Дождь не переставал. Он шел и шел – мелкий, противный осенний дождь. А они все стояли и спорили.

– Не могу я, понимаете, не могу-у! – отказывался Михаил – Мне Тамара Игнатьевна совсем другое задание дала!

Но мастер не отставал:

– Какое задание?

– Дру-го-е,– четко, по слогам, пояснил Михаил.

– А именно?

– А не все ль равно?

– Вот елки-моталки. Опять двадцать пять!

– Ну, за продуктами, за продуктами для столовой ехать надо! Что еще?

– А то,– сказал Литвинов, приставляя ребро ладони к горлу,– что мне Кудрявцев – во как нужен!

– Ну, а я-то тут при чем? – сказал шофер.– Вы же руководитель? Вот и руководите…

Желая избежать пристального взгляда Николая Васильевича, он посмотрел на заводской забор. Затем перевел взгляд на небо. Оно было сплошь затянуто тучами.

– Да ты что, дорогой? – удивленно молвил Литвинов. – Ай, молодец! Ты зарплату за что получаешь?

– А вы? – усмехнулся Малышев.– Вы за что получаете? А ведь у вас, небось, зарплата поболе, чем у меня?

Литвинов снял очки и с озабоченным видом протер стекла фалангами толстых волосатых пальцев. Все эти пререкания напоминали ему песенку про попа и собаку. Песенка, как известно, не имела конца.

– Тэк-с… – раздумчиво произнес Литвинов, взвешивая в уме, что же ему предпринять с зарвавшимся шофером: посадить в карцер, или сразу повести на расстрел.

– Да вы поймите! – вскричал Михаил, видя, что дело принимает нешуточный оборот и в запальчивости постукивая себя кулаком по груди.– Поймите же вы, наконец! Я бы рад! Рад всей душой! Но – не имею права! Ведь если я не поеду за продуктами для столовой – меня Тамара Игнатьевна живьем съест.

– Да сколько тут мотнуться? – усмехнулся Литвинов, поглядывая на часы. – Успеешь еще и за продуктами.

– А если не успею?

– Обязан успеть,– твердо заявило начальство.– Обязан! Понимаешь?

Шофер воздел руки к небесам:

– А вы поглядите, погода, какая! Кругом слякоть, грязь… Как начнешь разыскивать этого Кудрявцева – точно, где-нибудь, засядешь.

– Да там дорога, как на Кремлевской площади! – уверенно забасил Литвинов.– Нигде ни бугорка, ни колдобинки. Хоть парад принимай!

– Знаем мы эти парады… К тому же у меня мотор барахлит. И бензина в баке кот наплакал.

– Что еще?

– А то, что я на таком драндулете вообще ездить не должен!

– Тэк-с… – резюмировало начальство. – Тэк-с… выходит, производство клинкера и цемента тебя не волнует? Или как прикажешь тебя понимать?

– Но я же вам русским языком объясняю! – взвился Малышев и, на этот раз, даже постучал себя пальцем по лбу. – Машина в технически неисправном состоянии! Неужели не ясно! А вдруг меня, это самое, ГАИ остановит?

– Значит, надо ехать так, чтобы не остановило. Ведь ты же водитель экстракласса. Должен все ходы и выходы знать!

Михаил вынул из внутреннего кармана пиджака расческу и стал зачесывать ото лба к затылку русые волосы. У него был длинный нос с горбинкой и светлые глаза.

– Ну, а если все-таки остановит? А? Что тогда? Тогда вы все останетесь в сторонке, а я – отвечай?

– Ну, хорошо,– сказал Литвинов, хитро прищуривая глаз. – А как же ты, в таком случае, за продуктами ехать собираешься?

На устах Малышева шевельнулась саркастическая улыбка:

– Попробуй не поехать! Вы что, Тамары Игнатьевны не знаете?

– Вот как! – мастер озабоченно поскреб свой выпуклый лоб. – Так, так… Выходит, Тамара Игнатьевна для тебя начальник, а я – нет?

Действительно, тут было над чем поразмыслить. Николай Васильевич в глубокой задумчивости выпятил нижнюю губу.

– Начальник! – вскипел Михаил. – И вы начальник, и Тамара Игнатьевна начальник! Куда ни плюнь – кругом одни начальники! И все только требуют, это самое, когда им что-нибудь нужно! А помощи – никакой!

Шофер сложил губы трубочкой, продул звенья расчески и, демонстративно отвернувшись от Литвинова, сунул расческу в карман пиджака.

«И чего я панькаюсь с этим шоферюгой? – подумал Литвинов. – Вот собачья работа…

С козырька крылечка жидкими струйками стекала вода. Сквозь дождевую пелену было видно, как к заводским воротам шагает механик Копейкин. За ним лениво шествовали слесари в робах. В другом конце заводского двора медленно вращалась печь обжига клинкера. Еще одна печь стояла неподвижно.

– Н-да… – с тяжким вздохом проронил мастер и ковырнул носком стоптанного сапога по облупившейся стене. – Наверное, все-таки придется написать на тебя докладную…

– Ну и пишите!

– А ты как думал? Что мы тут с тобой в бирюльки играть будем? Н-нет, дорогой! Тут тебе, елки-моталки, не детский сад!

Михаил сунул руки в карманы брюк, и с подчеркнуто независимым видом, стал наблюдать за Копейкиным. Присев на корточки, механик отвинчивал какую-то мудреную гайку. Вокруг него, в ленивых позах застыли слесари. Малышев принялся пересчитывать их… Эге! Ну и дела! Семь здоровенных лбов изнывают от безделья над головой механика! Впрочем, если приплюсовать к ним и самого Малышева, теперь за работой Копейкина наблюдало уже восемь человек.

– Да я же понимаю! Я все прекрасно понимаю! – вдруг сочувственно загудел Литвинов, и на плечо Михаила легла тяжелая натруженная рука. – Кому охота мотаться по такой грязюке. Не лучше ли стоять на крылечке и вешать лапшу на уши старому глупому мастеру? Зарплата-то идет? – Литвинов понимающе подмигнул шоферу. – Но надо, Михаил Георгиевич! Понимаешь? Надо! Ты только войди в мое положение! У меня без кранового – полнейший завал. Сейчас ты – ключевая фигура. Даже главнее директора! От твоей инициативы, от твоей разворотливости – зависит все!

– А кто войдет в мое положение? – спросил Михаил. – А? Кто? Разве мои проблемы кого-нибудь интересуют?

– Конечно, интересуют!

– Кого?

– Меня.

– Вас? – Малышев недоверчиво заулыбался.

– А ты как думал? – не моргнув глазом, сказал мастер. – Еще как интересуют! Вон вчера ночью, понимаешь, я до половины третьего не спал. Все думал: как же это так, елки-моталки? Это ж у Малышева аккумулятор ни к едрене фене не годился! И масло из картера ручьями льет. И как же, думаю, он до сих пор умудряется ездить на такой колымаге?

– Издеваетесь?

Литвинов удивленно вскинул брови:

– Боже упаси!

– Конечно, вам легко рассуждать… А покрутили бы, как я, эту чертову крутилку…

– Сочувствую, родной, сочувствую!

– Домой приходишь – рук не чуешь… – посетовал на свою нелегкую шоферскую судьбинушку Михаил. – А Тамаре Игнатьевне все кажется, будто водители байдаки бьют.

– А вот погоди, будет у директора планерка – мы ей перцу зададим,– пообещал Литвинов. – Мы ее, едрена корень, научим, как шоферов уважать!

Он по-приятельски обнял Михаила за плечи:

– Так что, двинули?

– А что Тамара Игнатьевна скажет?

– Да я с ней все согласую!

– А если не согласуете? Что тогда?

– Ну, тьфу ты ну ты, ей богу! Я же тебе слово даю!

– Хм-м… Слово,– шофер скептически заулыбался. – Знаю я ваше слово…

– Давай, родной, давай! Время не терпит!

Достав из кармана фуфайки блокнот, Литвинов размашисто написал в нем адрес Кудрявцева. Затем вырвал листок:

– Вот, держи. И давай договоримся так,– он озабоченно взглянул на часы. – К обеду ты привозишь на завод Кудрявцева – живого или мертвого. А остальное меня не волнует.

– Так вас же здесь никого ничего не волнует,– охотно согласился с ним Михаил. – Вы ж только знаете, когда зарплату получать.

– Задача ясна?

– Мне-то ясна…

– Вот и чудесно. Давай, двигай!

– Если мотор заведется…

– Давай езжай, ядрена корень! И меньше говори!

– Так я ж и так молчу, как рыба!

– Постой, куда ты?

– Сейчас, это самое, приду… Вот только водички попью.

Малышев неторопливо вошел в здание. Через открытую дверь Литвинов видел, как он шагал по коридору и как затем скрылся в бытовке. Прошло несколько минут — шофер все не выходил. Копейкин по-прежнему крутил гайки; один из рабочих макнул кисть в банку с краской и задумчиво положил на стрелу шлагбаума мазок грязно-канареечного цвета.

Он сделал шаг назад и оглядел стрелу. Михаил все еще пил воду… Или он уже начал полоскать горло? Во всяком случае, решил Литвинов, за это время можно было выпить бочку воды. Чувствуя, что начинает заводиться, он направился в бытовку, и в это время Малышев показался в коридоре.

– Ну что, напился?

– А! Разве тут напьешься,– сказал Михаил, выходя на крылечко. – Вода какая-то ржавая, невкусная… Вот у моей теще в Белых Криницах вода – так это вода! Чистая свежая, как слезинка! Пьешь – и пить хочется!

Он приклеился плечом к дверному косяку, и Литвинову стало ясно, что шофер может простоять в этой позе до конца смены.

– А у моего свояка – вы знаете, он в Новокаменке живет,– повел Малышев неторопливый обстоятельный рассказ,– вода какая-то горьковатая и красноватая на цвет… Соли там в ней, что ли, какие-то? Говорят, у них там чехи хотели пив завод построить, так…

Мастер нетерпеливо взметнул руку:

– Кончай, родной! Кончай травить эту баланду! Давай, двигай! И чем шнель – тем гуд!

Облапив Малышева за плечи, он потянул его к автобусу. Шофер плелся за ним с энтузиазмом рака, вытягиваемого из норы. Прежде чем сесть в кабину, он вразвалочку описал петлю вокруг машины, хмуро постучал носком туфля по скатам, проверяя, хорошо ли накачены колеса. Затем взялся за ручку дверцы и предостерегающе поднял палец вверх:

– Но только учтите: вы потом сами отвечать будете, если Тамара Игнатьевна, это самое, тявкать начнет!

– Хорошо, дорогой. Договорились. Давай, двигай!

Недовольно покряхтывая, Малышев влез в кабину. К его удивлению, мотор завелся с пол-оборота. Из кабины высунулась голова шофера. Рядом с ней вновь возник торчащий кверху палец:

– Имейте в виду: ради вас я иду на преступление!

– Иди, дорогой, иди!

Наконец автобус стронулся с места. Выполнив нехитрый маневр, машина остановилась у открытых ворот. Теперь следовало поднять шлагбаум. Не прошло и четверти часа, как эта сложная инженерно-техническая задача, под руководством многоопытного Копейкина, была успешно разрешена. Автобус, несмотря на неблагоприятные погодные условия (моросящий дождик и тучки на небе) вышел в рейс.

Глава вторая
Розыски Кудрявцева

С правой руки потянулся темный дощатый забор родного завода. По левой стороне, насколько хватал глаз, простиралась городская свалка. Над свалкой, в мутно-сером дождливом мареве, реяли вороны. Тут и там вились дымки костров и между ними сновали темные фигуры с клюками, внося некоторое оживление в угрюмый пейзаж.

Километра через три пошли известковые карьеры.

Петляя среди холмов и котлованов, Михаил добрался до первой улочки Северного поселка, застроенного, в основном, саманными домиками и оказался на улице Овражной. Отсюда ему следовало свернуть на Булыжную, однако Михаил, погруженный в свои невеселые думы, прогазовал мимо.

Он выехал Некрасова. Теперь Михаил катил по широкой асфальтированной дороге, мысленно дискутируя с мастером и неизменно выходя победителем в их заочном споре. Было даже удивительно, какие ясные, неоспоримые аргументы приводил он отсутствующему мастеру, доказывая, что имел полное право никуда не ехать! Минут через десять,– когда Литвинов, побежденный этими аргументами, уже, так сказать, лежал на лопатках, Малышев вырулил на улицу 200 лет Херсону. Ехать по ней – одно удовольствие. Вот только шансов найти Булыжную в этом районе было не больше, чем Париж на Аляске. Впрочем, сейчас голова шофера была забита другим.

Надо, надо было стоять на своем до упора! И не поддаваться ни на какие уговоры!

Чем дальше ехал Михаил, тем больше он утверждался в своей правоте.

Наконец он выехал на кольцо, от которого разбегались три луча дорог. Один вел на Николаев, другой – к центру города, а третий уходил на Северный поселок, откуда, собственно, и прибыл Михаил. Трасса Херсон – Николаев образовывала кривую, наподобие брошенной петли лассо, и со стороны тротуара тянулся каменный забор, над которым возвышалось огромных размеров панно, прикрепленное, для надежности, к металлическим фермам массой не менее трех тонн. С многометрового холста сановито, и вместе с тем ласково, взирал широкоплечий мужчина с могучей грудью и густыми черными бровями. Его маршальский китель венчали пять звезд Героя Советского Союза. Широким жестом руки Леонид Ильич указывал транспорту путь к центру города.

«Мама родная! – изумился Малышев. – И как же это меня сюда занесло!»

Он поехал в обратном направлении. Позади осталась улица 200 лет Херсону, затем Некрасова… По обе стороны скверной дороги потянулись частные строения. На углу Булыжной Малышев уже издали увидел худощавую женщину в бордовой кофточке. Повернув голову набок, она пристально смотрела на приближающийся автобус. В одной руке у нее чернел нераскрытый зонт, в другой была сумочка красного цвета. Не доезжая до перекрестка, Малышев включил сигнал поворота и сбросил скорость. В тот же миг женщина решительно двинулась наперерез.

Шла она без суеты, высоко поднимая ноги в черных чулках и осторожно ставя их на землю по одной линии, с носка на пятку, как канатоходец над ареной цирка. При этом женщина не забывала балансировать зонтом и сумкой. Одним глазом она смотрела себе под ноги, как курица, на рассыпанное по земле зерно. Другой глаз был нацелен на автобус.

Резко, до отказа, надавил Малышев на педаль тормоза. Машина юзом проползла оставшиеся до камикадзе метры. Женщина в бордовой кофточке невозмутимо вышла из-под капота. Малышев свирепо распахнул дверцу; голос его загремел, как полковая труба:

– Куда вы прете, это самое? Вам что, жить надоело? Задавлю как лягушку – и квакнуть не успеете!

Раздосадовано плюнув ей вслед, Михаил яростно хлопнул дверцей и рванул с места с таким расчетом, чтобы посильней обдать грязью эту сумасшедшую, из-за которой он едва не угодил в скверную историю. Вышло неплохо. И, несколько успокоившись, он свернул на Булыжную.

Тишина и покой – как в добрые патриархальные времена… Большая лужа раскинулась меж почерневших заборов. За ней выгуливается свора собак. Нигде не видать ни единой человеческой души. Глядя на эту благодать, Михаил был готов поклясться, что по утрам тут слышится голосистое пение петухов, а в луже находят себе пристанище свиньи и утки.

«Вот тебе и Кремлевская площадь! – подумалось ему. – В самый раз для приема парадов.

Без всякого энтузиазма взирал он на грязевые хляби. В них утопала глубокая разбитая колея, уводящая в лужу. Из лужи – Малышев был уверен в этом на все сто процентов – выбраться ему не удастся. Скрипя сердце, он поехал вперед… И оказался прав!

* * *

Он угрюмо созерцал осенний пейзаж…

Ай, болван! Ай, глупец! Дожить до 37 лет – и быть таким лопухом!

Ну, и что теперь прикажете делать? Как отсюда выбираться?

Он дал передний ход, дал задний ход… Побуксовал, побуксовал, да и засел, как ожидал, еще сильней.

Он безнадежно опустил руки на руль, сгорбился, словно старик…

Нет, так ему ни за что не выбраться из этой трясины – это ясно, как божий день. Так стоит ли заниматься тем, что не имеет ни малейшего смысла? Ведь для этого надо быть просто бараном!

Придя к такому заключению, Михаил газанул еще разок, надеясь, что, авось, ему все-таки удастся, вопреки всем доводам рассудка, каким-то чудом выехать из лужи. Чуда, однако, не случилось.

Автомобиль с яростным ревом штурмовал грязевые хляби, когда к луже неторопливо приблизился человек в темно-синем костюме. Из расстегнутого пиджака незнакомца вываливалось округлое брюшко в белой рубахе, и это придавало ему некоторое сходство с пингвином. Впечатление солидности и чувства собственной значимости отлично подчеркивалось широкими очками, шляпой и галстуком.

– Стой! Стой! – хрипловатым голосом выкрикнул мужчина, взметнув руку. – Да что ж ты делаешь, дурила! Ты что, сметану хочешь взбить?

С гласными у него дела обстояли еще так сяк, но вот согласные, в особенности звонкие, давались ему с превеликим трудом.

Выбрасывая из-под колес комья грязи, автобус с лязгом рванул вперед. Не дотянув до края лужи совсем немного, он откатился к исходному рубежу. Белогрудый в сердцах махнул рукой и весьма рискованно покачнулся:

– Назад! Назад сдавай! Понял? А потом переключай на первую и жми на всю железку!

Снова взвыл двигатель, и Малышев с сосредоточенным, как у летчика во время боя, лицом, бросил машину вперед.

Привлеченный надрывным воем мотора, из калитки ближайшего дома вышел еще один мужчина. На ногах у него болтались боты, выкроенные из резиновых сапог. Понаблюдав за буксовавшим автобусом, человек в ботах подошел к луже и поднял руку. Малышев выглянул из кабины.

– Ну что, застрял? – спросил мужчина, доброжелательно улыбаясь.

Он стоял метрах в трех от открытой дверцы, смешно растопырив короткие косолапые ноги. Его плешивый лоб окаймляли седые волосики.

– Да,– сказал Малышев. – Засел.

– Ничего,– утешил его человек в ботах. – Не ты первый – не ты последний…

Михаил злобно захлопнул дверцу. Плешивый вновь поднял руку. Малышев высунулся из кабины.

– Так у тебя ничего не получится,– сказал человек в ботах.– Обожди.

Он пошел к дому. Минут через пять Михаил увидел, как из калитки высовывается конец бревна; затем показалась уже знакомая ему голова и, наконец, возник весь человек в ботах. Он нес бревно, обхватив его, словно артиллерийский снаряд.

– Под правое колесо клади,– распорядился белогрудый. – Под то, что сзади.

Человек в ботах подмостил бревно под ближайшее к нему левое колесо. Белогрудый консультант неодобрительно качнул полями фетровой шляпы:

– Под правое! Под правое класть надо было!

– Благодарю за ценный совет,– улыбнулся человек в ботах.

Затем обратился к Малышеву:

– Сейчас я еще чего-нибудь подыщу.

На этот раз он вынес горбыль и подложил его под другое колесо.

Под громкие выкрики белогрудого «Давай, давай!» и «Пошел, пошел!» автобус выехал из лужи. Малышев открыл дверцу и сказал человеку в ботах, благодарно прижимая руку к груди:

– Спасибо! Большое вам спасибо! Если бы не вы – я бы тут еще долго загорал.

– Ничего, ничего,– великодушно заметил ему на это белогрудый, скромно принимая слова благодарности на свой счет.– Все мы должны помогать друг другу. А если в следующий раз со мной стрясется, какая-нибудь беда – ты же меня выручишь?

– Обязательно,– пообещал Малышев.

– Все правильно,– словоохотливо сказал консультант. – Сегодня я тебе помог, а завтра – ты мне. Так?

По всему было видно, что он нуждается в собеседнике.

– Ты клапана погляди,– сказал человек в ботах. – По-моему, у тебя клапана стучат.

– И проверь кольца,– вставил белогрудый назидательным тоном. – Вишь, как у тебя масло из выхлопной трубы гонит?

Выслушав еще несколько мудрых рекомендаций, Малышев спросил:

– А вы не подскажете, где тут сорок пятый номер?

– А кто там живет? – уточнил консультант.

– Кудрявцев.

– Так это Колька, что ли? – спросил человек в ботах.

– Сам ты Колька! Колька – это же Тимохин!

Он с чрезвычайно умным видом спросил у Малышева:

– А где он работает?

– На цементном заводе.

– Крановщиком?

– Да.

– А! Ну, так это же Гришка! Его ж вся Булыжная знает! Он как закеросинит – так и играет на баяне вальс «На сопках Манчжурии».

– И часто этот вальс на вашей улице звучит? – поинтересовался Михаил.

– Да каждый день. Вчера, я слышал, с вечера звучал. Позавчера тоже звучал. А сегодня, кажись, было тихо: наверное, Гришки дома не было. Но ты не беспокойся, к вечеру вальс зазвучит. Уж ты не сомневайся.

– Да я не сомневаюсь.

– А у тебя к нему шо, дело есть?

– Ну да.

– Сурьезное?

– Серьезней не бывает.

– Тогда слушай сюда. Его не слушай,– он пренебрежительно махнул рукой на человека в ботах. – Слушай внимательно, чего я буду тебе говорить. Значит так… Поедешь вперед… один, два… Да, проедешь два квартала… И на углу увидишь почтовые ящики. А наискосок – синяя калитка. Это и есть дом керосинщика. Ты понял?

– Так точно.

– Заходи к нему прямо во двор. Смело заходи. У них собака на привязи. А то они могут и не услышать. Ты понял?

– Понял.

– Не, я вижу, ты все-таки еще, как следует, не понял. Давай-ка я тебе еще разок растолкую…

Минут через пять Малышев уже стучался в калитку Керосинщика. Ленивым басом залаяла собака, но со двора никто не выходил. Михаил постучал вновь – и с прежним результатом. Он приоткрыл калитку и заглянул во двор.

Кривая цементированная дорожка вела к домику, обмазанному глиной. Домик был похож на мазанки шевченковских времен – подобные хатынки Михаилу доводилось видеть на картинках, иллюстрирующих рассказы о тяжкой жизни крепостных крестьян.

Видя, что на его стук никто не выходит, шофер поднял с земли камень и забарабанил им в металлические ворота. Подняли лай все окрестные собаки – но это было все, чего он смог достичь.

«Да что они там, повымирали все, что ли?»

Малышев опять забарабанил в ворота. Результат тот же. Он уже решил уходить, когда во дворе показалась женщина. На ее плечи была накинута болоньевая куртка стального цвета. Еще издали Михаил заметил, что женщина беременна. Рядом с ней, держась за руку, шел белобрысый мальчуган. Женщина подошла к калитке, и Малышев увидел, что ее лицо покрыто коричневыми пятнами.

– Здравствуйте,– вежливо заговорил с ней Михаил. – Кудрявцев здесь проживает?

– Здеся,– ответила женщина, настороженно косясь на шофера.

– Он дома?

– Нету.

На ее лице он приметил какое-то растерянное выражение.

– А где же он? – испытующе глядя на женщину, спросил Малышев.

– Да вот, как ушел вчера помогать куму крышу крыть – так до сих пор и нету. А вы кто будете?

– С завода. Скажите, а он что, не знает, что ему на работе нужно быть? У нас там без кранового пол участка стоит. Мастер бегает, это самое, как ошпаренный.

Под пристальным взглядом шофера женщина смутилась.

– Да, знает. Все он знает, подлец! – сказала она и всхлипнула. – Уж и ума не приложу, что с ним делать,– почему-то пожаловалась она Михаилу, горестно покачивая головой. – Каждый божий день пьяный!

Она утерла с глаз набежавшую слезу и доверчиво взглянула на Михаила, ища сочувствия.

– Уж как он заявится на работе, вы его там, на собрании пропесочьте! Что ж ты, дескать, босяк, делаешь? У тебя же двое детишек растет, жена скоро рожать будет!

У нее были очень красивые глаза. И измученное пятнистое лицо.

– Хорошо, хорошо, пропесочим,– пообещал Михаил и улыбнулся. – Пропесочим, это самое, вы не волнуйтесь.

– Вы его там припугните,– попросила Гришкина жена. – Выгоним, скажите, такой сякой, по статье!

– Ладно,– пообещал Михаил. – Припугнем… уж мы, это самое, ему перцу зададим! А ты, сорванец, чего к мамкиной ноге липнешь? – он взъерошил волосы на голове у ребенка. – Старшой?

Глаза женщины потеплели.

– Старшой! Виталей зовут.

Они потолковали еще немного. Михаил узнал адрес кума и направился к автобусу. По пути он обернулся. Он увидел кусок выцветшей черепичной крыши, с которой капала вода. Женщина стояла у открытой калитки, провожая его взглядом. «Э-хе-хе! – почему-то подумалось Михаилу. – Эх вы, жены керосинщиков! И сколько же вас, горемычных, на матушке-Руси!»

Дом кума он разыскал без особых затруднений. На стук в калитку вновь вышла жена. Из разговора с ней Михаилу удалось выяснить, что вчера мужчины весь вечер «квасили» в сарае, а поутру пошли в магазин за сигаретами, и больше не возвращались. Поблагодарив за информацию, Малышев сел за руль и включил зажигание.

Двигатель не заводился.

Очень скоро стало ясно, что без применения грубой мускульной силы тут не обойтись. Он вооружился ручкой для прокрутки колен вала. Ему пришлось изрядно-таки попотеть, прежде чем эта чертова колымага зафырчала.

Глава третья
Человек из лужи

Если уж неприятности начались – они так и прут косяком, и как ты ни старайся выправить положение к лучшему, все равно выйдет только хуже. Эту закономерность Малышев подметил давно. И в тот день он нашел ей еще одно подтверждение.

Желая как можно скорее возвратиться на завод, Михаил избрал самый короткий, как он полагал, путь. Но не всегда короткий путь является кратчайшим.

Не поедь Малышев этой дорогой – и с ним не приключилось бы той нелепой истории, которая, увы, с ним все-таки приключилась. Вполне возможно – и даже весьма вероятно – что на другой дороге с ним стряслась бы другая нелепая история, ибо всякого рода нелепые истории так и сыпались на его бедную головушку в тот ненастный осенний день. И, в таком случае, наш рассказ пошел бы совсем по-другому. Но на том пути, который избрал наш герой, с ним случилось вот что.

Приближаясь к одному из перекрестков, Малышев увидел у обочины лужу. В ней не было ничего примечательного. Кроме, разве что, какого-то темного пятна. Что это было за пятно? Этой загадки Малышев поначалу разрешить не мог, но по мере приближения к луже становилось все более очевидным, что в ней лежит нечто в форме креста.

Притормозив возле лужи, Михаил выглянул из кабины. Теперь стало ясно, что в ней лежит не нечто, а некто. И причем этот некто был существом мужского пола.

Это существо лежало на спине, разметав руки по сторонам. Вода обрамляла его голову с откинутыми назад длинными спутанными волосами, как серая мраморная плита рожу сатира на древнем горельефе. Судя по тому, что вода едва достигала мочек ушей незнакомца, лужа была неглубока.

Михаил вышел из автобуса.

Уж не Кудрявцев ли это, мелькнуло в его голове.

Сходство с крановщиком было несомненным: то же зверское, испитое лицо. Те же густые длинные патлы…

Выбирая места посуше, шофер двинулся в обход лужи. Остановившись, он приподнялся на носки и приставил ко лбу ладонь козырьком.

Лицо незнакомца было ужасным.

Впалые, заросшие густой щетиною щеки… Нос длинный, с горбинкой, похожий на птичий клюв. Под глазами виднелись синяки. Лоб был покрыт ссадинами и запекшейся кровью. На тощей шее прорисовывался острый кадык.

Малышев задумчиво почесал за ухом. Нет, все-таки это был не Кудрявцев. Вне всяких сомнений, он тоже станет таким. Но для этого ему надо еще «покеросинить» годик-другой.

Между тем, человек в луже не подавал никаких признаков жизни, и Малышева вдруг кольнула неприятная мысль: а уж не мертв ли он? Но в этот миг кадык на горле у незнакомца пришел в движение и стало ясно, что он жив.

Погода тем временем не прояснялась. С хмурого неба сыпал мелкий, точно просеянный сквозь сито, дождь, и безликие дома по обе стороны дороги казались как бы смазанными водяной кисеей.

Изгибаясь под тяжестью авоськи, мимо проковыляла женщина в бурой куртке. Ее вид яснее всяких слов свидетельствовал о том, что она к этому человеку в луже не имеет никакого отношения.

Разумеется, не имела к нему отношения и девушка в розовом плаще, скорым шагом двигавшаяся ей навстречу. Она посмотрела на человека в луже так, словно у нее вместо глаз были стеклянные шары.

«Да, попал мужик в переплет! – сочувственно подумал Михаил.– Надо выручать человека».

Приняв такое решение, он направился к телефону-автомату, висевшему на стене Гастронома. Но телефон оказался сломанным, и Малышеву поневоле пришлось пуститься на поиски исправного аппарата. Однако в тот день словно сам черт ставил на его пути препоны: все как-то не клеилось, шло через пень колоду, и самое пустяковое дело вдруг перерастало в трудноразрешимую проблему.

Куда бы ни кинулся Малышев – повсюду телефоны были варварски поломаны, словно по городу прошлась диверсионная группа со спец заданием: крушить кабины, обрывать ручки, разбивать диски, выводя всеми доступными методами средства связи.

С добрых полчаса проколесил Малышев по городу, прежде чем, напал наконец на телефон, способный, несмотря на страшно разболтанный диск, обеспечить связь.

Михаил набрал номер.

После первого же гудка в трубке раздался сухой щелчок и озабоченный женский голос сообщил:

– Скорая двадцать четыре.

– Здравствуйте,– вежливо улыбаясь в трубку, кивнул Михаил. – Я, это самое, вот по какому вопросу… Тут у нас, это самое, на Карбышева, человек лежит… Ему необходима медицинская помощь.

– Что с ним? – спросили из трубки сухим тоном.

– Не знаю. Он лежит без чувств. И у него лоб в крови.

– Пьяный?

– Возможно. Он лежит в луже, я к нему не подходил.

– Он что, ваш родственник?

– Нет.

– А кто?

– Просто человек.

– Звоните в милицию.

– А вдруг ему нужна медицинская помощь? – предположил Малышев.

– Послушайте, гражданин,– теперь голос в трубке зазвенел колокольной медью,– нам некогда по улицам пьяных собирать. Пусть ими милиция занимается. Ясно? А у нас и без того дел хватает.

– Ясно, ясно! – успокаивающе сказал шофер. – Вы не волнуйтесь. А еще вопросик можно?

– Какой вопросик?

– Позвольте узнать вашу фамилию? – ласкающим слух голосом произнес Малышев.

На другом конце провода воцарилось долгое молчание, и Михаил уже начал было подумывать, что связь прервалась, когда настороженный голос спросил:

– А зачем?

– Да так, знаете ли, на всякий случай. А вдруг с этим бедолагой что-нибудь случиться? Например, выяснится, что он умер от сотрясения мозга, или инфаркта, а скорая помощь отказалась ему помочь. Вон у моей теще в Новокаменке был такой случай…

– Минуточку! – прервали Михаила. – А вы уверены, что этому человеку действительно нужна медицинская помощь?

– Нет,– жестко парировал Малышев.– Я, это самое, ни в чем не уверен. Я только констатирую факт: на углу улицы академика Карбышева и Гастронома лежит человек без чувств, с окровавленной головой. А нужна ему медицинская помощь, или нет,– это, на мой взгляд, должны решать специалисты.

– Ладно! – раздраженно рявкнули в трубку. – Ваше сообщение принято Васильковой. 11 часов 28 минут.

Послышались гудки отбоя. Малышев нерешительно переступил с ноги на ногу, почесал за ухом и, для подстраховки, набрал еще один номер. В трубке раздался тягучий бас:

– Милиция.

Малышев робко кашлянул, прочищая горло для предстоящего разговора.

– Добрый вечер… То-есть, я хотел сказать, это самое, доброе утро,– не совсем удачно начал Михаил. – Вы понимаете, тут вот какая катавасия… Еду я, значит, по Карбышева… Гляжу – человек лежит. Лет сорока пяти. Лоб окровавлен. И не шевелится.

Ленивый, с хрипотцой, бас уточнил:

– Пьяный?

– Вероятно. Дело в том, что он лежит в луже, и я к нему близко не подходил.

– И что же вы хотите?

– Что б вы его забрали.

– Проспится – сам дойдет.

Связь прервалась. Малышев выждал с полминуты и снова покрутил болтающийся диск.

– Это опять я,– приветливо сказал Михаил в трубку.

– Кто – я?

– Человек с улицы Карбышева.

– И что дальше?

– Так я насчет того человека в луже… Вы не могли бы к нему подъехать?

– Зачем? Подушку привезти?

– Но он же может простудиться!

– Не порите чепухи,– сказал милиционер. – Такие люди в огне не горят и в воде не тонут. А что такое простуда – им вообще неизвестно.

– Но у него же голова в крови!

– Звоните на скорую.

– Я звонил.

– И что?

– Они сказали, чтобы я позвонил вам.

– Ну, вот вы и позвонили.

– Верно,– согласился Михаил. – Позвонил.

– И теперь, со спокойной совестью, можете ехать дальше.

– А вы подъедете?

– Послушайте, гражданин, а как ваша фамилия?

– А что?

– Назовите вашу фамилию!

– Ну, Малышев, Михаил Георгиевич. А в чем, собственно говоря, дело?

– Где вы работаете?

– На цементном заводе.

– Кем?

– Шофером.

– И кем он вам доводиться?

– Кто?

– Этот тип в луже.

– Ни кем.

– Но вы его знаете?

– Нет.

– Вы уверены в этом?

– Да.

– Ладно. Можете следовать дальше,– разрешил милиционер.

– А Вы подъедете?

– Будет машина – подъедем.

– А если не будет?

На другом конце провода немного помолчали. Потом дежурный сказал так:

– Вот что, гражданин Малышев, езжай-ка ты, братец, своей дорогой, подобру-поздорову, пока мы тебя самого не забрали.

Малышев осторожно повесил трубку на рычаг.

Продолжение 2

Девочка в сиреневой кофточке подняла вверх худое веснушчатое лицо и, зажмурив глаза, осторожно ступила в классики.

– Мак? – спросила девочка.

– Мак,– откликнулись чистые звонкие голоса.

Шурша колесами по влажному асфальту, к подъезду подкатил фургон трансагенства. Из кабины вылезли двое: Андрей, живущий на седьмом этаже панельного дома и шофер.

Девочка перешагнула в следующую клеточку:

– Мак?

– Мак…

Обогнув машину, мужчины приблизились к заднему борту фургона, и шофер открыл дверцу. Девочка в сиреневой кофточке наступила на линию.

– Мак?

– Дурак! – радостно завопила детвора.

«Чему они так радуются? – подумала Люси. – Вот ненормальные!»

Она стояла на балконе своей квартиры, опустив на перила холеную белую руку, и попыхивала сигаретой. С улицы долетал разноголосый шум автомашин; пахло весной. На тополях уже проклюнулись первые ярко-зеленые листочки. С высоты своего балкона Люси было хорошо видно, как мужчины выгружают небольшой блестящий сервант. К ним подбежал сын Андрея — бойкий, упитанный мальчуган — и звонко закричал:

– Это наше? Это нам привезли?

«Еще один чокнутый,– решила Люси. – Кругом одни ненормальные».

Она жадно глотнула душистого дымку и, сощурив глаза, подставила лицо весеннему солнышку. К мужчинам подошла жена Андрея. Молодые супруги о чем-то ласково заговорили, и Люси вдруг почувствовала, как злое, неприязненное чувство к ним закипает в ее груди.

«Интересно, что он в ней нашел? – с раздражением подумала она. – Маленькая, щупленькая – типичная наседка. Стоит и лыбится. Вот дура! Неужели она и впрямь рада этому барахлу?»

… За желтой будкой фургона гомонит детвора. Дугой провисла веревка с развешанным бельем. Шофер – невысокий, флегматичный мужчина лет 35 (впрочем, этот тип мужчин не в ее вкусе) – ухватился за ножки серванта. С другой стороны пятится к подъезду со своей покупкой Андрей. Сбоку радостно скачет его крикливый отпрыск. Впереди, кудахча от счастья, семенит мать семейства! (Ну и картинка! И как, однако, мало нужно этим людям для счастья!)

Настроение у Люси – скверное. Этот яркий солнечный день не приносит ей никакой радости. Да и чему ей радоваться? Скажите, чему?

2

Оленька с наслаждением стучала крышкой по алюминиевой кастрюльке. Услышав шум в прихожей, сопровождаемый радостным повизгиванием Тимки, она бросила крышку и, ухватившись за деревянные прутья решетки, упруго вскочила на ножки.

– Мама! Мама! – позвало дитя, держась за перильца кроватки и нетерпеливо вздрагивая всем тельцем.

– Что, моя девонька? Что, моя ласточка? – грудным, напевным голосом пропела Наташа, войдя в комнату. Она подошла к дочери и прижала светлую пушистую головку ребенка к своему животу. Следом за мамой в комнату вплыл орехового дерева, с зеркалами, сервант. Его нес папа с каким-то дядей. Сбоку приплясывал братец. Собачка Тимка, огненно-рыжая, с короткой шерсткой и остренькой симпатичной мордашкой, радостно кружила у них под ногами.

Мужчины осторожно опустили сервант на выцветшее рядно

– Ах ты, разбойница! – звонким голосом воскликнул отец и, оттеснив локтем жену, протянул руки к дочери. – Ну-ка, поди сюда!

Подняв дочь над головой, Андрей смешно наморщил нос и рассмеялся. Залилась серебристым смехом и Оленька, обнажив два крохотных беленьких зуба. С сияющим лицом отец подбросил ребенка, и дочь, испуганно округлив глазенки, взмыла вверх, и потом, с радостным хохотом, опустилась в сильные отцовские руки. Эти забавы продолжались не более полминуты, после чего Андрей поставил ребенка в кроватку, и Оленька захныкала, протягивая руки к отцу.

– Займись дитём,– деловито распорядился Андрей, делая соответствующую отмашку рукой.

Жена посмотрела на мужа с иронической улыбкой. Ей так и не удалось удержаться от вполне справедливого замечания о том, что он, как всегда, раздразнил дитя, а ей теперь приходится успокаивать его. После этого она взяла ребенка на руки.

– И убери это тряпье,– повелительным тоном пресек ее говорильню муж, давая таким образом понять шоферу, кто в этом доме хозяин.

Свои слова он подкрепил небрежным манием руки в направлении белья, возвышающегося живописной горкой на двух стоящих рядом стульях.

– Возьми и убери сам,– дерзко ответила жена. – Ты же видишь, что я держу ребенка.

Андрей бросил на супругу суровый взгляд и, укоризненно покачав головой, пробормотал:

– Эх, женщины, женщины! Совсем уже нас оседлали!

Затем самолично передвинул стулья с бельем!

– Ага! Вас оседлаешь, как же! – улыбнулась жена.

Вдвоем с шофером Андрей поставил сервант на освободившееся место, и новая мебель прекрасно вписалась в скромный интерьер комнатушки. Какое-то время хозяева, с разных точек, обозревают покупку – с таким видом, словно перед ними стоит редкостный раритет. После ухода шофера отец обратился к сыну:

– Дима! Ты знаешь, где лежат мои старые рваные тапочки, которые мама вот уже третью неделю грозится выбросить в мусоропровод?

– Знаю,– ответил сын.

– Тащи их сюда.

– Зачем?

– Так, давай-ка без лишних вопросов.

Когда сын принес тапочки, Андрей вырезал из их подошв несколько прокладок и подложил под ножки серванта.

– Ну, как? – спросил он у жены, окидывая довольным взглядом покупку. – Сойдет?

– Сойдет, сойдет,– сказала жена и задала вопрос, уже давно вертевшийся у нее на языке.

– Сколько ж он стоит?

– Угадай!

– Рублей сто, наверное?

Муж отрицательно качает головой.

– Сто десять?

– Уже теплее…

– Сто двадцать? – изумилась Наташа.

– Накинь еще червончик,– беззаботно улыбнулся Андрей. – Плюс четыре рэ за доставку. И еще трояк шоферу.

– Ого! Да ты что, Андрюша! – жена удивленно вскинула на него большие, небесной синевы глаза.

– Ничего, ничего,– улыбнулся Андрей, довольно потирая руки. – Знаешь, что говорят по этому поводу англичане? «Мы недостаточно богатые люди, чтобы покупать дешевые вещи». Ты посмотри, какой красавец! Сто лет простоит, и еще детям нашим останется!

И он пустился в пространный рассказ о том, как шел домой и, заглянув по пути в комиссионку, увидел этот сервант. Он сразу же загорелся идеей купить его, да вот только не знал, придется ли эта идея по вкусу его ненаглядной женушке. Сгоряча, он даже попытался обсудить вопрос о покупке серванта с продавцами, рассчитывая на их утонченный женский вкус. И лишь когда они, с окаменелыми лицами, повернули к нему свои стройные спины, опомнился.

– Так что? Будем казнить, или миловать? – заглядывая жене в глаза, ласково спрашивал Андрей.

– Миловать, миловать,– улыбалась Наташа.

Мысленно она уже складывала в сервант самые разнообразные вещи.

3

Вечер… Темный тоскливый вечер…

Как одиноко, как пусто на душе!

Как тягостен день, и как не хочется возвращаться в унылый дом, где нет ни любимого, ни детей, ни добрых, милых родителей. Пусто и одиноко. И как страшно оставаться наедине с собой.

Их не ждешь – но почему-то именно в такие безысходные вечера тебя все чаще обступают вопросы: отчего все так скверно? Где взять силы на то, чтобы и дальше шагать по жизни, продолжая лицемерить и совершать свои маленькие подлости? Ради чего вообще стоит жить?

Вот, она вернулась домой после пустого тягостного дня, попила чаю с вишневым вареньем, выкурила традиционную вечернюю сигарету, посмотрела по телевизору кино (как всегда, ерунда несусветная: погони, драки без всякого смысла, вперемежку с эротическими сценками) и улеглась спать.

Она лежала на тахте и долго не могла уснуть… Побаливала голова… В груди, казалось, застыл камень. И на душе было так скверно! И ей вдруг стало так жаль себя, что захотелось реветь, и она действительно заплакала, уткнувшись в подушку.

Ну почему, почему? Отчего так ноет сердце? Что ему нужно, глупому?

Прошел еще один день… Отлетел, как листок календаря… Что принес он ей? Как, зачем прожит?

Медленно «раскручиваются кадры» минувшего дня – усталый мозг заторможено перелопачивает дневную информацию. В ней – не за что уцепиться, нечему всколыхнуть, нет ни одного впечатления, способного озарить душу.

Люси протянула руку к настольной лампе, что стояла на тумбе, в изголовье тахты, нащупала выключатель и нажала на кнопку. Неяркая полоса света упала на лежащую в постели женщину. Свет пробивался сквозь разрез синей кофточки, накинутой на круглый металлический колпак и застегнутой на верхнюю пуговицу.

Перевалившись на бок, Люси опустила руку, пошарила по полу и подняла книгу. Это был роман Сименона. Она начала читать детектив – а мысли ее витали далеко-далеко…

Вот она за прилавком в торговом зале – этакая улыбчивая беззаботная молодка: посмотрите, как ей весело жить!

В зале снуют толпы людей. Красивые лица. Веселые лица. Угрюмые лица. Море, море лиц! И всех их объединяет одно: они ей чужие. Здесь нет никого, с кем можно было бы провести праздник. Ведь праздник – это не то, когда ты приготавливаешь сытный обед к какой-то определенной дате, к тебе в дом приходят гости, вы напиваетесь, наедаетесь до отвала, а потом, когда все уходят, и твои хлопоты почти завершены – ведь надо еще перемыть посуду и прибраться – ты, усталая и безрадостная, заваливаешься спать.

Нет. Праздник – это радость, которую ты можешь разделить с близкими тебе по духу людьми. Это – когда ты спешишь на свидание к любимому человеку. Или читаешь прекрасную книгу. Это чувство, которое ты испытываешь, глядя на своего ребенка…

Люси закрыла глаза, и перед ее сердечными очами вдруг всплыла девочка, шагавшая сегодня утром по классикам с поднятым кверху лицом… По щекам Люси потекли слезы. «За что, Боже! За что?»

Она отшвырнула книгу и обреченно вздохнула. Отбросив край одеяла, спустила ноги с постели, нащупала тапочки, встала, накинула халат и вышла на кухню. Здесь, в обществе дремавшей в клетке канарейки, Люси выпила чашечку чая с медом (говорят, мед хорошо помогает от бессонницы) и, снова вернувшись в комнату, включила свет.

По левую руку от Люси – двуспальная тахта со смятой постелью. Напротив отсвечивает шоколадным блеском стенка импортного мебельного гарнитура. На полках теснятся тома Диккенса, Льва Толстого, Достоевского (сейчас престижно собирать классику). Корешки книг прекрасно гармонируют с полировкой, посуда не уступает литературе: фарфор, фаянс, имеется и хрусталь! У окна, завешанного палевыми гардинами, красуется инкрустированный журнальный столик, и возле него стоят два элегантных кресла. Под лепным потолком висит люстра за полторы тысячи рублей!

Утопая ступнями ног в мягком ворсе, Люси прошлась по толстому ковру и застыла перед резным трюмо.

С зеркальной поверхности на нее смотрела ладная белокурая женщина с красивым холеным лицом. Полные, словно зовущие к поцелуям, губы изогнулись в высокомерной улыбке, темно-синие, с зеленоватым отливом глаза – холодны, как сталь.

Люси убрала со щек шелковистые пряди волос и отбросила их за шею. Взглянула на себя с одной стороны, с другой…

Хороша… Все еще хороша! Кожа до сих пор сохраняет свежесть и белизну (конечно, не как у семнадцатилетней девочки…) хотя шея (увы!) уже слегка заплыла жирком. Чуть пониже мочки уха, на правой щечке, видна пикантная родинка. Люси провела ладонями по груди, по животу, потянулась, как кошка и призывно подмигнула кому-то. Небрежными движениями пальчиков, она развязала пояс халата, отбросила ворот с плеч, отвела руки, как бы готовясь взлететь – и халат бесшумно скользнул к ее ногам, обнажив немножко тяжеловатое тело тридцатилетней женщины. Люси оценивающе осматривала себя с разных сторон.

Переступив халат и любуясь своим отражением в зеркале, она сделала на ковре несколько грациозных танцевальных па, резко подняла колено и, вскинув руки с растопыренными пальцами, круто развернулась. Приняла еще несколько эффектных поз и… из ее горделивых глаз хлынули слезы… Снова в душе ее задули осенние ветра. Уголки губ нервно надломились, изогнулись, как у обиженного ребенка.

Ведь ты же создана для любви! Да стоит тебе только пальчиком поманить – и толпы, толпы мужчин ринуться за тобой!

Разве не видит, разве не понимает она, как они смотрят на нее, как оборачиваются в ее сторону, когда она плывет по улицам города, словно пава! А сегодня вечером, когда она стояла за прилавком магазина, разве не оказывали они ей повышенные знаки внимания? И один из мужчин, со жгучими восточными глазами и чеканным орлиным носом, даже купил у нее безделицу, которая была ему совсем не нужна.

«Боже, какие страсти! – самодовольно подумала тогда Люси. – Прямо как в кино!»

Этот кавказский дон Жуан улыбался ей как кот и расточал обольстительные комплименты, приглашая скоротать вечерок в каком-нибудь уютном кафе, но она горделиво отказала ему.

Так почему же Люси не спится? Отчего она так раздражительна, так зла? Откуда эта осень в душе?

Больше всего ей хотелось забыться, уснуть, но сон не приходит. И вот она, обнаженная, стоит темной ночью перед резным трюмо.

Горькие мысли роятся в белокурой головке…

Бог мой, неужели пройдет еще немного времени, и это прекрасное тело одряхлеет?

Нет, нет! Не может быть! Она не хочет, не желает стареть!

Конечно, она могла бы уступить этому змию-искусителю, закружиться, завертеться с ним в бесшабашном разгуле! Хранить свою честь? Ради чего? Быть верной? Но, простите, кому?

Нет, дело не в том… Просто все это уже давно надоело… нет, опротивело ей!

Как там поется в той старой песенке? «Сегодня с этим, а завтра с третьим?»

Надоело! Надоело замещать чужих жен, чувствовать себя пустышкой в чьих-то бесстыжих руках! Все, все они смотрят на нее как на игрушку, с которой можно поразвлечься и отбросить в сторону, как только она надоест!

Неужели она и в самом деле не может вызывать никаких иных эмоций, кроме животного желания овладеть ею? Неужели она по-настоящему никому не нужна?

Маленькие кулачки гневно взметнулись у зеркала, лицо исказила гримаса отчаяния и полудетской мольбы.

«Все мужики – скоты! – злобно подумала Люси. – Подлые твари. У них у всех лишь одно на уме!»

В ту ночь ей так хотелось хотя бы капельку простого человеческого тепла.

4

Если на свете и существуют сказки, то эта ночь, несомненно, была ночью из сказки.

Волшебная майская ночь!

В воздухе разлита свежесть пробудившейся весны, акации еще не отцвели, и звездное небо казалось таким бездонным!

Дощатый забор отбрасывал черную тень. Ей стало зябко, и он накинул ей пиджак на плечи. В кронах деревьев шелестел ветер, из дома Мари долетали звуки музыки, а в окнах двигались тени танцующих пар.

Он стоял перед ней в белоснежной рубахе, немного осмелевший от выпитого вина и ее благосклонных улыбок. Потом музыка смолкла, зазвенела гитара, и Мари запела песенку приятным звонким голосом:

Мой милый мальчик, к чему грустить?
Ведь нас, девчонок, нельзя любить
Сегодня с этим, а завтра с третьим,
И так проходит вся молодая жизнь.

Там, у забора, он впервые поцеловал ее, и теперь воспоминание об этом поцелуе жгло ее сердце.

Вскоре он сделал ей предложение. Она честно призналась ему, что он уже не сумеет стать для нее первым мужчиной. Но он сказал, что любит ее и что «это» – не имеет значения.

Прошло несколько недель после свадьбы, и она стала изменять ему.

Зачем она это делала? Зачем? Тогда она не задумывалась об этом. Просто полагала, что каждый, если он только не дурак, волен устраивать свою жизнь так, как сам того желает.

Наверное, он чувствовал, что она ему неверна, хотя доказательств у него не было – ведь она так ловко заметала следы!

А последнее время ему все хотелось ребенка. Но она сказала: «Нет. Пока молодые – надо пожить для себя».

Потом стало поздно. Случилось так, что она уже не смогла рожать. Он ушел от нее. Поначалу она не слишком-то горевала. (Подумаешь, какой-то электришка, зарплата мизер, и со стороны никакого навара. Да стоит ей только ногой топнуть – и у нее в ногах будут валяться еще и не такие тузы!)

И вот теперь ей все чаще вспоминались разные мелочи из той, ушедшей жизни. Раньше она никогда не думала, что так может быть. Что эти мелочи, пустячки, которым она не придавала значения и которые, казалось, были напрочь забыты ею, могут вдруг так отчетливо выступить из мрака забвения и растревожить ее.

Это случалось в самые неожиданные минуты. На нее могло «накатить», когда она смотрела на играющих детей, или вдруг слышала знакомую песенку из «тех» времен. Это случалось, когда она проводила время с каким-то мужчиной… Он целовал ее, а она вдруг посмотрит на него пустыми равнодушными глазами, и на душе станет так тяжко…

Вдруг вспомнится, как однажды они с Валеркой сидели в своем уютном гнездышке, обняв друг друга за плечи, а за окном шелестел дождь. И им было так хорошо вместе. Казалось, есть только они на всем белом свете. Все остальное не имело значения. Это было настоящее чувство. Сейчас она ни к кому не испытывает подобных чувств.

А однажды он подарил ей пушистого игрушечного козленочка. Козленочек был таким смешным и хорошеньким. И она так радовалась ему! Совсем как маленькая девочка… Господи, если бы она умела так радоваться теперь!

С тяжелым вздохом перевалившись на бок, Люси зарылась лицом в подушку… Наревевшись, она решила отключиться от тоскливых мыслей и попыталась представить себе коров, пасущихся на лугу. Сперва – одну, потом – вторую, третью. Так дошла она до восьми коров.

А как они ссорились! Боже, как чудесно они ссорились! Бывало, она упадет на тахту, схватившись рукой за сердце, другая театрально свесится к полу, как плеть. Халатик-то на ней и задерется, обнажив крепкие, молочно-белые ноги. Лежит, соблазнительная и несчастная, и тихо стонет. Муж и запляшет перед ней вприсядку: «Люсенька, девонька ты моя милая, что с тобой, тебе плохо?» В мокрые глазки целует, стакан с валерьяновыми каплями тычет: «На, выпей, мое солнышко, моя красавица, пусть все будет по-твоему, ты только не плачь!»

Как он любил ее! Ах, как он ее любил…. А когда они расставались, была такая трогательная сцена!

Он ей сказал: «Прощай, Люся. Будь счастлива, если можешь».

Она подумала: «Смотри-ка, какой рыцарь! Ей-то чего горевать? Квартира, вещи – все осталось ей».

И вот теперь, в этой долгой, долгой ночи, в ней шевельнулся червь сомнения…

А, может быть, все-таки не стоило себя вести так? Может быть, надо было поступать как-то иначе? Быть не такой воинственной, жестокой? А быть покорной, уступчивой, ЖЕНСТВЕННОЙ? Ах, как это, должно быть, приятно, уметь прощать близкому человеку. Тем более, что и прощать-то, если по совести, нечего. Разве что свое собственное чванство, свои амбиции?

Ах, если бы можно было все вернуть назад! И ту волшебную ночь, когда они стояли у забора, и она кокетничала с ним, а он нашептывал ей на ушко разные ласковые словечки, и тот дождливый осенний вечер…

А что, если бы она стала теперь совсем другой – ласковой, заботливой, нежной? Что, если бы она, гордячка, на коленях поползла бы за ним, только бы он простил, только бы они снова были вместе?

Ведь все, все можно наладить, стоит только захотеть… Взять ребеночка из детдома (а что, многие ведь берут) никогда уже не ссориться (разве это так уж трудно?) жить дружно, весело, любя друг друга…

Как медленно, медленно тянется время! Как тяжело, как тоскливо на сердце!

Где ты, мое прибежище, моя тихая светлая гавань, мой близкий, любимый человек?

Приди, приди к своей глупой, взбалмошной жене! Прости ее, будь милосерд, увидь, как она несчастна, сжалься, сжалься!

Боже, какие глупые мысли лезут в голову в черной ночи!

5

Выйдя из подъезда, Андрей пошел по асфальтированной дорожке. Затем, на какое-то время, скрылся из виду и показался снова уже за верхушками деревьев на троллейбусной остановке.

Этот Андрей – как раз во вкусе Люси: высокий, стройный, с приятной внешностью и мягкими манерами. Когда она проплывала мимо него, плавно покачивая бедрами,– то всегда чувствовала на себе его взгляд. Этот взгляд волновал ее, он впивался ей в спину, в ноги. Но, лишь только она поворачивала голову в его сторону – он тотчас отводил глаза.

«Скромный…» – думала в такие минуты Люси, и непонятно было, чего больше в этой мысли – досады, или удовольствия.

На асфальтированном пятачке – ребячья возня, гам, крики. Женщина в цветастом платке, повязанном поверх бигуди, постукивает о край мусорного ящика перевернутым вверх дном ведром. К остановке подходит троллейбус, и Люси видит, как Андрей входит в заднюю дверь. Стрельнув окурок вниз, она уходит с балкона.

…Наташа стояла у серванта и задумчиво пела: «Ой, дубок, дубок, дубок, скоро Оленьке годок…»

– Ди-ди-ди,— лепетала малышка.

В оранжевой кофточке и желтых ползунках, с большим накладным карманом на груди, она напоминала экзотичную птичку.

«Птичка» стояла, держась пухленькими ручонками за перильца кроватки. Она грозно рычала, выпятив живот и надув губки – требовала, чтобы ее взяли на руки.

– Сейчас, сейчас… Да погоди ты! Ух, какие мы страшные! – сказала мама и строго подняла палец. – Тише, Оля, не реветь – заберет тебя медведь!

А мысли ее – далеко, далеко…

Так как же, все-таки, втиснуть в сервант побольше вещей?

В верхнюю часть, на стеклянные полочки, она поставит посуду – это, конечно, ясно. Две нижние полки уйдут на ползунки, пеленки, распашонки. Еще одну она пустит под занавески, одеяльца и всякую мелочь. Таким образом, размышляет Наташа, если все как следует уплотнить, можно выкроить полочку для журналов – а то вечно они раскиданы, где попало, стеллаж битком набит.

Плавное течение мыслей прерывает звонок, и она слышит, как в прихожей зло лает Тимка.

Отогнав собаку, Наташа отворила дверь, вышла на площадку и увидела перед собой улыбающуюся соседку.

– Здравствуй, Наташечка,– проворковала Люси.

– Здравствуй,– сказала Наташа.

– Наташенька, лапонька,– защебетала Люси, закатывая глаза и притрагиваясь кончиками пальцев ко лбу,– у тебя, случайно, пирамидону не найдется? А то, знаешь, у меня что-то так голова разболелась – прям мочи нет.

– Сейчас посмотрю,– сказала Наташа.

Она приоткрыла дверь.

Тимка, настроенный весьма агрессивно, предостерегающе зарычал и, и едва лишь перед его черноносой мордашкой возникла щель величиной в куриную лапу – с яростным лаем ринулся в бой.

– На место! – закричала Наташа, округляя глаза и отбрасывая Тимку ногой в глубь прихожей.

Она закрыла за собой дверь, оставив на время Люси на площадке. Тимка резво вскочил на ноги, сжался в комочек и, словно стрела, спущенная с тетивы, вновь устремился к двери.

– Ах ты, собака! – гневно воскликнула Наташа, когда песик, виртуозно проскочив мимо ее ног и заливчато лая, стал наскакивать на дверное полотно.

Она оглянулась в поисках подходящего предмета и увидела авоську, висевшую на вешалке. Наташа схватила сетку и, используя ее как плеть, замахнулась на Тимку.

– На место, тебе говорят! Не ясно, что ли?

Но прежде, чем «плеть» успела опуститься на многострадальную Тимкину спину, песик выскользнул из-под удара, отскочил и зарычал. Наташа надвигалась на него, грозно помахивая авоськой.

– Сейчас я тебя убью,– пообещала она Тимке.

Песик не поверил. Продолжая сердито ворчать, он внимательно глядел на хозяйку черными бусинками глаз, однако, видя, что дело принимает нешуточный оборот, опустил уши, угодливо изогнул спину и попятился на подгибающихся лапах. Наташа распахнула перед ним дверь в ванную: милости просим! Посматривая на Наташу сбоку вверх и елозя по полу животом, Тимка нехотя отступал. Наташа нетерпеливо притопнула: «Ну!» и замахнулась на собачку авоськой. Тонко взвизгнув, песик опустил мордочку, завилял хвостом и юркнул в дверь. Наташа закрыла ее и впустила Люси в прихожую.

– Проходи,– сказала она соседке. – Я его заперла.

С медовой улыбочкой на устах, Люси сделала несколько шагов и остановилась, чтобы снять тапочки. Наташа зашла в комнату. Идя следом за ней, Люси услышала глухое ворчание в ванной и зашипела в ответ: «Ах, ты, придуренная! Чтоб ты сдохла, сволочь такая! Гав, гав!»

Заглянув в комнату, она увидела, что соседка стоит у стола, склонившись над шкатулкой. В кроватке сидел ребенок и теребил пальчиками красную ленту. Люси приветливо заулыбалась, зацокала языком:

– Ах мы, такие манюнечки, тьфу тьфу! Ах мы, такие красотулечки, тьфу тьфу! А как нас зовут? Что, испугались незнакомой тети?

Восхищенно поплевывая через левое плечо и прихлопывая в ладони, Люси на цыпочках вплывала в комнату. При ее появлении лицо Оленьки задрожало, губки горько изогнулись и затряслись. Дитя закричало. Наташа подскочила к ребенку и, взяв его на руки, прижала к груди. Обвив ручонками мамину шею, Оленька судорожно всхлипывала, и из ее глаз градом катились слезы. Люси умильно всплеснула руками:

– Ах, какие мы пугливые! А сколько вам годиков? Один? Два?

Покрывшись пунцовыми пятнами, Оленька истерически закричала.

– Ах, мы такие красотулечеки! – радостно воскликнула Люси. – Что, еще не знаем, сколько нам годиков?

– Люся… пойди, пожалуйста, пока на кухню,– сказала Наташа. – Я сейчас приду.

Люси всплеснула руками:

– Все, все! Тетя уходит! Тетя уходит!

Жеманно улыбаясь, она попятилась к порогу, а глаза ее так и «стреляла» по сторонам: на зеленые обои, старенький телевизор, самодельный стеллаж для книг и, конечно же, на только что купленный сервант.

Одарив, напоследок, Оленьку улыбкой (от которой с той едва не случился нервный припадок) Люси ретировалась в коридор. Заслышав ее шаги, Тимка грозно зарычал из ванной, давая знать, что он на страже.

– Сиди, дурак,– тихо проворчала Люси,– и не гавкай.

На кухне – ничего выдающегося: стены почти голые, гарнитурчик местного производства… Мрак! За столом сидит пацан и уплетает за обе щеки бутерброд с вареной колбасой. Люси дружески заулыбалась, подмигнула пацану:

– Ну, как дела, казак?

– Нормально,– хмуро ответил пацан.

Ему показалось, что улыбка у соседки была фальшивой. Люси присела на стул.

– И сколько же тебе лет?

– Семь.

– В школу ходишь?

– Нет,– сказал мальчишка. – Осенью пойду.

– А мамке помогаешь?

– Помогаю.

– А как?

Мальчуган сдвинул плечами:

– Да так… За сестрой присматриваю… Хожу в магазин.

– Ну, молодец? Ай, молодец! – похвалила Люси. – А невеста у тебя уже есть?

– Нет,– сказал мальчик.

– Почему?

– Рано еще.

– А папка мамку обижает? – спросила Люси, заговорщицки прищуривая глаз.

– Дима! – долетел из комнаты голос Наташи.

Мальчик ушел на зов матери, так и не утолив жгучего любопытства тети. Было слышно, как, всхлипывая, успокаивается Оленька и как Наташа говорит сыну: «Я сейчас приду. А ты посмотри за дитем».

Вскоре Наташа пришла на кухню и протянула скучающей соседке упаковку пирамидона:

– Вот, возьми.

– Ну что ты! Что ты! – Люси вскочила со стула, замахала руками. – Мне ж только таблеточку! Одну таблеточку!

– Бери, бери,– сказала Наташа. – У меня еще есть.

– Ну, спасибо, спасибо, Наташенька…– заворковала Люси, пряча таблетки в карман халата.– А вы что, сервантик купили?

– Да.

– Красивый! Ой, красивый! – Люси восторженно прихлопнула в ладони. – Наверное, импортный?

– Нет, советский.

– Да? Ты смотри… И не скажешь!

Из комнаты долетел строгий голое Димы: «Тише, Оля, не реветь, заберет тебя медведь!»

– И сколько ж дали?

– Сто тридцать.

– Ты посмотри! И не дорого! Ха-рошая вещь… Наверное, но блату достали? – Люси хитро подмигнула.

– Нет,– сказала Наташа. – Андрей в комиссионке купил.

Соседка одобрительно закивала:

– Молодцы! Умнички! Можно и пеленочки сложить, и распашоночки… – ее губы как-то странно задрожали. – Как раз то, что вам надо!

Из соседней комнаты доносился голос мальчишки:

Тили-тили-тили-бом!

Загорелся кошкин дом!

– А где же Андрей? – поинтересовалась Люси.

– На работу ушел,– сказала Наташа.

Бежит курица с ведром,

А за нею, во весь дух,

С помелом бежит петух.

– А что ж у него за работа такая? – спросила Люси.

– Да по ремонту квартир.

Бом, бом…

– Так он же у тебя, вроде, инженером работал? – сказала Люси с недоумевающим видом.

– Да. Главным сварщиком завода! – гордо сказала Наташа. – А теперь вот ушел…

– Что ж так? – Люси сокрушенно вздохнула. – Ведь инженер – это, как-никак, не какой-нибудь там маляришко?

– Зарплата маленькая.

– И сколько?

– Сто тридцать.

– Ай-яй! Кошмар! Кошмар! – сочувственно запела Люси.– Да разве ж на такие деньги сейчас прожить можно? Сейчас же на базаре десяток яичек семьдесят копеек стоит!

– Вот и мой то же директору говорит,– поддалась на разговор Наташа. – Или, мол, повышайте зарплату – или я ухожу. Уж директор перед ним и так и сяк! Чуть ли не на коленях ползал! Потерпи, дорогой, вот будем в следующем году штатное расписание пересматривать – тогда и тебе что-нибудь подкинем, а пока ничем помочь не могу. А мой – нет, и баста! У меня, говорит, семья, и мне надо ее кормить!

– И что же теперь? – осведомилась Люси. – Нормально получает?

– Да,– простодушно брякнула Наташа.

– И сколько?

– Когда как… Когда триста, когда четыреста. А бывает, что даже и пятьсот!

– Ты погляди! Молодец! – Люси обрадовано прихлопнула в ладони. – Но все-таки, наверное, и устает, бедняжечка?

– Конечно! – не подозревая подвоха, сказала Наташа. – В особенности в первое время. Бывало, как придет с работы – так и валится, как сноп, на кровать. Ни рук, ни ног с непривычки не чует.

– Ай-яй! Ай-яй! Вот бедненький! Вот бедненький! Так он что же, и по вечерам у тебя работает? – вкрадчиво осведомилась Люси, лукаво поблескивая глазами.

– Да.

Соседка двусмысленно заулыбалась.

– Так много заказов?

– Очень много,– серьезно сказала Наташа. – Руки-то него золотые.

– Ну да, ну да… И допоздна, поди, задерживается?

– Бывает, что и допоздна.

– А, может быть, он там того… – Люси с игривой улыбочкой повертела в воздухе пальцами,– с какой-нибудь молодухой шухры-мухры водит? Ведь знаешь, какие сейчас молодицы? Мужикам сами на шею цепляются. А мужику-то что? Увидел красивые коленки, и позабыл обо всем на свете – и про жену, и про детей.

– Нет, мой не такой,– сказала Наташа с улыбкой.– Я своему верю.

Люси с сомнением покачала головой:

– Смотри! Ой, подруга, смотри! Как бы потом не пришлось локти кусать – да поздно будет! Я своему, дуреха такая, тоже верила, как святому. А потом осталась у разбитого корыта. И я тебе скажу так: мужики все одинаковы. Все! И твой, если на то пошло, тоже такой.

– Какой такой?

– А вот такой. Тебе-то, небось, наплел, что пошел на работу? А сам-то того… тю-тю! Умотал к Мари.

– К какой Мари? – опешила Наташа.

– Да так… Ничего потаскушечка… – не без удовольствия разъяснила Люси. — Рыжеволосая, кудрявая, двадцать шесть лет. Уж нее этих мужиков было-перебыло! Но с твоим-то, говорят, у нее серьезно.

– Да кто ж такое говорит, о господи!

– А все болтают. Уже весь дом, как улей, гудит. А ты что, и правда не знала? Ай-яй! Ай-яй! Да что с тобой, Наташечка? Ой, что с тобой?

Люси злорадно улыбнулась, но тут же поспешила скромно опустить ресницы, скрыть пляшущие в глазах оголтелыми чертиками огоньки. Мягкими, кошачьими шажками она подскочила к соседке, бережно подхватила ее под локоть.

– Да что с тобой, Наташенька, родная? Ты что, и впрямь ничего не знала? – Люси с хорошо разыгранным сожалением прикрыла ладошкой рот. – Ай-яй! Что ж это я натворила, а? Что ж я такое натворила! Но я то хотела как лучше. Ведь я то думала, ты и сама все знаешь. Об этом же все знают, все жужжат!

Наташа нащупала рукой край стола. Она была бледна и у нее подгибались колени.

– Тебе что, плохо? Может, выпьешь водички? – услужливо предложила Люси.

– Не надо.

– Сейчас, сейчас,– Люси взяла со стола стакан и возбужденно кинулась к водопроводному крану.

– И вечно я со своим дурным языком влезу! – набирая воду в стакан, болтала она. – И надо ж мне было взять, да и ляпнуть такое! Но я ведь хотела как лучше! Хотела помочь тебе по-соседски, предостеречь! Ведь ты мне так нравишься, Наташенька, так нравишься! Нет, честное слово! Ты знаешь, я в тебя просто влюблена! Такая ж комашечка! Такая же золушка! Вечно сумки с базара тянет! В доме всегда все выстирано, выглажено! Все для мужа, для деток старается!

Не в силах более сдерживать буйной радости, Люси чмокнула соседку в щеку:

– На, зайка, выпей!

Наташа отрицательно качнула головой. Казалось, ей только что выстрелили в грудь из пистолета.

– Ну, выпей, золотая моя, выпей! – упрашивала Люси.

– Не надо.

– Вот мужики, а? Вот сволочи! – с наслаждением болтала Люси,– Двое деточек, так хорошо жили! – И променять жену на какую-то тварь! Не знаю как ты – а я бы ни за что не простила.

Она все еще держала стакан в протянутой руке.

– Ой, зайка, ой! – на ее лице вдруг как бы промелькнул след от неприятной догадки. – Ты ж только не подумай! Ты, может быть, думаешь, я вру? Так я сама видела! Своими собственными глазами. У меня-то балкон угловой, мне с балкона все, как в бинокль видно. Подкатили синие «Жигули», твой-то в них и шмыгнул. А за рулем Мари сидела. Да я и адрес ее могу тебе дать, как раз застукаешь, голубков, на горяченьком!

– Ладно, Люся! – застонала Наташа. – Иди! Прошу тебя! Уходи!

– Да что ж так сердце рвать? – удивленно повела плечами соседка. – И! Да и не стоят они того, кобели проклятые? Погоди, еще придет, на коленях ползать будет. У шалав-то как не хорошо – а дома лучше. Вот, выпей, золотая моя, а?

– О, Боже! – застонала Наташа. – Неужели тебе все это приносит удовольствие?

– Ну, что ты, что ты! Я же понимаю. Я все понимаю. Ладно, бегу,– Люси игриво подтолкнула локтем в бок соседку. – Бегу! Считай, что меня уже тут нет! Испарилась! И не бери в голову: перемелется – мука будет. Ага. Ну, так я полетела. А-то у меня на плите борщ кипит,– зачем-то еще раз солгала она.

6

Отчего-то припомнился далекий вечер… Улица Суворова. Смелые декольте обнажают загорелые спины, потертые джинсы соперничают с вечерними платьями. Округлые женские плечи освещены приглушенным блеском неоновых ламп…

Осанистая, длинноногая, неотразимо красивая, Люси шагает в пестрой толпе гуляющей молодежи, ловя восхищенные взгляды парней. В этот вечер красавицу ждут сразу в трех местах. Один вздыхатель нетерпеливо прохаживается у башни с часами. Прошло уже сорок минут – а ее все нет. Второй прогуливается у кинотеатра «Украина». Он меняет подружек, как перчатки, придерживаясь твердого правила: никогда не ожидать девчонку, как бы хороша она ни была, более пяти минут. И вот, несмотря на свои принципы, он поджидает Люси уже битых полчаса.

А вон и третий!

Он нервно топчется у кафе «Дружба», то и дело поглядывая на часы!

Не ждите, парни, свою мадонну! Сегодня она не придет ни к одному из вас!

Что ей ваши волнения, вздохи, если она опьянена вниманием многим? Все, все вы должны пасть к ее ногам!

Но куда направляет свои стопы эта белокурая королева? Ради чего (или, быть может, кого?) она пренебрегла всеми вами? Где она, девушка ваших юношеских грез?

Старый городской парк… Сгустились сумерки, на танцплощадке музыка играет. Она стоит неподалеку от эстрады, где собирается самая цветущая молодежь.

Успех – невероятный! От приглашений нет отбоя. И Люси хочется, чтобы танцы никогда не кончались, чтобы она была свободна, молода и красива всю жизнь.

В полночь Люси стоит у калитки своего дома с молоденьким курсантом мореходного училища. Он нежно держит ее руку в своей руке и, осмелев, срывает с ее прекрасных губ робкий поцелуй.

Сколько уж лет прошло, Господи! А, кажется, будто все это было только вчера, что не было этих грустных двенадцати лет, и она до сих пор помнит, как горели той ночью звезды, и как празднично было у нее на душе.

Где ты теперь, тот далекий курсант в синей бескозырке? На каких качает тебя морях? Помнишь ли ты юную девушку, и ее глаза, сиявшие той ночью, словно звезды?

Мама говорила (Господи, тогда еще была жива мама!) «Люся, не дури! Попался хороший парень – встречайся. Смотря, будешь крутить хвостом – останешься у разбитого корыта». А она лишь смеялась в ответ: «Чтобы потом выскочить замуж? Стирать пеленки? Мыть полы? Фи!» Лишь только попади в это колесо – и прощай все: воля, веселье, танцы! А что взамен? А, мама? Что?

Придет, среди ночи, пьяный муж, даст тебе кулаком в ухо и завалится спать на чистую постель в грязных ботинках. А утром ты ползи на карачках на работу, и улыбайся соседям жалкой вымученной улыбкой, чтобы они, не дай бог, не догадались, как ты несчастна, а детям рассказывай, что папа – хороший! И это называется – жить для семьи?

Ну, нет! Благодарю покорно! Пока молодая, красивая – надо пожить для себя. Горшки, пеленки, распашонки,– они ведь никуда не уйдут.

Она жаждет блеска, веселья. И чтобы вокруг нее, как мотыльки, кружили мальчики…

Люси тяжко всхлипнула, обнимая подушку, и вдруг отчетливо услышала детский крик: «Это наше? Это нам привезли?»

Кто это кричит? Ах, да… Соседям привезли сервант…

Она поднялась с тахты, накинула халат на плечи и вышла на балкон.

Черная безлунная ночь…

«Какой сервант, Господи! – подумала Люси.– Что это я, с ума схожу?»

Шепчущая, одинокая тишина… Из углов выползают неясные тени, во мраке затаились лохматые бесы; одиночество скользкой змеей вползло в грудь, стало сосать сердце.

Нет, нет! Все нормально! Все в полном ажуре! Просто нервы развинтились… Она переутомилась, закисла в четырех стенах. Конечно! Просто надо переменить обстановку, почаще бывать на людях! Быть может, поехать куда-нибудь по турпутевке? А что? Это идея! Ей нужна смена впечатлений, вот в чем вся суть! За чем же дело стало? Деньги у нее есть, отпуск на подходе! Все просто! Она раздобудет путевку – и укатит в Сочи. И там пройдет все – и эта одуряющая головная боль, и эта тяжесть в груди. Эти черные минуты – они пройдут, ведь все проходит! Надо только уметь переждать, пережить эту черную полосу. Она еще встретит своего… ну, пусть не принца, а просто человека, обыкновенного прагматичного человека…

За ее спиной зашелестел тихий, словно дуновение ветерка, голос:

– Люся… Люся…

«А? Муж пришел? – встрепенулась Люси. – Пришел! Зовет!»

Она порывисто обернулась. По ее щекам катились слезы.

«Пришел! Слава тебе, господи, пришел!»

Люси бросилась в прихожую. Но в ней не было никого.