бок и натянул на голову простыню, желая продлить сладкие минуты покоя. Однако сделать это мне не удалось: кто-то настойчиво стучал в окно.

Я откинул простыню и поднялся с постели. Небо уже серело, и в окна сочился скупой рассвет. За окном я увидел смутные очертания петуха – он сидел на отливе окна и долбил клювом в стекло.

– Кыш! Кыш! – замахал я руками на глупую птицу.

Но петух оказался не из робкого десятка. Он поднял свой клюв, раскинул крылья, и снова забарабанил в окно. Раздосадованный таким нахальным поведением петуха, я вскочил с топчана и выскочил во двор.

Обогнув дом, я побежал к окну своей комнаты, обращенной в сторону сада.

– А ну, кыш, кыш отсюда! – закричал я на петуха, потрясая палкой, подобранной с земли.

Петух недовольно заклокотал, соскочил с оконного отлива, отбежал на безопасное расстояние и приподнял крыло:

– Успокойся, приятель! У меня к тебе дело.

Я остолбенел. Виданное ли это дело: говорящий петух?!

Я отшвырнул палку.

– Какое дело?

– Давай-ка отойдем отсюда в сад, дружище, – предложил петух. – А то твоя бабушка вечно встает ни свет, ни заря. Как бы нам на неё не нарваться.

С этими словами он важно зашагал в тень плодовых деревьев. Я последовал за ним, размышляя о том, не сон ли это и украдкой пощипывая себя за мочку уха. Когда мы достигли края сада, за которым начинался огород, петух обернулся, взлетел на низкий сук старой абрикосы и, оказавшись, таким образом, на одном уровне с моей грудью, самодовольно произнес:

– Ну что, небось, удивлен, а? Думаешь, это только вы, люди, обладаете даром речи? А мы, петухи, значит, уже больше ни на что и не годимся, как только кричать кукареку?  Так знай же, о, Витя, что и мы, петухи, тоже были некогда людьми! Наш царь, великий полубог Инти, был неустрашимым воином, покорившим почти весь мир. И не было на всей Земле никого, кто мог бы сравниться с ним красотой и доблестью. Мы же составляли цвет царской свиты, всегда ходили в красивых пестрых одеждах, с алыми гребнями на шлемах и в сапогах со шпорами. Все молодцы как на подбор, драчуны и забияки, мы не давали спуску никому, будь то, клянусь своей малиновой бородой, хоть сам Вельзевул. Во время битвы мы восседали на прекрасных быстроногих конях и множество раз, бросаясь в сечу, наводили ужас на врага. В дни мира наши кубки звенели на пирах столь же звонко, как и мечи на полях сражений. В любовных делах нам не было равных, и не нашлось бы, пожалуй, на всей земле ни одной красавицы, которая смогла бы устоять перед нашим напором. Но самым искусным сердцеедом среди нас был наш царь Инти. Его любовные чары были столь велики, что он сумел завоевать сердце прекрасной Лалы, супруги солнечного бога Коло. И когда этот солнечный бог, обойдя дозором небосвод, скрывался за горами-океанами и распрягал там своих огненных коней, Инти начинал поджидать свою возлюбленную в своем тереме. Выждав, когда солнечный бог уснет, его супруга спускалась с неба, и они с Инти проводили ночи в любовных утехах. Мы же стояли на страже, и с приближением зари давали знать царю, что наступает час их расставанья. Солнечный бог, однако же, со временем заподозрил неладное. Ведь много раз, просыпаясь посреди ночи, он находил супружеское ложе пустым. Терзаясь ревностью, бог Солнца вглядывался во все земные уголки, но тщетно: его супруга спускалась с неба только во мраке ночи. Но однажды, о, Витя, мы здорово перепились на одной пирушке и проспали рассвет. И когда солнечный Бог выплыл над Землей в своей огненной колеснице, его жена, Лала, всё еще нежилась в объятиях Инти. Увидев их, бог Солнца разгневался, и его лицо потемнело. Со страшным громом он бросил в нашего царя свое огненное копье. Нас же он превратил в петухов, и с той поры мы, сожалея о своей нерадивости, кричим перед рассветом: «Коло! Коло!» Но, по воле бога, начинаем сбиваться, и у нас вместо «коло» получается лишь только это глупое «Кукареку!»

– И зачем ты мне всё это рассказываешь? – сказал я. – Не лучше ли приступить к делу?

– Так я же как раз и торю к нему путь, – возразил этот говорун. – Ведь любовь, о, Витя – это материя тонкая, уж не мне ли знать об этом? И вот что я тебе скажу, о, благородный юноша: попробовал бы только какой-нибудь негодяй, в моем курятнике, подкатиться к моей курочке…

–  Не пойму, к чему ты клонишь?

Петух выгнул грудь колесом.

– Так ты полагаешь, что дядя Петя совсем ослеп, и ничего уже со своего шестка не видит? Ошибаешься, о, Витя. Очень сильно ошибаешься… Хоть дядя Петя и не молод – но зрение у него еще, слава богу, как у орла! И вижу я дальше, чем ты думаешь. Вот, к примеру, скажи мне, зачем это ты позавчера залез с биноклем на ореховое дерево, и просидел на нём до самых сумерек? А вчера под вечер ушел с этой девчонкой, что влюблена в тебя по самые уши, к реке? Или, быть может, ты полагаешь, будто бы я ничего знать не знаю, и ведать не ведаю о вашем коте Василии? Хе-хе! Всё, всё знаю!

–  И что же ты такого знаешь, о, петух?

–  А то и знаю. И кто заколдовал твоего дядю и его невесту, и как их вызволить из беды. Всё знаю! Однако есть, о, Витя, в этом деле одна закавыка, которая может нам всё испортить.

Петух замолчал, раздуваясь от важности.

– Какая закавыка? – поторопил я. – Ну, не тяни.

– Твоя бабушка.

Я, конечно, тут же вступился за свою милую бабусю:

–  И чем же это, интересно знать, не угодила тебе моя бабушка?

– Да как тебе сказать… – уклончиво молвил петух. – В общем-то, она женщина неплохая, ничего худого о ней сказать не могу. И корму задаст, и курятник почистит… Однако слышу я вчера, как она твоему дедушке и говорит: стар, мол, уже наш петух стал. Не пора ль отрубить ему голову и сварить из него суп? А твой дедушка и отвечает ей на это: отчего же, мол, и не отрубить? Давно уже, дескать, он супа с петухом не едал. А это, согласись, о, Витя, не может меня радовать. И, если я попаду в суп, то твоему делу помочь ничем не смогу. 

Я вынужден был согласиться с доводами этой говорливой птицы.

– И что же ты предлагаешь?

–  Схорониться до поры до времени.

–  Где?

Петух поднял крыло, как палец:

– На чердаке! Там меня никто не найдёт. Отнесешь меня туда, насыплешь мне пшеницы или кукурузы, чтобы мне было чего поклевать, а как стемнеет, приходи, и мы с тобой отправимся к тому типу, что разбивает чужую любовь. Ведь нет, о, Витя, на свете большего зла, чем разрушать счастье влюбленных…

Пока петух не разразился очередной сентенцией, я взял его на руки и отнес на чердак. Затем набрал пшеницы в баночку из бабушкиных закромов и, взобравшись по приставной лестнице наверх, насыпал ему корму. Закрыв за собой чердачную дверь на крючок, я спустился на землю.

Больше в этот день ничего примечательного не случилось. Разве что, раза два-три прибегала Людка и, с горящими от возбуждения глазами, делилась со мной своими впечатлениями о вчерашнем «чуде». Она пыталась выудить из меня какую-нибудь информацию о заколдованных влюблённых и разузнать о моих дальнейших планах, да только не таковского напала. Потом, заметив нашего кота, шагавшего куда-то в тени абрикоса, бросилась к нему с радостным воплем: «Васенька! Вася!» Но «Васенька», резонно рассудив, что его желают взять на руки, чтобы тискать и гладить по шерстке, бросился наутёк, и вскоре был уже вне зоны досягаемости от её телячьих нежностей – то есть на дереве. А вскоре мне довелось стать зрителем небольшого представления, которое устроила бабушка, разыскивая невесть куда запропастившегося петуха, причём к этому процессу она сумела подключить и дедушку.

– Как в воду канул! – недоумевала бабушка, простирая руки к небесам. – Как будто знал, что мы хотим ему голову отрубить!

Когда на землю опустились сумерки, я, как и было условлено, снял петуха с чердака и отнес в сад. Здесь говорящая птица выпорхнула из моих рук и, сев на ветку абрикосы, заговорила:

– Пора приступать к делу, Витя! Видишь ли ты в моем хвосте это большое пестрое перо?

– Ну, –  сказал я. – Вижу. И что с того?

– Красивое, не так ли?

– Так ли.

– Вырви его.

– Зачем?

Петух торжественно провозгласил:

– Это перо о, Витя, не простое перо, а волшебное! Если ты взмахнешь им перед дверью какого-либо дома, перед тобой падут все затворы, и ты сможешь войти внутрь, сам, оставаясь при этом невидимым. Так вот, сейчас мы отправимся к одному типу, который заколдовал твоего дядю и его невесту, и поглядим, что он там ещё затеял. Если, конечно, ты не передумал выручить их из беды.

Я вырвал перо из хвоста петуха и сказал:

– Я готов!

Мы прошли огород, перешли межу, поросшую лопухами, и вышли на улицу позади нашего дома. Шагах в тридцати от нас стояла старая облупленная мазанка, и петух сказал мне, чтобы я двигался к ней. Я взял его на руки, прошел по улице, вошёл в заросший бурьяном двор, и оказался перед низкой покосившейся дверью. Желая проверить чудодейственную силу волшебного пера, я взмахнул им, и дверь отворилась. Войдя в узкий чулан, я увидел вторую дверь, из-под которой пробивалась полоска желтого света. Я открыл её и попал в маленькую комнатёнку. Под закопчённым потолком висела тусклая лампа. Замызганный стол был заставлен какими-то баночками и склянками. На лавке, покрытой рваной дерюгой, восседал угрюмый старикан и тер крючковатыми пальцами продолговатый предмет, бормоча какую-то абракадабру. Густые тени лежали по углам хибары, придавая ей зловещий вид – казалось, там затаились лохматые чудища. Сам колдун, одетый очень неряшливо, казался настоящим исчадием ада. Череп у него был большой и продолговатый, похожий на дыню, отливающий желтизной и абсолютно голый. Длинный изогнутый нос выходил из лохматых бровей, словно клюв птицы. Глаза – колкие и недобрые – злобно горели на его костлявом лице.   

– Кала, бала, мала… – бормотал чародей, елозя предмет, который он держал у себя на коленях, и при каждом его движении по стене шевелилась густая тень.

– Ишь, как старается, – насмешливо сказал петух.

Я поднес палец к губам, но мой проводник произнес самым беззаботным голосом:

– Не беспокойся, Витя. Мы для него сейчас – все равно, что бестелесные духи. Он нас не видит и не слышит.

– Буги, муги, гуги, – бубнил старик.

– А что это он делает? – спросил я у дяди Пети.

– Вызывает джина из волшебной лампы, – пояснил петух. – Совсем уже замучил бедолагу.

– Маара, паара, даара… Явись предо мною, о, Аль-Амин!

Из лампы послышалось недовольное урчание.

– Повелеваю тебе силами сотворившего этот мир, луну и звезды, – сердито заскрипел колдун, – вылезай уже, наконец, негодный раб, из своей проклятой колбы!

Из лампы донесся вздох, и мне почудилось, что я расслышал слова: «О, Элохим! Достал уже!» Потом раздался свист, шипение, и из волшебной лампы забила струя дыма. Разрастаясь, она стала сгущаться в плотное облако, постепенно принимая облик человеческого существа. И вот посреди комнаты уже стоит в небрежной позе, почти касаясь бритой головой потолка, великан в темно-синих шароварах, с мощным обнаженным торсом.

– Ну, и чего тебе от меня опять надобно, Бустард? – грохочущим голосом заговорил джин. – Сколько можно дергать меня по пустякам? Почему тебе не живется спокойно, как всем добрым людям? И когда ты уже, наконец, угомонишься и дашь мне покой?

– Так-то ты ведешь себя передо мной, своим господином, о, джин? – хмуро ответил ему колдун. – Разве не обязан ты выходить из своей лампы по первому же моему зову и, почтительно скрестив на груди руки, с покорно склоненной головой, безмолвно ожидать моих повелений? А, услышав их, произнести в ответ: «Слушаюсь и повинуюсь, мой господин». После чего, не мешкая ни секунды, в точности исполнить мой приказ и, убравшись обратно в свою лампу, сидеть в ней, пока тебя не вызовут снова? Но вместо этого ты заставляешь меня тереть этот сосуд едва ли не до дыр и звать себя помногу раз, как самого нерадивого слугу. А когда ты, наконец, являешься после долгих проволочек, то предстаешь предо мной в этой расхлябанной позе и позволяешь себе дерзить мне! Мне! Своему владыке! Стерегись же, о, неразумный джин! Не забывай, что ты – мой раб! Смотри, как бы тебе не пришлось потом раскаяться!

– Хо-хо! И что же ты сделаешь со мной, о, Бустард? – колко осведомился великан. – Запечатаешь в этой лампе и забросишь на дно морское? Так ведь я уже бывал там, и не раз. Так что прибереги свои угрозы, о, старый плут. И вот что я тебе скажу: лучше уж мне лежать на дне морском, чем рыскать по белу свету, выполняя поручения всяких негодяев вроде тебя.

– А-а! Так вот, значит, как ты запел… Но, впрочем, оставим этот разговор: как видно, от длительного заточения в лампе твой характер вконец испортился. Вот потому-то ты и стал таким несносным. Однако же я вызвал тебя не затем, чтобы препираться с тобой по пустякам, но по весьма важному делу.

– Да? И по какому же? Чего тебе еще не хватает в твоей жалкой жизни? Золота? Власти? Красивых наложниц? Или, быть может, ты хочешь, чтобы я возвел для тебя замок, который затмил бы своим великолепием дворец царя Соломона? Говори же, не стесняйся, о, Бустард. Ведь за последние три тысячи лет люди не изменились. Они по-прежнему гоняются за миражами. Никто и не подумает о жемчугах, все алчут навоза…

– Оставь свое глупое пустословие, болтливый джин и выслушай же меня, наконец! – раздраженно прервал великана старик.  – Есть одна девушка…

– Ага! Так, значит, ты опять домогаешься какой-нибудь красотки, о, блудливый старикашка?    

– Да умолкнешь ли ты, наконец?

– Слушаюсь и повинуюсь! – ответил джин саркастическим тоном, склоняя голову и складывая руки на груди крестом. – Итак, продолжай: у тебя на примете опять появилась какая-нибудь невинная девица, которую ты желаешь увлечь в свои похотливые сети.

– Ты все толкуешь превратно, о, джин, и во всем усматриваешь лишь только одну дурную сторону, в то время как дело обстоит как раз наоборот. Я, напротив, хочу вызволить девушку из постигшей её беды, вернув ей прежний облик.

– А! Понимаю, о, мой великодушный господин! Ты хочешь вызволить девушку из беды, в которую сам же её и вовлек?

– А что мне оставалось делать? – сказал чародей. – Ведь любовь зла.

– Значит, речь идет о той самой Машеньке, которую ты некогда просил меня перенести к себе на ложе любви, чтобы сделать её куклой для твоих низменных наслаждений? Скажи, и не надоело ли тебе, о, старый ты греховодник, рыскать чёрным вороном по белу свету, высматривая себе юных красавиц?

– И что у тебя за манера такая, подбирать самые неблагозвучные слова? – проворчал колдун, топорща брови. – Разве нельзя облечь свою речь в приятную форму? Ведь ты же знаешь, как было дело. Всё шло уже к их свадьбе, и я с ума сходил от ревности. Вот и погорячился чуток. Но теперь-то я хочу исправить свой промах и снять заклятие.

– Ну, так и сними – кто тебе не даёт?

– Ты же прекрасно знаешь, что я не в состоянии сделать это. Иначе зачем бы я стал звать тебя.

– И чего же ты хочешь?

– Чтобы ты расколдовал Машу Сметанину, чего же ещё! – злобно просвистел колдун.

– А жених пусть так и остаётся котом?

– Да.

– Понятно! – сказал джин. – Ведь если снять чары с обоих, они поженятся, а ты опять останешься с длинным-предлинным носом, не так ли? Так что твоё благородство распространяется только на девушку, но отнюдь не на её жениха.

– Послушай, Аль-Амин! Разве ты не должен повиноваться мне? Ведь ты – мой раб, а Я – твой господин! Так делай, что тебе велят, и поменьше болтай.

– А если нет?

– Ты что же, глумишься надо мной, о, дерзкий джин?

– От тебя ничего не скроешь, мой господин. Твоя проницательность известна всему миру.

– О, дьявол! Так скажи мне тогда, зачем я вызвал тебя? Чтобы выслушивать твою пустую говорильню?

– Что ж, если мои слова кажутся тебе пустыми, я, пожалуй, вернусь в свою лампу. В ней я, по крайней мере, буду избавлен от необходимости видеть твою мерзкую рожу.

– Так сгинь же, с глаз моих долой, негодный раб!

– Слушаюсь и повинуюсь, мой господин, – сказал великан, отвешивая чародею насмешливый поклон.

С этими словами он стал превращаться в облако пара, и оно втянулось в волшебный сосуд. Бустард отложил лампу в сторону и, негодуя, воздел руки к пыльному потолку:

– О, времена! О, нравы!

Он всё еще стоял в этой драматической позе, когда в сенях раздался грохот упавшего ведра, сопровождаемый площадной руганью. Затем дверь отворилась, и на пороге возникла Долдона – сухощавая баба с растрепанными волосами и с лицом цвета свежевспаханной земли. На ней была рваная кофта и темная грязная юбка в репяхах, с мокрым пятном, растекшимся от низа живота и до колен. Кривые чумазые ноги без чулок походили на клюшки. Очумелые глаза горели, как у кошки, а на сизых, словно у покойницы, устах растянулась длинная бессмысленная улыбка. Игриво вертя плоским задом и поводя плечами, она подняла руки, по-цыгански завинтила пальцами и затянула сиплым голосом:

Жениха хотела, вот и залетела,

Ла-ла-ла-ла-ла-ла…

– Опять надралась, – проворчал колдун, награждая женщину непристойным эпитетом.   

– А шо такое? Я шо, не имею права культурно отдохнуть? – Долдона удивленно выкатила пьяные зенки. 

Вспыхнувший затем скандал, дети мои, я вам описывать не стану. Замечу только, что Бустард дал Долдоне несколько увесистых тумаков, загнал её пинками в чулан и запер её на засов. Она поорала там немного и угомонилась.   После этого волшебник разделся догола. Он взял со стола жестяную коробочку, открыл её и натёрся какой-то бурой мазью. Его хилое костлявое тело стало как-то чудно выгибаться и покрываться перьями; наконец он превратился в ворона, взмахнул крыльями и вылетел из комнаты в открытое окно.    

Глава третья

Аль-Амин

Я взмахнул волшебным перышком, и мы опять стали видимыми.

– Ну и дела! – воскликнул я. – Выходит, этот колдун наложил заклятие на дядю Васю и на тетю Машу, а сам превратился в ворона, и улетел куда-то, заперев жену в чулане! И как же мы теперь будем вызволять влюблённых из беды?

– Положись на дядю Петю, мой мальчик! Положись на дядю Петю… – хвастливо произнес петух. ­– Уж коли дядя Петя берется за дело, он всегда добивается своего.

С этими словами он соскочил с моих рук и стал расхаживать по комнате, что-то обдумывая. Наконец поднял крыло вверх – очевидно, некая мудрая мысль посетила его петушиную голову:

– О! А давай-ка попробуем вызвать джина из волшебной лампы. Быть может, он нам и поможет. Ну-ка, парень, бери в руки эту посудину, и начинай: «Кала, бала, мала…» Ну, и так далее, по тексту.

Предложение петуха показалось мне дельным. Я взял волшебную лампу и, потирая ее, начал приговаривать слова заклинания, подслушанные у мага.

– Ну, что там еще такое, о, боги? – раздался через некоторое время утробный глас из лампы. – Ни минуты покоя… Ну, ни минуты покоя…

Послышался свист и из лампы вырвалась струя пара – и вот джин уже стоит перед нами.

– Кто меня звал? – загудел великан громовым голосом.

– Мы, – сказал я.

– Кто это – мы?

– Я, и этот вот синьор, дядя Петя.

– Чьи предки, замечу, кстати, были приближенными великого царя Инти, – вставил петух. – И, следственно, в моих жилах течет голубая кровь.

– О! Говорящая птица! – воскликнул джин. – Её-то нам как раз тут и недоставало! А я уж думал, нынче перевелись говорливые петухи. Ну, и зачем же вы пожаловали ко мне?

– Дело в том, – начал петух.

– Погоди, – сказал великан. ­– Пускай скажет мальчик.

– Дело в том, – начал я, – что Бустард заколдовал дядю Васю и тетю Машу. А мы хотим расколдовать их, но не знаем, как это сделать. Вот мы и подумали: а не согласитесь ли вы, уважаемый джин, помочь нам в этом деле?

– То есть, вы не повелеваете мне, а просите? – уточнил Аль-Амин.

– Да. Мы просим вас.

– А разве вам неизвестно, что джин является рабом всякого, кто завладел этой волшебной лампой и знает тайное заклинание? И, таким образом, вы можете приказывать мне, а не просить?

– Ну, то было в давние времена, – возразил я, – а нынче рабства уже нет. Даже в такой дикой стране, как Соединенные Штаты Америки – и то с этим покончено.  

– Да! – сказал джин. – Свобода – это славная штука!

– И что же из этого вытекает? – подтолкнул я.

– И что же?

– А то, что если влюбленные заколдованы – мы должны сделать всё, от нас зависящие, чтобы освободить их от злых чар и вернуть им человеческий облик, так?  

– Да ты, как я погляжу, ловкий политик, – улыбнулся Джин.

– Значит, Вы расколдуете дядю Васю и тетю Машу?

– Нет.

– Но почему же? Разве вам трудно это сделать?

– Нисколько, – сказал Аль-Амин.

– Так отчего же тогда вы не хотите им помочь?

– Ты, как я погляжу, добрый мальчик, – ответил Джин с ласковой улыбкой. – У тебя честное сердце и ясные глаза, еще не замутненные завистью и ложью. Да, этот мир еще не успел испоганить тебя, и поэтому я кое-что тебе объясню.

Тут великан уменьшился в росте и присел на скамью.

– Садись-ка, потолкуем.

Я уселся около джина, и мне показалось, что рядом со мной сидит мой школьный товарищ – такой же простой мальчишка, как и я сам.

– Видишь ли, Витя, когда-то, давным-давно, на заре сотворения мира, Бог создал и первых людей, и это было сообщество титанов. Эти создания были огромного роста, прекрасно сложены, и их тела светились золотистым светом, как бы вложенные в некие сияющие коконы. Бог дал этим людям бессмертие и щедро одарил их самыми разнообразными талантами. Они могли летать по воздуху, менять свой облик, создавать дворцы и даже целые города одной лишь силой мысли. Среди них, о, Витя, – и я тоже был одним из этих древних людей – было немало выдающихся художников, архитекторов, музыкантов и поэтов. Ведь, создавая нас, Творец желал, чтобы мы были ему добрыми помощниками во всех его делах. Направляемые и поучаемые нашим Создателем, мы научились даже творить свои собственные миры. Но чем полнее мы ощущали в себе божественную мощь – и творческую, и телесную, тем горделивей становились. Ведь мы не ведали никаких болезней, никаких превратностей судьбы, с которыми сталкивается ныне каждый человек. Силы наши казались нам безграничными, и мы уверовали в то, что сами являемся богами. И эта наша гордыня была столь велика, что мы бросили вызов Богу. Нет, мы не восстали против нашего Творца, ибо не питали к нему вражды. Просто мы не пожелали ходить божьими путями, а захотели жить по-своему, чтобы нами не управлял никто, пусть даже это будет и сам Господь Бог. Но по мере того, как росла наша гордыня, божественный ореол вокруг наших тел тускнел и тускнел, пока не исчез совсем. Множество раз Бог пытался достучаться до наших сердец. Он говорил нам, что вся наша мощь – вовсе не наша, она исходит лишь от Него одного, и, предоставленные сами себе, мы лишимся всех божественных сил. Все, чего желал от нас Отец наш Небесный – так это чтобы мы оставили, наконец, свою гордыню и стали смиренными, как и он сам. Но как раз этому-то мы и противились больше всего на свете. И потому Божии слова все слабее просачивались в наши сердца, а затем мы и вообще перестали слышать Его голос. И, увидев это, Создатель смёл нас с лика Земли. Одних из нас он отправил в места отдаленные, недоступные для людских взоров. Другим дал разные испытания, чтобы мы осознали всю глубину своего падения и затем снова, если захотим, обратились к Нему. Меня же он заключил в эту лампу и повелел служить тем, кто будет ею владеть. Но она чаще всего попадала в руки к разным негодяям. Никто не просит у меня ни ума, ни просветления сердца, сокровища Неба им не нужны. Все алчут одного: власти, золота, наслаждений .  

Тут джин умолк, и мне казалось, что мысль его витает где-то далеко-далеко. Когда он заговорил вновь, голос его был полон неподдельной горечи.

– Находясь в этой лампе, я в полной мере испытал всю глубину своего падения. Но при этом Бог не отобрал у меня своих божественных сил – о, нет! Ах, если бы он только сделал это…

Он погрузился в мрачные раздумья. Потом заговорил опять.

Смотри, о, Витя! Вот свинья в хлеву. Она не может быть несчастна оттого, что ей не дано играть на рояле, и она и без музыкальных талантов вполне довольна собой. И слепой червь, пресмыкающийся в навозе, не огорчается тем, что не может парить, как птица, в небесах. Но каково это – чувствовать, что твои силы бьют через край, что ты способен свернуть горы и… не иметь возможности даже и пальцем пошевелить! Желать распрямить могучие крылья, взлететь выше солнца – а вместо этого, год за годом, столетие за столетием, прозябать в одиночной темнице со связанными крыльями… Понять это, о, Витя, может лишь только джин, просидевший, в волшебной лампе не одну тысячу лет…

Горемыка вздохнул – тяжко, протяжно, и как-то совсем уже по-стариковски.

– …Но вот, наконец-таки, один раз в тысячу или, может быть, даже в три тысячи лет, эта лампа попадает в руки к людям. И что же? Ты ждешь, не дождешься, когда тебе дадут наказ, достойный твоего гения. Тебе хочется свершить нечто небывалое, грандиозное и непременно светлое – такое, от чего люди станут добрее сердцем. Ты видишь уже и прямые пути, которые могли бы привести людей к счастью. И готов даже взойти ради них на крест. Но вместо этого почти все они упорно двигаются своими кривыми стезями к чёрным ямам зла. И, чтобы вернее упасть в них, обременяют меня своими нелепыми просьбами. Тому, слышь, подай ящик золота, этому подгони дворец с гуриями. И, поверишь ли мне, о, Витя, за все эти пять тысяч лет никто, никто еще не попросил у меня о том, чтоб я помог ему стать честнее, смиренней, сердечней. Нет, все желают лишь только насытить свою алчность, похоть и честолюбие, чтобы раздуваться от спеси, как мыльные пузыри.

Я – возьми, и брякни ему:

– А разве и вы не вели себя также перед Богом?

Аль Амин посмотрел на меня острым и, как мне показалось, немного удивленным взглядом.

– Да, бьешь ты крепко, парень, – проворчал он, задумчиво потирая подбородок, – Прямо наповал…

Я понурился – и дернуло же меня выскочить со своим языком!

– Но ты прав, – произнёс Аль-Амин. ­­– Сидя в своей лампе, я понял, что и мы в глазах Творца похожи на надутые чванством пузыри…

­– И, выходит, Ваше наказание было справедливым?

– О, нет! Нет, и еще раз нет! ­– гневно воскликнул джин.

Он сурово нахмурил брови.

– Смотри, о, Витя: Бог хотел, чтобы мы шли по жизни предначертанными им путями. Любящий Отец, он одарил нас всевозможными талантами, и нам оставалось лишь только их развивать. Поначалу всё так и было. Но на каком-то этапе мы, почуяв свою силу, захотели выйти из-под его опеки. Но ведь Бог (он же всевидящ, не так ли?) такую ситуацию должен был просчитать. Ведь нечто подобное сплошь и рядом случается и в вашей жизни. Родители желают для своих детей одного – а те, подрастая, сворачивают совсем на другую колею. Разве не так?

– Ну, да. Ты, например, хочешь играть в хоккей – а тебя бац, и отдают в музыкальную школу… Или, ещё хуже того, определяют в кружок бальных танцев. Брр!

– Вот, вот! – подхватил Аль Амин. – Вот тут-то ты и начинаешь брыкаться, и делать всё наперекор! Но ведь, в вашем случае, вами руководят родители. Ты знаешь, что они и мудрее тебя, и сильней и, главное, любят тебя и стараются для твоего счастья. А у меня-то, кто нынче в командирах ходит? Шельмец Бустард?! Вот где мука, мука смертная! Вот где, Витя, настоящий ад! Ты и вообразить себе не можешь, какая горькая обида вздымается в груди у джина, когда он слышит повеление какого-нибудь ничтожества, вроде этого колдуна! И, причем, ты уже наперед знаешь, что добром эта его затея для него не окончится, что эта его блажь ему же боком и вылезет. Но все равно обязан исполнять!

– Ой, ли? – лукаво заметил я.

– А, так ты, значит, уже подсмотрел? – сказал Аль-Амин с мягкой улыбкой. – Уж, не с помощью ли этого пера, которое ты сжимаешь в руке?

– Ну да.

– А надоело мне, Витя, бегать на побегушках у всяких каналий. И вот что я тебе скажу: уж лучше пусть Творец лишит меня всех своих даров – а быть рабом я все равно больше не желаю!

Мы помолчали.

– Не желаю – и точка! – сердито воскликнул джин, как будто с ним спорили, и даже пристукнул кулаком по своему колену.

Он снова насупил брови – видать, здорово-таки уже у него нагорело на душе. И точно – не прошло и пяти секунд, как Аль-Амин застучал себя кулаком по груди:

– Вот тут уже всё перегорело, понимаешь? Перегорело и мхом поросло!

Он невесело поджал губы, но, впрочем, ненадолго:

– И, знаешь, какую я подметил черту у всех этих своих повелителей?

– Нет.  

– Неблагодарность!

Он вдруг придвинулся ко мне, по-братски опустил на моё плечо руку и горячо зарокотал в самое ухо:  

– И я тебе так скажу, о, Витя: люди, по большей части своей, мелочны, злы и неблагодарны. Почти все они желают получить больше того, чего они стоят на самом деле, и напрягаться при этом как можно меньше. Я для них – это волшебный дым, волшебная палочка, что угодно, но только не человек с бессмертной душой. Выполнил их причуду – и… дуй назад в свою лампу. Вот ты стараешься для них, стараешься, в лепешку готов, иной раз, расшибиться –  а никто тебе потом даже и спасибочки не скажет.

– Мы, скажем, – пообещал я Аль-Амину. – Обязательно скажем. И я, и моя бабушка с дедушкой, и дядя Вася с тетей Машей, и дядя Петя. Вот честное-пречестное слово, мы все скажем вам огромное-преогромное спасибо, товарищ джин. И пригласим Вас на свадьбу к дяде Васе и к тете Маше. Будете у них шафером. Вы только расколдуйте, пожалуйста, жениха и невесту, а?

Аль-Амин с улыбкой погрозил мне пальцем:

– А ты, я вижу, не так уж и прост…

Он потянулся, делаясь выше ростом, и поднялся с лавки.

– Надоел я, видать, тебе уже со своими стариковскими разговорами. Однако и ты меня понять должен. Шутка ли: просидеть в лампе пять тысяч лет, и за все эти годы ни с кем не перемолвится ни словечком. И вдруг – ты! Честный человек! Вот меня и понесло. А насчет твоей просьбы я тебе скажу так. Можно было бы, конечно, даже хоть и сейчас расколдовать этих влюбленных. Для меня это, о, Витя – раз дунуть. Однако же не могу.

– Это почему же? 

– Зарок такой себе дал: не исполнять ничьих повелений, хоть даже и самого господа Бога. Ибо я – свободный человек! Это, во-первых.

– А просьб? Мы же Вас просим, а не повелеваем!

– Ну, насчет просьб, врать не стану, я зарока себе пока не давал…

– Вот видите! – ухватился я.

– И, по этому пункту мы могли бы ещё с тобой столковаться, – невозмутимо продолжил Аль-Амин, – но есть еще и пункт номер два! 

 – И что же это за пункт?

Аль-Амин поднял палец, как мой петух крыло, и я понял, что он готовится преподнести мне какую-то мудреную сентенцию. И точно, его голос наполнился менторскими интонациями:

– О! Слушай же, Витя! Есть в этом мире один непреложный закон! Если человек получает что-то задаром – он этого не ценит. А вот когда он упрется рогом, да потрудится до седьмого пота…

Эх, поставить бы рядом с ним мою бабушку – любо дорого было бы на них посмотреть! Ту тоже хлебом не корми – а только дай меня поучить уму-разуму.

­– Я готов, товарищ джин! – воскликнул я, не удержавшись от школярского сарказма. – Где у вас тут лопата? Что нужно копать? Давайте, я потружусь до седьмого пота, поупираюсь рогом в какой-нибудь дуб, а Вы, тем временем, расколдуете дядю Васю и тетю Машу!

– Ты смотри, умник какой выискался, – усмехнулся Аль-Амин. – Еще и подначивает. Ты что же, думаешь, работа только в огороде бывает? Нет, сударик ты мой, ты сам, сам должен пойти и вызволить влюблённых из беды.

– Пойти – но куда? Не зная куда?

– О! Вот это уже вопрос по существу!

Аль-Амин поднял ладонь, дунул в неё, и в его руке оказался пергамент. Он развернул его.

– Смотри: вот это – Чародейка. Тут – видишь, это место помечено крестиком, – ты найдешь лодку. Поплывешь в ней по Белому Озеру, а из него, по гусиной протоке, попадешь в озеро Перепелиное, и тут, в камышах – гляди внимательнее, парень! – свернешь в Ореховый ерик…

– Да нет там никакого ерика, – возразил я. ­­– Сколько раз мы с дедушкой ловили рыбу в этих местах на его лодке – и никакого ерика я там не видел.

– Верно, ­– кивнул джин. – Потому как он скрыт от людского ока волшебными чарами. Но тебе будет дан знак. Из камышей выплывет чёрная утка со своим выводком.  Приметь то место, откуда она выплыла – и, не мешкая, сворачивай туда же. Да гляди в оба, не прозевай!

– Ну, а дальше-то что?

– А дальше вот что. Выйдешь из Орехового ерика на озеро Кукуево, причалишь к берегу. И если кто повстречает тебя там, да начнет расспрашивать, кто мол, таков, да куда путь держишь, отвечай, что ты друг Аль-Амина из волшебной лампы и идёшь к Фундуку Кукуевичу. И как отведут тебя к нему, расскажи ему всё без утайки о своём деле. Он мужик головастый, подсобит. Погостишь у него недельки две-три…

– Да вы что! – вскричал я, подскакивая с лавки. – Какие недельки две-три! Да меня бабушка с дедушкой живьём съедят! Тут если на час-другой где задержишься – и то тебя потом так конопатят!

– Ну, на этот счет ты не тревожься, – успокоительно сказал джин. – В тех мирах время течет по другим законам. И, пока ты будешь находиться там – здесь пройдет минут тридцать-сорок, не больше. Усёк?

– Да.

– Итак, твоя цель – попасть в край Зачарованных Невест, найти там тётю Машу, вернуть её домой и снять заклятие с влюблённых.

– Но как?

– Всему свое время. Об этом ты узнаешь в свой срок. Однако и у меня будет к тебе одна просьба. Уважишь?

– Какая просьба?

– Видишь ли, о, Витя… Невмоготу мне уже стало жить в доме этого Бустарда и видеть его мерзкую рожу! Надоело! Вот он уже где у меня сидит!

Аль-Амин поднёс к горлу ребро ладони.

– Ну – и?

– И, как только ты расколдуешь жениха и невесту – приходи сюда невидимым образом и забери отсюда волшебную лампу, ради всех святых.

Я призадумался. Конечно, мне хотелось помочь бедному джину. Но, с другой стороны, он подбивал меня на воровство. Видя мои колебания, Аль-Амин не стал давить на меня – верный своим принципам, он оставлял мне свободу выбора.

– Ну, ладно, пойду я, пожалуй, – зевнул он. – Да и вам пора в путь…

Мой взгляд зацепился за жестяные коробочки, стоявшие на столе. В одной из них лежала бурая мазь, которой натирался колдун, а во второй было какое-то красноватое зерно…

– А это что такое? – спросил я у джина.

– А это зерно волшебной травы чингиль, – пояснил мне Аль-Амин. – Поклевав его, Бустард из черного ворон снова превращается в человека.

Продолжение 2

Текст рассказа

Текст рассказа

1

Дом № 17 по улице Солнечной похож на раскрытую книгу, в корешке которой находится серая металлическая дверь. 

Около трех часов пополудни из этой двери вышел пожилой человек в очках с тонкой золотистой оправой – Иван Иванович Елагин собственной персоной.

Фигура у него была поджарая, а лицо как у пустынника на древних фресках, проводящего жизнь в посте и молитвенных бдениях – с подковообразным подбородком и высоким лбом мыслителя, увенчанным пространной плешью.

Был солнечный день бабьего лета, и он вышел из своей кельи на седьмом этаже в белой сорочке с короткими рукавами, сандалиях и широких старомодных брюках, подтянутых кожаным ремешком. В руке у него была потертая дерматиновая сумка.

На лавочке у подъезда сидели две «кумушки» – Ольга Викторовна Караваева и Антонина Гавриловна Гопак. Елагин поздоровался с ними и потопал своей дорогой. Ольга Викторовна посмотрела ему вслед и, качнув сухонькой головой, вздохнула:

– О-хо-хо… Совсем мужик подался.

– Да, – протянула Антонина Гавриловна. – Просто смотреть на него жалко. Такой бравый был, а после смерти жены…

Елагин не расслышал этих слов, но он угадал, что женщины судачат о нем. Минут через десять он был уже в Гранде.

В небольшом зале расхаживал охранник в униформе с округлым брюшком и бдительным оком следил за тем, чтобы покупатели не сперли чего-нибудь с лотков. Иван Иванович взял порожнюю тележку и двинулся к стеллажам с продуктами. Он неспешно передвигался вдоль полок, наполняя тележку провизией. Затем проследовал к кассе, рассчитался за покупки, переложил их в потертую сумку, вышел из магазина, обогнул ограждения перед тротуаром и поднялся по сбегающей вниз улице к пешеходному переходу.

В небе плыли пушистые облака, светило ясное ласковое солнышко, и листья на деревьях горели золотом и багрянцем. Машины лились сплошным потоком – одни с холма, а другие им навстречу, отравляя воздух выхлопными газами. Выбрав момент, Иван Иванович пересек улицу тяжелой походкой, дошел до бордюра, и тут сердце его защемило, а на глаза навернулись слезы.

Для того чтобы ступить на тротуар с правого края зебры, ногу следовало поднять довольно высоко, но к корабельной площади бордюр шел под уклон, и тут его высота уменьшалась. По этой причине его жена, когда она еще могла ходить, всегда тянула его влево. А он, по укоренившейся привычке, забирал в правую сторону – потому что так идти было короче, и она, молча, влекла его за собой, ибо уже утратила дар речи. И тогда он следовал за ней, и поднимался на тротуар, и она протягивала ему свои худые дряблые руки, и он вытягивал ее наверх. А потом вел к стоящей неподалеку скамеечке, чтобы она могла отдышаться и передохнуть перед тем, как они продолжат свой путь.

И всё это так живо припомнилось ему сейчас…

Вот и та скамеечка на железном каркасе с прогнившими рейками, на которой они сиживали когда-то – а сейчас её уже нет…  

Он проходил мимо автозаправки, погруженный в свои невеселые думы, когда возле него притормозила золотистая Хонда. Распахнулась дверца, и из машины выглянула его кума, Вика.

– Привет, – сказала она ему и улыбнулась.

Несмотря на то, что ей уже скоро должно было стукнуть пятьдесят лет, она еще сохраняла женскую привлекательность. Похоже, недавняя смерть мужа так и не выбила её из седла.

– Привет, – сказал он.

– Из магазина?

– Ну.

– Подвезти?

– Не стоит. Погодка стоит отличная, пройдусь пешком.

Они поговорили о том, о сем, и она поехала на заправку. Он не знал ещё, что видит её в последний раз, и что жить ей осталось не более двенадцати часов.

2

Виктория Сасс проживала в переулке Клубничном, за высоким кирпичным забором, от ворот которого, по новехонькой коричневой плитке, шел подъезд к гаражу в глубине двора. На фасаде одноэтажного дома под каштановой черепицей торчал глазок камеры наружного наблюдения, а на воротах красовалась табличка, извещавшая о том, что объект находится под охраной.

После работы Виктория обычно просматривала видеозапись с камеры наблюдения: не терлись ли в её отсутствие возле дома какие-нибудь подозрительные типы? Ибо типов, готовых позариться на чужое, в последнее время расплодилось немало.

Вечером, накануне трагедии, ей позвонила старушка-мать, Валентина Федоровна Колбасова, справилась у дочери, как идут её дела и пообещала прийти завтра часам к десяти – присмотреть за домом в ее отсутствие. Утром, в начале восьмого, набрала её номер – чтобы еще разок напомнить дочери, что придет непременно. Но, если положить руку на сердце, ей просто хотелось услышать ее голос.   

Однако Вика трубку не подняла.

Что же случилось? Возможно, она еще спала?

Но Валентина Федоровна прекрасно знала утренний распорядок дочери: подъем в семь часов, затем утренние процедуры, зарядка, легкий завтрак, почистила перышки – и в половине девятого уже за рулем своего авто.

Колбасова выждала минут десять и позвонила снова. Ответа не последовало. Возможно, Вика находилась в ванной? Или вышла во двор? Но когда и её третий звонок оказался безрезультатным – мать ощутила беспокойство.

Ведь выйти из дома дочь не могла: на работу ей к девяти часам, рано было еще. Возможно, что-то с телефоном? Она перезвонила ей на сотовый телефон, однако услышала лишь длинные гудки.

Минут десять или пятнадцать Колбасова пыталась дозвониться до дочери, и на сердце её становилось всё тяжелей: что-то случилось!

Она попыталась отогнать от себя дурные предчувствия: мол, всё это её глупые выдумки. Мало ли по какой причине Вика не берёт трубку?  Но материнское сердце настойчиво било тревогу.

Она оделась и, не позавтракав даже, вышла из дому. Ноги сами принесли её в тихий переулок, где проживала Вика. Вот и её дом.

Сейчас, сейчас она войдёт в него, и увидит свою девочку. И она представила себе, как Вика выйдет ей навстречу, и как улыбнется ей, удивленная её ранним приходом, и как станет отчитывать её за нелепые материнские фантазии…

Валентина Федоровна вставила ключ в замок калитки, однако же, к её удивлению, калитка оказалось не запертой. Она ступила во двор. Собака не выбежала ей навстречу, она отметила это, но не придала значения. Дверь в дом была распахнута настежь.

Почему?

Недоумевая, она поднялась на крылечко и вошла в дом.

Внутри царил беспорядок. Ей бросилось в глаза, что плазменного телевизора на тумбочке нет, ящики серванта выдвинуты, в них явно кто-то рылся, со стеклянных полок исчез хрусталь. На полу валялась пустая бутылка из-под коньяка.

Она заглянула в другие комнаты. Вики не было и там, и повсюду царил ужасный беспорядок.

Что же случилось с дочерью?

Она вышла во двор и подошла к гаражу: гаражные ворота оказались запертыми. Затем зашла за боковую стену гаража, где был разбит цветник на небольшом клочке земли и… увидела ее.

Дочь лежала в луже крови, на цементированной дорожке между цветником и гаражом. На ней был стеганый светло-малиновый халат, одна тапочка держалась на ноге, другая валялись поодаль. На лбу запеклась кровь, а на груди и животе расплылись багровые пятна от колотых ран.

Как она не рухнула в обморок, и что пережила в эти мгновения – одному Богу известно…

В восемь часов двадцать семь минут в дежурной части милиции раздался звонок, и женский голос сообщил, что убита её дочь. Звонившая женщина сообщила адрес, назвала свою фамилию. Прибыла оперативная группа. Осмотрела тело. На цветочной клумбе был найден окровавленный кухонный нож. Немного поодаль валялась швабра, и на её перекладине было обнаружено пятно крови. Пока криминалисты снимали отпечатки пальцев в доме и на возможных орудиях убийства, а также фотографировали мертвое тело и проводили иные следственные мероприятия, приехала следователь: Ильина Ольга Романовна. Это была женщина бальзаковского возраста, с очень хорошей фигурой, одетая в темно-зеленый брючный костюм. У нее было открытое приятное лицо, и от нее исходил тонкий запах парфюма и волнующих женственных флюидов. Встретишь такую женщину на улице – и никогда не подумаешь, что она может работать в милиции.

Ольга Романовна ознакомилась с оперативной обстановкой. Уже прибывший к этому времени врач сообщил ей, что смерть наступила в результате проникающих колотых ран в промежутке от двенадцати часов ночи и до половины второго (точнее он скажет позднее). Выслушав его, Ильина предложила Валентине Федоровне войти в дом, и они уединились на кухне.

Мать убитой женщины сидела за овальным стеклянным столом. Голова у нее плавала, как в тумане и, казалось, она не понимала даже, где находится и что происходит вокруг. Ольга Романовна мягко опустила ладонь на её руку и сочувственно сказала:

    – Я понимаю, у Вас горе. Но мы должны найти тех, кто это сделал. Вы можете отвечать на мои вопросы?

Колбасова сглотнула слюну и кивнула.

– Хорошо. Тогда скажите, каким образом вы обнаружили тело дочери?

– Утром я позвонила ей, – было видно, что слова женщине даются с трудом. –  Но она не отвечала на мои звонки, и я заволновалась.

– И пришли узнать, в чем дело?

– Да.

– У Вас были причины для беспокойства? Ей кто-нибудь угрожал?

– Нет.

– Возможно, её что-то тревожило?

– Нет.

– Вы уверенны в этом?

– Да. Вика никогда ничего от меня не скрывала. Она всегда рассказывала мне обо всем!

При этих словах Колбасова не удержалась и зарыдала. Она уронила голову на руки, скрестив их на столе. Худенькие плечи ее вздрагивали, и редкие седые волосики шевелились за её головой.

Ильина терпеливо ожидала, пока она выплачется. Она не в первый раз видела человеческое горе, но привыкнуть к нему так и не могла.

Ольга Романовна опустила руку на её судорожно вздрагивающие плечи и сказала:

– Успокойтесь, Валентина Федоровна.

Колбасова подняла голову, утерла ладошкой глаза.

– Да, да. Простите…

– Мы можем продолжать?

Колбасова кивнула.

– Итак, вы открыли калитку. Она была заперта?

– Нет, – промолвила старушка. – Я хотела открыть её ключом, но она оказалась уже открытой.

– А дверь в дом?

– Распахнута настежь.

– Были ключи от калитки и дома у кого-нибудь, кроме вас и дочери?

– Нет. Только у меня, и у Вики.

– Припомните. Возможно, вы, или же ваша дочь, давали их кому-нибудь?

– Ну, да… Викочка давала их одной женщине.

– Зачем?

– Ну, понимаете, – пояснила Колбасова, – мой зять перенес два инсульта и лежал, как колода. И за ним требовался постоянный уход. А Викуся бросать работу не хотела, ей надо было как-то дотянуть до пенсии. Вы понимаете? Ведь сейчас работу потерять легко, а найти новую – не так-то просто. Особенно в ее возрасте.

– И эта женщина присматривала за её мужем?

– Да. Но неделю назад Толик умер, Вика похоронила его, а ключи забрала назад. С тех пор я ежедневно приходила к ней, чтоб поддержать её и присмотреть за домом.

– А фамилию этой женщины вы знаете?

– Да. Это Соскина.

– Где она живет?

– Улица Солнечная, 17. На седьмом этаже. Номер квартиры я не помню, но там её все знают.

– Кем работала ваша дочь?

– Главным бухгалтером.

– Где?

– В морском порту.

Ольга Романовна прикрыла веки, стараясь не выдать охватившего её волнения. Теперь дело открывалась перед ней в совсем ином свете. От коллег из управления по борьбе с экономическими преступлениями и коррупцией она знала, что в морском порту проворачиваются махинации на очень крупные суммы. Ребята из УБЭП давно удили рыбу в этом мутном пруду и кое-каких судаков уже держали на крючке. Однако подсекать их было не велено: бандиты, жулики и генералы – все переплелись в одном клубке.

Не связано ли убийство Виктории Сасс с аферами в морском порту? Ведь все платежные документы шли через главбуха. Возможно, она знала нечто такое, что представляло для кого-то опасность? И её решили убрать? А дело обставить так, как будто бы это – банальное ограбление?

Но если это так… если это игры портовой мафии – а, скорее всего, так оно и было – то, какие ходы ей, Ольге Романовне Ильиной, теперь следует предпринять? Тут главное – не ошибиться. Раскрыв это преступление, она окажется на коне. Да только от него веяло чертовски сильным жаром. Смертельным жаром… Как бы не обжечься. Один неверный шаг, и…

– А эта Соскина, о которой вы говорили… – мягко произнесла Ильина. – Наверное, Ваша дочь хорошо знала её, если доверяла ей ключи?

– А! Галка Пьяные Трусы! – по лицу Колбасовой скользнула брезгливая гримаса, и она пренебрежительно махнула сухонькой ладошкой. – Это та ещё сука, прости Господи. Клейма на ней ставить негде. Сколько раз я говорила: Викочка, доченька, послушай меня, дуру старую! Гони ты из дому эту тварь подзаборную. Смотри, подведет она тебя под монастырь. Так это всё Толька, зять мой, настаивал: мол, она моя родственница! Пусть ухаживает за мной!

– А она родственница вашего зятя?

– Какая там родственница! – Старушка плеснула рукой. – Седьмая вода на киселе. Бывшая полюбовница она его, шлюха из шлюх – вот какая она родственница! – Колбасова взглянула на Ильину так, как будто бы собиралась открыть ей великую тайну: – Смотрите! – она подняла палец. – У зятя был дядька. Этот дядька ушел из своей семьи и женился на Шурке Соскиной. А у этой Шурки была дочь Галка, нагулянная ею, невесть от кого. Вот какая она родичка.

– А кем работал зять?

– Да никем. На шее у Вики сидел, Альфонс.

– А раньше?

– Фотографировал на свадьбах. И уж больно падок был до всяких молоденьких курочек. А Галка в то время начинающей шлюхой была. Вот он и начал фотографировать ее голой, во всяких позах. А потом продавал снимки разным типам из-под полы. Я как-то нашла в комоде несколько таких фотографий… Это ж такой срам, такой срам, прости Господи! – Валентина Федоровна перекрестилась. – Век прожила – а такой мерзости не видывала.

– И больше к вам в дом никто не приходил?

– Ну, еще Элеонора заскакивала иной раз вместе с этой сукой, чтобы помочь ей прибраться.

– А это кто?

– Дочка ее. Тоже профура конченная, как и её мамаша.

Ольга Романовна потерла пальцем лоб.

– Скажите, Валентина Федоровна, а дети у вашей дочери есть?

– Нет. Не дал Бог ей деточек.

– А другие родственники, кроме вас?

– Никакого. Одна она у меня была.

Ильина нахмурилась:

– Ладно, давайте посмотрим, какие вещи пропали.

Они поднялись из-за стола. Валентина Федоровна ходила по дому, перечисляла пропавшее имущество, а Ильина записывала в блокнот: «Хрустальная посуда, столовое серебро, плазменный телевизор, ноутбук, ковер, дубленка…»

– А из ювелирных украшений ничего не взято?

– Золотые сережки. Виточка никогда не снимала их с себя.

– Опишите, как они выглядели.

– Ну, такие висюльки, с изумрудными камешками. Очень красивые. А под ними идет ажурный бриллиантовый полумесяц. Я подарила их ей на свадьбу.

– А другие ценности, деньги – все на месте?

– Все ценное Вика хранила в сейфе. А в серванте у нее лежали только небольшие суммы на текущие расходы, но теперь там ничего нет.

– А где сейф?

Он был сокрыт за репродукцией с картины Айвазовского, изображавшей сцену морской баталии.

– Вы знаете шифр кода?

– Нет.

– Ничего, – сказала Ильина, – наши специалисты разберутся…

Она попросила одного из криминалистов принести нож, найденный в цветнике.

– Узнаете этот нож?

Колбасова посмотрела на окровавленный нож с широким длинным лезвием и деревянной ручкой. Он был упакован в целлофановый пакет.

– Да, – выдавила она из себя. – Это нож Вики. Она работала им на кухне.

Ильина дала знак, и вещдок унесли.

Дело казалось крайне запутанным. Если это были грабители – то почему они действовали так глупо: убили хозяйку, даже не попытавшись выяснить у неё, где хранятся деньги? И почему убийство произошло в глубине двора, за гаражом? Что побудило хозяйку выйти ночью на дорожку у цветочной клумбы, прихватив с собой кухонный нож? Вопросы, вопросы…

– Собака во дворе есть?

– Да. Барсик. Но он куда-то исчез. Я как вошла во двор, так и ждала, что он навстречу мне кинется. Но его не было.

– Вас это не удивило?

– Я не подумала об этом. Решила, что он, наверное, где-то на улице загулял.

Возможно, как раз лай Барсика и привлек внимание Виктории Сасс? И она, вооружившись кухонным ножом, вышла во двор и столкнулась там с неизвестными?

Но если это люди из портовой мафии – а Ильина склонялась именно к этой версии – то зачем было наносить женщине столько ножевых ран, каждая из которых была смертельна? При этом и на дверцах серванта, и на бутылке из-под коньяка «Наполеон», которая валялась на полу, и в других местах были оставлены многочисленные отпечатки пальцев. Преступники не стерли их даже с орудий убийств – кухонного ножа и швабры. Всё это выглядело так нелепо, как будто тут орудовали какие-то зеленые сосунки.

Она зацепилась было за эту мысль, но тут же отогнала ее: нет, нет, это маловероятно. Скорее всего, тут – разборки олигархов. Кому-то надо было вывести из игры главбуха, её деньги – это для них пустяки. А весь этот хаос – просто прикрытие, ширма. Надо копать в морском порту!

Тем временем, оперативники обошли соседей, но их опрос оказался пустой тратой времени – никто ничего не видел и не слышал. Ольга Романовна изъяла видеозапись из камеры наблюдения и, покончив с формальностями, уехала в контору.

Она поручила двум сотрудникам прочесать ломбарды и комиссионки – не всплывут ли где-нибудь сережки убитой?

Конечно, она не рассчитывала на успех. Для тех, кто убил Викторию Сасс, было бы сущим безумием продавать сережки, снятые с еще не остывшего трупа. Но – чем черт не шутит?

Записи видеонаблюдения тоже результата не принесли. Их попросту не оказалось. Случайность?

К одиннадцати часам ее вызвали на летучку к начальнику. К этому времени ей уже стало известно, что преступников было трое – их отпечатков не было разве что на потолке. Но в картотеке эти пальчики не значились.

Снова тупик.

Её ребятам удалось открыть сейф. В нём оказались документы на дом, паспорт убитой, свидетельство о смерти мужа. Отдельно лежали 22 тысячи долларов, 4 тысяч евро и 9 тысяч гривен. Бижутерия, лежавшая в позолоченной шкатулочке отдельно, скорее всего, не имела большой цены. Так что и здесь зацепок не было. 

Ильина доложилась начальнику по этому делу. Он спросил, что она намерена предпринять, и она ответила, что, прежде всего, хотела бы пошевелить палкой в морском порту – возможно, там всплывёт что-то интересное. Затем повстречаться с Соскиной и прояснить ситуацию с ключами.

Начальник линию её расследования одобрил, но предупредил:

– Только смотри там, поаккуратнее шевели. А то ведь можно и без палки, и без головы остаться.

Она возвратилась в свой кабинет.

Последние слова шеф произнес как будто в шутку – но в них чувствовалось предостережение: не разевай варежку, гляди, куда ступаешь!

И все-таки, Ольга Романовна решила начать с порта.

Она уже собралась выходить из кабинета, когда зазвонил её мобильный телефон. На связи был Паша, один из двух сотрудников, посланных ею на поиски сережек убитой.

– Есть! – услышала она его взволнованный голос. – Записывайте, Ольга Романовна! Негода Геннадий Яковлевич, 2000 года рождения от рождества Христова, проживает по переулку Овражному, дом №23. Час назад, или около того, принес в ломбард по улице Кутузова сережки. Золотые висюльки. Очень красивые изумруды. Под ними – филигранные полумесяцы. Все сходится, это они.

Неужели удача? И все оказалось так просто? Ей даже не верилось в такой легкий успех.

Она села за компьютер и подключилась к базе данных тех, кто уже попадал им на заметку. Ввела в строку поиска фамилию Негода, и выпало сразу четыре человека. Все они прописаны по адресу: Овражная, №23.

Негода Яков Кузьмич, 1964 года рождения, профессиональный вор-карманник, имеет три судимости, в настоящее время отбывает наказание в лагерях общего режима. Фотография не очень хорошего качества: тощий тип с темным костлявым лицом, лоб узкий, короткие щетинистые волосы, мертвящие угольки глаз…

Негода Ирина Игнатьевна, 1972 года рождения, его законная супруга. Одна судимость. Пырнула ножом собутыльника в пьяной драке. Три года условно – принимая во внимание тот смягчающий её деяние факт, что на момент поножовщины она являлась матерью двух малолетних детей. Ее фотография была немного лучше: огненно-рыжая баба с круглым лицом, усеянным крапинками.  Взгляд тяжелый, угрюмый. Расплывшиеся бедра. Талии, в обычном понимании этого слова, нет.

Отпрыски этой четы.

Негода Геннадий Яковлевич, принесший в ломбард золотые сережки. Имел несколько приводов в милицию за хулиганство и кражу металлолома. Состоит на учете в детской комнате милиции. Достиг совершеннолетия три недели назад, и теперь уже может отвечать за свои деяния по полной программе. Фигура – как и у отца: тощая, поджарая. От матери унаследовал рыжие волосы и веснушки на туго обтянутом кожей костлявом лице. Взгляд хищный, недобрый – молодой волчонок!

Потап Негода, 14 лет. Несмотря на столь юный возраст, уже сподобился сомнительной чести попасть в их картотеку: шарил в чужих дворах и огородах, орудовал на чердаках, воровал телефонные кабели. Одним словом, приобретал навыки, проходил курс молодого бойца. Внешне почти не отличим от брата. 

Через три четверти часа к переулку Овражному подкатил милицейский уазик, и из него вышла оперативная группа – машину оставили за углом, дабы не спугнуть «клиентов». Однако, как выяснилась вскоре, проехать к дому Негоды на автомобиле они все равно бы не смогли: метров через пятьдесят переулок начинал круто сбегать с холма узкой извилистой тропой. С обеих сторон возвышались гнилые покосившиеся заборы, над головами нависали ветви акаций и абрикос, а с левой руки петляла вонючая канава, прорытая помоями и дождевой водой. Идти по этой козьей стежке можно было лишь гуськом, подобно футболистам, выходящим на поле.

Нечетные дома шли по левой стороне переулка, но таблички с номерами вывешивать тут принято не было. И все-таки, оперативники сумели вычислить нужный им дом.

Это была старая покосившаяся мазанка – из тех, что воспевал в своих творениях Тарас Григорьевич Шевченко. Хатка сидела в яме, край её с течением времени обсыпался, и забор, соответственно этому, переносился все дальше на тропу, пока не вылез на её середину. Сооружен он был из разносортных кусков шифера, и это вносило свежую струю в угрюмый пейзаж. С противоположной стороны стояла облезлая хибара с заколоченными окнами, так что в этом месте следовало протискиваться бочком. За шиферным забором теснина обрывалась, и с правой руки взору открывался лысый бугорок, на котором был разбросан всяческий хлам, и росла чахлая травка – когда-то на этом месте стоял дом. А как раз против бугра, между забором из шифера и следующей хатой, словно в бильярдной лузе или же мышиной норе, схоронилась покосившаяся калитка, как бы раненная в левый бок. Из-за забора доносилась брань, уснащенная самой отборной матерщиной. И именно это обстоятельство и убедило сыщиков в том, что они вышли на искомый объект.

Бойцы проверили оружие. Осторожно просочились во двор через кособокую калитку и увидели перед собой открытую настежь дверь в убогую хату. Однако пьяные голоса доносились из сарайчика в глубине двора. Старший команды дал знак – и двое оперативников устремились в открытую дверь, а остальные двинулись к сараю.

Там пировало трое подростков. Они и глазом и не успели мигнуть, как оказались лежащими на полу лицами вниз. Все трое были пьяны в дымину. Двое из них – рыжеволосые братья Негоды, тут и к бабке ходить не надо. Третий – белобрысый шкет какой-то. Ему бы соску еще сосать, а не водку пить…

На следующий день Ольга Романовна докладывала на летучке по делу об убийстве Виктории Сасс.

– Снятые с ушей убитой золотые сережки были сданы в ломбард Негодой Геннадием Яковлевичем, 2000 года рождения, проживающим по адресу переулок Овражный, дом № 23. По указанному адресу обнаружены вещи с квартиры убитой: плазменный телевизор, ноутбук, посуда из хрусталя, женская дубленка и прочее. Отпечатки пальцев на ноже принадлежат Геннадию Негоде, а на швабре – его четырнадцатилетнему брату Потапу. Задержан и третий член банды, такой себе Пушин Тарас Григорьевич, о тринадцати с половиной лет от роду. Его отпечатки пальцев присутствуют на бутылке из-под коньяка «Наполеон», дверцах комода, а также рассеяны по всему дому – как и братьев Негоды. На момент задержания троица находилась в состоянии сильного алкогольного опьянения. На допросах они показали, что проникли во двор Виктории Сасс с целью хищения металлолома. Залаявшую на них собачку огрели камнем и выгнали со двора. На шум вышла хозяйка с ножом в руке и стала на них кричать. Они забежали за гараж, и она последовала за ними. Тогда четырнадцатилетний Потап, в целях самозащиты, как он пояснил, схватил швабру, которая стояла у стены гаража, и ударил ею по голове хозяйку дома. А его старший брат вырвал у женщины кухонный нож и нанес ей пять смертельных ран – тоже, по его словам, в целях самозащиты. После этого троица вошла в дом, распила бутылку коньяка «Наполеон», найденную ими в серванте, забрала плазму, ноутбук, дубленку и скрылась с места преступления. Ночью, в сарайчике у Негоды, пили самогон, отмечая успех своего предприятия. Под утро вспомнили о золотых сережках. Вернулись назад и сняли их с ушей убитой. Заодно прихватили ковер и ещё кое-какие вещички. Золотые сережки Геннадий Негода снес в ломбард, купил водки, сигарет, закуску, после чего троица продолжила банкет. До суда малолетки выпущены на подписку о невыезде, а Геннадий Негода взят под стражу.

Начальник отдела, тихонько постукивая пальцами по столу, задумчиво произнёс:

– Так, говоришь… портовая мафия к этому делу непричастна?

– Никак нет, Владимир Сергеевич. Теперь остается только прояснить эпизод с ключами от дома Виктории Сасс. Наши эксперты установили, что это – дубликат. И сделан он с тех ключей, которые, во время болезни её мужа, находились у Соскиной. Как они попали в руки к этим отморозкам – пока неясно.

– А они что пояснили?

– Двое молчат. А старший Негода, утверждает, что случайно нашёл их у калитки убитой. 

– Врет?

– Конечно. Этот тип якшался с дочерью Соскиной, а также водил дружбу с её сыном. К тому же Элен, так зовут эту девицу, бывала с матерью в доме убитой, и вполне могла быть наводчицей.

Начальник почесал затылок и изрёк:

– Хорошо. Работай.

Криминальная обстановка в их районе была отнюдь не радужной.

На днях были амнистированы толпы уголовников, дабы под эту сурдинку выпустить из тюрьмы бабу-ягу с оранжевой косой, и теперь они терроризировали население. На руках у гопников гуляло множество неучтенного огнестрельного оружия, а лучшие кадры были либо изгнаны из рядов милиции после фашистского путча кастрюлеголовых, либо уволились сами, глядя на весь этот кавардак. Герои майдана совсем охренели от безнаказанности.  Его самого, того и гляди, обольют зеленкой и бросят в мусорный бак…

Владимир Сергеевич поднял палец и дал последнее ценное указание:

– Но не затягивай. Нам некогда топтаться на месте. Сегодня утром трое в масках ограбили гражданку Елизарову. И, представь себе – в том же переулке, что и Викторию Сасс. Возьмешь это дело себе. Тем более, что и местность тебе уже знакома.

3

Об убийстве Виктории Сасс Елагин узнал на следующий день. Он проходил мимо скамейки, на которой сидели две кумушки: Караваева и Гопак.

– Иван Иванович, – окликнула его Гопак, – а ты слыхал, что Вику убили?

– Какую Вику?

– Да куму же твою!

Он с утра ходил в приват банк, где получал пенсию, потом делал некоторые покупки, и поэтому сия весть еще не долетела до него.

– Да, ну! – удивился Елагин. – Я же её только вчера видел.

– А сегодня ночью её убили.

– И кто же?

– Генка Негода со своим братком. И еще один шкет какой-то. А ключи они взяли у Соскиных.

– Точно?

– А то! Ведь Галка ухаживала за мужем Вики, и ключи у неё были. А Элеонора путалась с Генкой, и он её обрюхатил… Значит, она их ему и дала.

Логика у Караваевой была железной.

– К ним и милиция уже заявилась, – со злорадным торжеством присовокупила Антонина Гавриловна Гопак. – Сейчас за жабры возьмут!

В течении пяти минут, Елагин получил от этих Пинкертонов в юбках самые наивернейшие сведения:

1. Убийцы пытались изнасиловать Викторию, но она их узнала, и они прикончили её, заметая следы.
2. Из сейфа убитой было похищено сто тысяч американских долларов, шестьдесят тысяч евро, два килограмма золота в слитках, полкило ювелирных изделий и множество ценных бумаг, включая акции Газпрома. И это, кроме плазменного телевизора, ноутбука и всего прочего.
3. В доле с преступниками находились Соскины. Они-то и передали ключи от дома бандитам, а те сделали с них дубликаты.

Выслушав эти новости, Елагин вошёл в подъезд и лифтом поднялся на свой этаж. Пинкертоны не соврали: у двери Соскиных действительно топтались представители правоохранительных органов.  

– Вы не знаете, Соскина дома? – спросила у Ивана Ивановича статная дама в строгом, бутылочного цвета костюме.

– Понятия не имею, – ответил Иван Иванович. ­­– Я только что пришел, как видите.

Он вынул из кармана ключ и начал вставлять его в замочную скважину. Дама приблизилась к нему, и он почувствовал её благоухание: от нее исходил нежный запах духов и дурманящих женских флюидов. Она спросила его тоном, располагающим к полной и безусловной откровенности:

– А как бы вы могли охарактеризовать вашу соседку?

Он сдвинул плечами.

– Никак.

– А все-таки? – она улыбнулась ему – мягко и доверительно, как это делала его покойная бабушка, угощая конфеткой.

– Видите ли, – сказал Елагин, – мы живем с ней на одной площадке, но тесных отношений не поддерживаем. Так что ничем помочь вам, увы, не могу.

Она отошла от него, нахмурив брови. Милиционерам надоело звонить, и они принялись барабанить в дверь:

– Откройте, милиция!

На пороге появилась Соскина – в мятом халате и с растрепанными волосами. Елагин открыл дверь и вошел в свою квартиру.

Он сбросил с себя пропотевшую одежду и принял душ. Потом надел майку и шорты – день был теплый, и он не стал одевать сорочку. Выпил чашечку кофе со сливками – эта была уже вторая за сегодняшний день, и подумал о том, что с этой пагубной привычкой пора кончать – решительно и беспощадно. Затем вышел на балкон.

Во дворе ребятня гоняла мяч, и он стал наблюдать за их игрою.

Он и сам любил играть в футбол, и иной раз, проходя мимо мальчишек, его так и подмывало тряхнуть стариной и показать этим недорослям, как следует финтить и наносить прицельные удары. Но он тут же одергивал себя, вспоминая о своем почтенном возрасте.  

Мысли его вернулись к Соскиной.

Как бы он мог её охарактеризовать? Он заявил этой милицейской даме, что никак – но это было неправдой. Уж кому-кому, как не ему, было знать своих милых соседей!

Покойный муж Соскиной работал телевизионным мастером – пока не спился окончательно и его не выперли с работы. Жену он колотил нещадно, как врага народа – и кулаками, и ногами, вообще всем, чем только подвернётся под руку – но на ней всё заживало, как на собаке. При этом он крыл ее таким матом, что мухи дохли от конфуза.

Жизнь в их квартире оживлялась под вечер – как в лучших домах Лондона и Парижа. Галина Соскина, как правило, к этому времени уже напивалась в вдребезги, а её дочь, если бывала дома, врубала магнитофон на всю катушку и из него гремела дикая попса. 

Был ли у них квартире притон?

Во всяком случае, вонь из нее шла специфическая, и какие-то упыри уголовной наружности то и дело шныряли в эту клоаку, воровато озираясь по сторонам. Выходили они оттуда со стеклянными глазами, и двигались очень осторожно – как космонавты в открытом космосе. 

Толян корчил из себя пахана.

Тело его было покрыто татуировками, говорил он, держа пальцы веером и выталкивая слова через нос, как это принято у блатных. Нередко в их квартире вспыхивали пьяные дебоши, и тогда соседи вызывали по телефону милицию.

Однажды Толян даже участвовал в перестрелке – как в самом настоящем гангстерском кинофильме – и был ранен пулей в ногу.

В тот день Елагин вышел на лестничную площадку и увидел кровавый след, ведший в открытую дверь соседа. Он пошел по следу. В прихожей лежал Толян без признаков жизни. На нем были серые мятые штаны и задрипанная рубаха. Одна нога – в сандалии, другая – босая, очень грязная, и чуть выше ступни виднелось пулевое отверстие, и из которого лилась кровь. В соседней комнате орал телевизор.

Елагин склонился над соседом и потряс его за плечо. Тот замычал, не открывая глаз, и стало ясно, что он жив. Елагин заглянул в комнату с орущим телевизором. Галка Пьяные Трусы лежала на топчане уже «готовая» – как и обычно в это время суток. Он попытался разбудить её, но безуспешно. Тогда он выключил телевизор, вернулся в прихожую, перетянул ногу раненому под коленом какой-то тряпицей и вызвал по телефону скорую помощь.

Нельзя сказать, чтобы она приехала слишком уж быстро. А когда все же приехала – врач задумчиво посмотрел на Толяна, важно покачал головой и сказал, брезгливо морща нос:

– Так он же пьяный.

– И что же из этого вытекает? – поинтересовался Елагин.

– Пусть проспится. А как протрезвеет – приходит в поликлинику.

– А если он истечет кровью?

– Ну, до утра, я думаю, доживет.

– Как Ваша фамилия?

– Зачем?

– На всякий случай. Если он умрет от потери крови – вы ответите за это, – пояснил Елагин. – Хотя у вас все вызовы фиксируются, не так ли? Так что узнать вашу фамилию не составит особого труда.

– И что же вы, прикажете тащить мне его на горбу? – возразил врач.  – Носилки в лифт не войдут.

– Я могу помочь вам, – сказал Елагин. – А если боитесь руки замарать – позовите шофера.

На второй день, к вечеру, Иван Иванович зашел к Соскиным справиться о здоровье Толяна. Тот сидел на табурете с перебинтованной ногой и пил пиво. Вид у него был – как у мумии, восставшей из погребальных пелен. Время от времени Толян как-то странно передергивал костлявыми плечами и смахивал с тощего тела нечто, видимое лишь ему одному. По его темному выпуклому лбу струился пот, и мутные глаза невидящие смотрели в одну точку.

– Ну, как нога, казак? – спросил его Елагин намеренно бодрым тоном. 

– Нормально, – хрипло булькнул раненый боец. – Через два дня буду танцевать!

– А кого это ты всё время смахиваешь?

– Пауков, – сказал Толян. – Достали уже. 

– А больше тебя ничто не тревожит?

– Да рожи всякие мерещатся, – пожаловался Толян и как-то по-детски улыбнулся. – К себе зовут.

– Куда?

Он ткнул пальцем в пол:

– Туда, куда ж еще.

Через полгода он пал в неравной битве с пауками и Зеленым Змием. Эстафету «славных дел» подхватила Галка Пьяные Трусы.

Выучку она прошла отменную.

За это время у неё развился туберкулез, и лицо почернело, как перепаханное поле. Мутные типы какие-то продолжали нырять в эту клоаку. Иные сожительствовали с ней сколько-то времени, потом исчезали, на смену им являлись другие, и это приводило Елагина в величайшее изумление.

Ведь Галка Пьяные Трусы была явно леди Гамильтон! И как же можно было клюнуть на такую? А вот, поди ж ты, находились-таки добры молодцы на земле Русской! 

Младшая Соскина, Элеонора, достигла половой зрелости и, как поется в одной популярной песенке, залетела. От кого именно – покрыто мраком неизвестности, как пишут во французских романах.

Родилась девочка. И до того она была хороша, так похожа на одного рыжего парнишку, что ей даже было жаль отдавать её в колокольчик. Но суровые будни жизни побудили её пойти на этот шаг.

Ведь жили-то они на гроши: с того, что мамка перепродавала на рынке, да получала по инвалидности. А на эти копейки особо не зашикуешь. И без того пилила ее день и ночь: тунеядка, проститутка, коза драная, когда работать пойдешь?

Юрка Соскин катился по наклонной дорожке. И компашка у него подобралась приблатнённая: известный всем фрукт Тарас Негода и его брательник, Потап. Оба были длинные, тощие, рыжеволосые и конопатые, отличались чрезвычайной тупостью, держались нагло, и ясно читалось на их рыжих лбах, что в скором времени их ждут тюремные университеты.

К семнадцати годам берда у Элеоноры округлились, груди налились, как спелые груши, и у неё начали появляться дорогие наряды, а держаться она стала как-то слишком уж вызывающе. 

Занималась ли она проституцией?

Скорее всего… Ведь на те деньги, что получала её мать, торгуя на базаре помидорами, так не упакуешься…

Взгляд Елагина опустился во двор, и он заметил, как по асфальтированной дорожке топает один из тех типов, что ходили в дружках у Галины Соскиной.

Этого гуся он запомнил хорошо – так колоритна была его фигура – длинная и вялая, как у глисты. Да, к тому же еще, однажды Елагину пришлось однажды с ним стакнуться.

В тот вечер из квартиры Соскиной донеслись истошные крики. Конечно, в том не было никакой новости, но на этот раз Соскина орала так, словно её режут на куски.

Елагин вышел на лестничную площадку и вошёл в незапертую (как и обычно в часы вакханалий) дверь соседки.

Обнажённая дама стояла на четвереньках, уткнувшись носом в грязный кафельный пол кухни. На костлявой корме у неё красовался синяк. В кильватере Соскиной стоял ее новый плейбой: длинный, блеклый и худой, с голым рябым черепом, смахивающим на яйцо индейки. Хилый торс его был обнажен, и яйцевидная голова блаженно и безумно плавала на тонкой шее. Еще не видя Елагина, он поднял палец и, повелительно ткнув им в пол, прохрипел:

– На колени, я сказал, сука!

Он начал расстегивать ширинку.

Иван Иванович приблизился к Казанове и негромко, но очень задушевно спросил:

– Ты что творишь, гад?

Увидев новое действующее лицо, мачо сник и часто замигал очами. Елагин поднял руки и возложил их на его цыплячье горло. Шея оказалась мягкой и податливой. Этот тип стоял перед ним – вялый, как слизняк, – вытянув руки по швам и не делая никаких попыток к сопротивлению. Елагин усилил давление пальцев на его кадыке и увидел, как глаза у мачо начинают вылезать из орбит. Пожалуй, так можно и задушить… Он разжал пальцы.

– Ты чо, в тюрягу захотел? – спросил Елагин. – Так я могу устроить. Сейчас звякну в милицию. Они приеду и оформят. Лет так на десять. Ну, так как, звонить?

– Звони, звони, Иван Иванович! – долетел до него пьяный голос Соскиной.

Она предприняла попытку встать на ноги. Хотя и с трудом, ей это удалось.

– А я напишу заявление, что он хотел меня изнасиловать!  

– Слыхал, что дама говорит? – спросил Елагин. – Заявление она накатает. Свидетель у нее есть. Следы побоев на её попке тоже присутствуют, не так ли? Что еще надо? И загремишь ты, сизый голубь, по полной программе.

– Давай, давай, Иван Иванович! Звони! – подзуживала Соскина. И, уже обращаясь к своему кавалеру, сварливо присовокупила: – Петух ты долбанный! Пи…

Из её рта изверглись потоки грязной матерщины.

– А теперь слушай, что я скажу, – сказал Елагин. – Сейчас ты уйдешь отсюда, и больше никогда здесь не появишься. И если я тебя увижу тут еще хоть раз – заказывай себе гроб с кисточкой. Ты понял?

Казанова кивнул.

– Не слышу!

– Понял, – пролепетал незадачливый Дон Жуан.

– Громче. Повторяй: «я понял!»

– Я понял!

– Так. А теперь – пошёл вон.

Елагин ухватил мачо за ухо и потянул за собой. На лестничной площадке он отпустил его, зашел ему за спину и дал хорошего пинка под зад коленом.

Конечно, некрасиво это получилось. Не по-христиански как-то. Однако же другого разговора эти типы не понимают.

Но через несколько дней этот гусь опять засветился у Соскиной, и она вела себя с ним так, как будто они справляли медовый месяц. Иван Иванович решил больше не вмешиваться в их амурные дела – милые бранятся, только тешатся.

Продолжение 2

1. Миром правит любовь

Солнце неисчерпаемой божественной любви сияет на духовном небосклоне. Для одних лучи этого солнца нестерпимо мучительны, и они бегут от них во тьму. Другие тянутся к свету. Но само по себе солнце светит для всех одинаково. Без Бога, без этого духовного солнца, средоточия всякой Правды, Света и Любви, была бы немыслима никакая жизнь.

Где быть – в лучах Света, Истины и Любви, в лучах самой жизни, или же во мраке лжи и зла, смерти и тления, решает для себя каждый человек самостоятельно.

2. Законы

Как-то один китайский мудрец полетел на планету Марс и там умножил два на два. В итоге у него получилось четыре!

Итак, два умноженное на два, дало в итоге тот же результат на Марсе, что и на Земле. Тот же самое было зафиксировано им и на Луне. Возможно, кто-то с этим и не согласится, и даже придет в негодование, оспаривая этот факт; быть может, этот кто-то найдет такой итог неприемлемым для себя лично и останется при своем особом мнении. Можно даже найти известное число людей, находящихся в полнейшем неведении относительно правил умножения. И что же из этого вытекает? Ровным счетом ничего. Законам это абсолютно все равно. Сколько не умножай 2 на 2, все равно выйдет четыре. Хоть на Марсе, хоть на Земле.

В мире духовном, как и в мире физическом, существуют свои незыблемые законы. И ложь (как дважды два – четыре) соответствует в нем духовной тьме, а истина – добру и свету. И это будет верно в любой точке пространства: зло всегда порождает только зло, и никогда не приносит добрых плодов. Об этих аксиомах можно узнать из Слова Божьего.

Впрочем, о божьих законах можно и не знать. Можно соглашаться с существующим порядком вещей, считая его правильным и разумным – а можно горячо оспаривать, полагая глупым и несправедливым. За всю жизнь свою можно так и не прочесть Евангелия, и напротив, прекрасно знать его, но не верить ни единой его букве. Можно даже выдвигать свои собственные концепции, жить по своему собственному разумению – духовным законам до этого дела нет. Как и в мире физическом, они просто действуют. И без них мир не мог бы существовать.

3. Вектор любви

Как дерево живет соками Земли и светом Солнца, точно так же и человек живет своей любовью. Отнимите у него его любовь, его небеса – и он зачахнет.

Любовь бывает двух родов – бескорыстная, стремящаяся отдавать, и корыстная, стремящаяся отнимать. Первая – невинна и чиста, вторая – эгоистична и лицемерна.

Любовь отдающая – это любовь от Бога. Она мудра, светла и приносит душе несказанную радость и покой. Любовь отнимающая – это любовь к себе. Она безумна по своей сути и приносит душе одни страдания.

Человек таков, какова его доминирующая любовь.

Маленькие дети инстинктивно боятся тьмы, ибо они чувствуют своим невинным сердцем, что за ней стоит грозная, жуткая реальность.

В лучах духовного солнца в человеке раскрываются способности, о которых он ранее и не помышлял. Человек делает сказочный скачок ввысь и рождается новая раса вольных, гармонично развитых людей.

Блудники, корыстолюбцы, пьяницы и маги, наркоманы, колдуны, и прочие безумцы остаются на задворках цивилизации. Они либо полностью вымирают, либо деградируют, превращаясь в стаю обезьян.

4. Воины

Человек приходит в этот мир для борьбы. Иной раз он бывает при этом до того слеп, что даже не видит своих врагов, хотя их – неисчислимые полчища. Эти враги – в нем самом, они гнездятся в его сердце.

Чем выше поднимается человек на духовную высоту – тем зорче он видит своих недругов. И тем непримиримее ведет он с ними бой.

В слове Божьем эти извечные враги рода человеческого названы грехами.

Человек – либо воин Божий, либо раб сатаны.

Тот, кто призван в этот мир быть Божьим воином, не смеет уклоняться от битвы – даже и перед превосходящими силами противника.

Многим, впрочем, кажется, что существует еще и некий третий путь – путь беспристрастного созерцателя бурлящих за порогом его «расширенного» сознания страстей. Этим людям хотелось бы занять некое промежуточное положение и с удобствами (даже, пожалуй, и с неким душевным комфортом) созерцать со стороны битву Добра и зла.

Не стоит обольщаться: битва-то ведется не где-то за соседним холмом, но в сердце каждого человека.

5. О страхе

Почему человек, преимущественно в зрелом возрасте, когда физические силы его уже иссякают, так боится за свое будущее? Отчего он испытывает такой панический страх перед болезнями, безденежьем, одиночеством? Потому, что в нем нет веры в Бога. Безбожник не доверяет словам Господа о том, что нужно, прежде всего, искать царствия Божия, а все остальное приложится и, посмеиваясь, говорит: «На Бога надейся, а сам не плошай».

По тому, с какой силою давит на нас страх перед будущим, мы можем узнать, сколь мало у нас любви и доверия к Богу.

6. Люди из зазеркалья

Зазеркалье – это огромная страна перевернутых с ног на голову идей. Она лежит в дремучей тьме и обнимает собой весь земной глобус, на котором живет человек. Вместе с тем, у нее нет географических координат.

Случается, человек подолгу – и даже до самой могилы живет в этой призрачной стране и совершенно не подозревает, что он – всего лишь пустой бубен.

Границы зазеркалья проходят через сердца людей.

Обитатели Зазеркалья живут в плоскостном двухмерном мире.

Плоскость характеризуется двумя величинами – длиной и шириной. В ней нет ни высоты, ни глубины, и потому она, в строгом смысле слова, существует лишь условно.

Таким образом, жители Зазеркалья тоже величины условные. Они как будто бы и рождаются, пьют, едят, и даже производят на свет божий потомство, а затем умирают… И, в тоже время, их как будто бы и нет вовсе.

Все это весьма прискорбно. Но иначе и быть не может. Поскольку плоскость лишена объема, в ней нельзя ни летать, ни дышать. Остается лишь одна возможность – ползать.

Некоторые обитатели зазеркалья (экстрасенсы, маги, колдуны) обладают, тем не менее, способностью заглянуть сквозь черное стекло в изнанку мира и там находят себе помощников. Помощники эти никогда ничего не делают задаром, и вскоре превращаются во владык. С помощью этих темных сущностей, люди из зазеркалья приобретают даже известную силу.

Мир этих людей, таким образом, выходит за пределы плоскости и приобретает определенную глубину, куда и затягиваются их души.

7. Мир, в котором мы живем

Всегда следует помнить: мир, в котором мы живем, в подавляющем большинстве своем населен сумасшедшими людьми.

Ум сумасшедшего человека отравлен ложью, а сердце – злом. Такие люди не могут видеть истин в их духовном свете.

Вот верные признаки сумасшедшего:

Умалишенный всегда винит во всех своих бедах других людей, охотно критикует правительство, начальство и свое окружение.

Он способен дать вам совет практически, на какую угодно тему, поскольку искренне убежден, что ему лучше всех известно, как следует вести любое дело.

Безумец всегда ставит телегу впереди лошади. Так, например, он утверждает, что материя – первична, а сознание – вторично. Что сначала следует поднять экономику страны, а уже затем думать о медицине, образовании и здравоохранении.

Сумасшедший всегда склонен к простым и радикальным средствам – например, взять, да и расстрелять известное число коррумпированных чиновников, чтобы другим неповадно было. 

8. Орбиты

Человек внутренний, или духовный, живет в человеке внешнем, материальном. В нем есть некий регистр, способный переключать внешнее на духовное и наоборот. Здесь происходит нечто подобное движению элементарных частиц на своих орбитах. По достижению определенной критической массы эти неделимые единицы исчезают с одних орбит и переходят на другие. Но – не уничтожаются. Более того, приобретают иные свойства. Точно также в какой-то момент может исчезнуть внешний человек и проявиться внутренний. Впрочем, некоторые духовидцы могли пребывать сразу на двух орбитах. Иными словами, находясь на орбитах духовных, они не покидали и физического тела.

9. О сердце

Сердце человеческое – это светильник, который освещает наше тело и разум. Однако светильник этот зачастую окутан толстым слоем зависти, злобы, лжи, корыстолюбия и прочих пороков.

Одни люди видят в себе эту накипь, эту коросту своего сердца и пытается ее соскоблить. Другие – не только не видит, но и видеть не желают.

Человек «зрячий» рано или поздно начинает осознавать, что своими человеческими силами справится с «демонами тьмы» он не в состоянии и прибегает к Божьей помощи. Постом, молитвой, горькими слезами раскаяния, он очищает свою божественную лампаду от скверны. И, чем острее он всматривается в себя, тем больше замечает в себе различных бесов.

Человек «слепой» в себя не всматривается. Он зорко вглядывается в других: в свою жену, друзей, начальство, правительство, президента. И, чем чаще он сосредотачивает свое внимание на других – тем больше замечает в них всяких недостатков. Понятно, на таком фоне он кажется себе шоколадной конфеткой. И даже не подозревает о том, какие змеи клубятся в его сердце под красивым фантиком.

10. Критические массы

Когда человек слишком много злословит, пьянствует и отравляет свою душу иными страстями, это приводит к одному и тому же результату: он приобретает некую критическую греховную массу, которая ведет к распаду его личности. Тут уж о прорывах на какие-то высокие духовные орбиты говорить не приходится. Дай Бог, чтобы не сорваться окончательно в пропасть тьмы и безверия и не потерять свое божественное лицо.

Человеку, прельщенному всевозможными лживыми учениями, очень легко «соскочить с реек» и попасть в стан демонов.

Возможно, что мы живем в период, когда зарождается новая человеческая раса. Одни стремительно деградируют и гибнут в изнанке зазеркалья. Другие приобретают способности, о которых нам даже и не снилось, и круто взмывают ввысь. Таким образом, уже здесь и сейчас, идет отделение зерна от плевел.