Госпожа Кривогорбатова

Они шагали по тускло освещенной улице. На столбах горели фонари в ромбических медных оправах, но света от них было чуть.

Стук шагов комиссара и его конвоиров разносился далеко в вечерней тиши. Минут через пять они подошли к сумрачному зданию с небольшим двориком за высоким каменным забором. Вдоль тротуара росли развесистые каштаны. На одном из них лежал полупрозрачный змий, и по его телу пробегали желтые искры.

Едва конвой с арестованным приблизился к дому, змий снялся с дерева, взмыл над забором и камнем свалился во двор, разбрызгивая снопы холодных искр. Его крылья еще в воздухе стали распадаться на части.

– Ишь, ты! Уже спешит с докладом! – сказал молодой жандарм, провожая змия взглядом.

– Служба у него такая, – проворчал старший напарник.

– Да… Служба – не бей лежачего! Но не хотел бы я быть на его месте!

Молоденький жандарм невольно поежился, как будто ему вдруг стало зябко.

– Держи язык на замке, – хмуро осадил болтуна старый служака. – Знай, помалкивай! Если не хочешь очутиться… (он покосился на задержанного) сам знаешь, где.

Они вошли в полутемный вестибюль. У турникета несла охрану вахта – двое молодцов, одетых в пятнистую униформу. Оба едва не касались головами потолков.

– Куда? – трубным басом осведомился один из них.

– К хозяйке, – сказал пожилой жандарм.

Охранник нажал на скрытую от посторонних глаз кнопку, пропуская их через вертушку.

Они двинулись по длинному коридору и, дойдя до его конца, стали спускаться по выщербленным ступеням лестницы в подвальное помещение.

Действительно ли Конфеткин услышал при этом жалобные стоны, доносившиеся из глубин подвала? Он напряг слух, и уловил чьи-то стенания.

Лица жандармов, казалось, окаменели.

Они повели Конфеткина по узкому коридору нижнего яруса. По обе стороны тянулись двери кабинетов, выкрашенных в коричневый цвет. Жандармы остановились перед одной из них. И вновь комиссар услышал голоса: детский плач и чей-то злорадный смешок.

Его конвоиры стали похожи на манекены. Они ввели комиссара в небольшую приемную. За столом сидел офицер в черном мундире, с одним погоном на левом плече. Мундир так плотно облегал его тонкую фигуру, что казалось, будто она была облачена змеиной кожей. С левой руки виднелась дверь в кабинет. На ней висела табличка с надписью: «Кривогорбатова Аида Иудовна».

– Привели? – справился адъютант Кривогорбатовой, бросив на Конфеткина иронический взгляд.

– Так точно! – доложил пожилой служака. – Задержан в отеле Хэйллувин во время покушения на его величество государя. При нем обнаружена газета «Пламя».

Делая плавные волнообразные движения плечами, черный офицер всплыл из-за стола.

– И где же она? – прошипел он.

Вперед выступил молоденький жандарм. Не говоря ни слова, он положил «Пламя» на стол, щелкнув каблуками и тряхнув головой.

– Так-с … Великолепно! – свистящим шепотом произнес офицер.

Он перевел на Конфеткина холодный немигающий взор:

– Так вот ты какой…

Конвоиры были явно не в своей тарелке. Похоже, они желали поскорей убраться восвояси.

– Снимите с него наручники, – распорядился офицер в черном мундире.

Пожилой жандарм вынул ключи из кармана, снял с комиссара наручники и отступил к двери:

– Разрешите идти?

– Ступайте.

Офицер сделал небрежную отмашку ладошкой, затянутой в черную замшевую перчатку. Конвоиры попятились к выходу. Черный офицер смерил Конфеткина холодным взглядом:

– Ну что, голубчик, попался? Милости просим! Всегда, всегда рады таким драгоценным гостям!

Он потянулся на носках черных лоснящихся сапог и усмехнулся:

– Ну, что ж… Сейчас доложу о тебе Аиде Иудовне.

Прихватив с собой газету, он зашел в кабинет. Через минуту он вышел оттуда:

– Давай, заходи!

***

Конфеткин узнал ее сразу, хотя и видел всего лишь один раз, да и то мельком. Эта была та самая дама, что проплыла мимо него в окне кареты…

Она сидела за столом и что-то писала. Лицо у нее было злым, недовольным, с припухшими напудренными щеками.

Конфеткин приблизился к её столу. Госпожа Кривогорбатова продолжала злобно скрипеть пером по бумаге. В канделябре, по правую руку от неё, горели свечи, и от них тянуло серой.

Не дождавшись приглашения сесть, комиссар опустился на табурет. Он попробовал передвинуть его под собой, чтобы устроиться поудобнее, но табурет оказался намертво прикрепленным к полу.

С той точки, где сидел комиссар, ему была видна левая часть лица госпожи Кривогорбатовой. Седые, смахивающие на паклю волосы, были стянуты на затылке в жидкий хвостик. Дряблая кожа лица имела нездоровый красноватый оттенок от покрывающей её сети гипертонических прожилок. Узкий скошенный лоб бороздили морщины, и вместо бровей над маленькими глазками нависали белесые дуги, похожие на запятые. Черная шелковая блузка с жабо скрывала дефекты обрюзгшего тела.

Поскольку заняться ему пока было нечем, Конфеткин попытался понять, действительно ли эта особа занята важным делом, или же просто валяет перед ним дурака. Понаблюдав за ней некоторое время, он пришел к заключению, что она ломает комедию. На его губах обозначилась тонкая, едва заметная улыбка. Возможно, почувствовав на себе его иронический взгляд, Аида Иудовна отвлеклась от своей писанины и, взглянув на комиссара колючими глазками, сказала:

– Ну что? Доигрался?

Голос у нее был сухой и свистящий, как звук плети, рассекающий воздух.

– Молчишь? – сверкнула зенками Кривогорбатова. – Лучше признавайся во всем сам, пока я не взяла тебя в оборот. Ну? Что ты делал в отеле «Хэйллувин?» Координировал действия заговорщиков, когда те бросали бомбу в царя?

Странно, но Конфеткин никак не мог заставить себя относиться к происходящему с надлежащей серьезностью. Ему всё казалось, что он участвует в некоем спектакле абсурда. Не сон ли это?

Вот, он сейчас проснется, и чары развеются…

– А это что? – Аида Иудовна потрясла газетой. – Да за одно это тебя уже нужно повестить! Ну, будешь говорить?

И тут он отметил, что ее голова смахивает на переспелый корнеплод… Вот только на какой именно?

Кривогорбатова раздраженно хлопнула ладонью по столу:

– Фамилия?!

– Конфеткин.

Аида Иудовна так и впилась в комиссара взглядом:

– Ага! Так ты тот самый паршивец Конфеткин, который помог папе Карло спасти Буратино?

Конфета предпочел не отвечать. Госпожа Кривогорбатова злорадно потерла руки:

– Ну, все, попался, субчик! Теперь-то ты от меня не уйдешь!

Ее лицо дышало сатанинской злобой. Она постучала кулаком по столу:

– Всех, всех вас передавлю, как клопов! И Сластену, и Бублика, и Маркизу с Рексом! Ведь это же все твои дружки, а?

– Да, – подтвердил комиссар. – Это мои друзья.

– Ничего! Доберусь и до них! Уж можешь мне поверить! А пока давай, подписывай-ка вот эту бумагу!

– Что это?

– Твое признание.

– В чем?

– В том, что ты принимал участие в заговоре.

– Вы ошибаетесь, – возразил комиссар. – Ни в каких заговорах я не участвовал.

– Что? Перечить? – вскипела Аида Иудовна, покрываясь пунцовыми пятнами. – Да знаешь ли ты, кто перед тобой? Я – Аида Иудовна Кривогорбатова! Начальник шестого отделения тайной полиции! Для тебя я здесь – царь и Бог! Как скажу – так и будет. И никто! Ты слышишь? Никто (она забарабанила по столу пальцем) не сможет тебе помочь! Так что давай, не кочевряжься, и ставь свою подпись подобру-поздорову, а потом перепишешь набело своей рукой ещё вот этот донос.

Конфеткин с недоумением приподнял бровь:

– Донос? И на кого же?

– На семерых отпетых мерзавцев: Светозарова, Добронравова, Любомирова, ну, и иже с ними…

– Но я не знаком с этими людьми.

– И что с того? Их все равно повесят. Так что твое доносительство – пустая формальность.

На какое-то мгновение ему почудилось, что её лицо темнеет, и на нем проявляется тонкий змеиный рисунок.

Что это? Игра воображения?

– Ну! Я жду! – нетерпеливо прикрикнула Аида Иудовна.

Конфеткин помотал головой, и рисунок исчез.

– Нет, – сказал он. – Этого я подписывать не стану.

Удушливая волна гнева залила лицо старой ведьмы.

– Станешь! Еще как станешь!

Она растопырила пальцы и злобно сомкнула их в кулак:

– Ты вот где у меня, понял?

Казалось, ее вот-вот хватит апоплексический удар.

Отчего в ней столько ненависти к нему? Ведь он не сделал ей ничего худого.

– Да знаешь ли ты, что ожидает тебя, если ты будешь артачиться? – зашипела госпожа Кривогорбатова, дыша лютой ненавистью. – Сейчас я созову чрезвычайную комиссию из трех человек, и мы приговорим тебя к смертной казни. Потом с тебя сорвут одежды, и станут бичевать! После чего оплюют, унизят и повесят на грудь дощечку, на которой будет написано, что ты опасный преступник, сумасшедший маньяк. Вот так вот мы поступаем с такими смутьянами, как ты! А в заключение, тебя повесят на высокой горе при огромном стечении народа, в назидание другим.

Она впилась в него ледяным взглядом:

– Ну? В последний раз спрашиваю: будешь подписывать?

– Нет.

Старая ведьма нахмурила белесые дуги надбровий.

– Что ж, хорошо. Ты сам избрал свой путь! Сейчас я передам твое дело господину Алле-Базарову, а уж он-то потолкует с тобой по-другому!

– А кто это? – спросил комиссар.

– Как? – изумилась Кривогорбатова. – Ты не знаешь его?

– Нет.

– Ну, так теперь познакомишься с ним! – старая фурия желчно ухмыльнулась. – И уж он-то с тобой миндальничать не станет! Он живо собьет с тебя эту спесь! Узнаешь тогда, что такое дыба и что такое испанские сапоги! А когда до тебя, наконец, дойдет, куда ты попал – станет уже поздно.

– И куда же я попал? – спросил комиссар.

– В созвездие Медузы, вот куда ты попал! В один из ваших отраженных миров! А у нас тут, как видишь, свои законы. И мы не жалуем здесь умников, вроде тебя. А тем более, чужаков, сующих нос, куда не следует. Мы им тут быстро вправляем мозги.

– А куда мне не следует совать свой нос? – уточнил Конфета.

Старая ведьма усмехнулась:

– Ба! Так вот оно что! Так ты, оказывается, воображаешь, будто бы мы сидим тут, сложа руки, и ничего не знаем о тебе? Прекрасно знаем! Как же! Благородный рыцарь Конфеткин, рискуя жизнью, взобрался на небеса, чтобы вернуть маленькой девочке её игрушку! Так? Так… И при этом он наивно полагал, что попадет прямиком в рай! А рая-то, оказывается, и нет! Ха-ха! Вот ведь такая неувязочка вышла! Рай-то, оказывается – всего лишь красивая сказочка для таких простаков, как ты! Так вот, Конфеткин, учти: наши люди повсюду! И снизу, и сверху! И даже в самом раю! Мы способны просочиться сквозь лед и пламень, и никуда от нас не уйти. И даже у самого господа Бога мы достанем тебя, если ты начнёшь рыпаться! Так что у тебя выбор невелик: либо ты начинаешь активно сотрудничать с нами и вливаешься в наши ряды, либо мы уничтожаем тебя! Понятно? Другого пути у тебя нет. Подумай же об этом хорошенько!

– Так тут и думать не о чем, – сдвинул плечами Конфета. – Лучше смерть, чем стать одним из вас.

– Ах, так?! – взвилась Аида Иудовна.

Она зыркнула на него волчьими глазами. Затем обмакнула перо в чернила и что-то раздраженно чиркнула на бланке.

– Ну, парень, ты меня утомил, – сказала старая ведьма, злобно ерзая на стуле. – И у меня нет ни малейшего желания валандаться с таким отъявленным Дон Кихотом, как ты. Сейчас я передам тебя к Митрофану Яновичу, пусть он с тобой канителится, если у него есть охота. Но только не надейся, что мы позволим тебе погибнуть героем. У нас тут всё проще. Он с тобой чуток повозится, а потом мы пристрелим тебя, как бешеную собаку, и кинем на съедение шакалам. Вот так!

Она встала из-за стола и сделала несколько шагов к стоящему за ее левым плечом сейфу. На ней были черные брюки-галифе, заправленные в черные же хромовые сапожки. На голове Аиды Иудовны красовался бархатный берет черного цвета, отменно гармонировавший с черной шелковой блузкой. По-видимому, в шестом отделении господствовала мода на все черное, не без иронии подумал комиссар.

– Тебе уже никогда не вернуться в свой мир! Понятно? – услышал он голос госпожи Кривогорбатовой. – И твоя Оленька никогда и не получит назад своего медвежонка! А сказать, почему?

– Скажи.

– Да потому, что он хранится здесь, вот в этом самом сейфе! Но тебе уже никогда не добраться до него! Хочешь взглянуть на игрушку, на эту тряпичную куклу, ради которой ты пошел на верную смерть?

– А почему нет? – сказал комиссар.

– Ну, что ж, гляди!

Старая ведьма открыла дверцу и извлекла из сейфа плюшевого медвежонка. Он показался комиссару каким-то мертвенным. Словно читая его мысли, госпожа Кривогорбатова зловеще усмехнулась:

– Глупец! Вот он, тот жалкий кусок тряпки, из-за которой ты полез к черту на рога! Какая-то ничтожная игрушка, не имеющая ни малейшей ценности! Ну, кто же назовет тебя после этого умным? Прощай, Конфеткин! Прощай, мой маленький, наивный дурачок!

Она спрятала медвежонка в сейф и позвонила в колокольчик. Вошел офицер в черном.

– В камеру его.

Продолжение 8 Неожиданное спасенье

Когда я учился в школе, учительница нам объясняла, что слово демократия произошло от соединения двух греческих слов: δῆμος и κράτος, где слово демос означает народ, а кратос – власть. И, таким образом, в переводе на русский язык это мудрёное словцо означает ни что иное, как власть народа.

Но тут же возникал правомерный вопрос: если демос и кратос – это составные части слова демократия, то почему же, собственно, получается демократия, а не демоскратос? 

Учительница разъяснила нам это недоумение.

Оказывается, всё дело в том, что язык любого народа имеет свои, присущие только ему одному, лингвистические особенности и, когда он ассимилирует в свою речь иностранные слова, то видоизменяет их так, как это удобнее его лексическому строю. В результате такой ассимиляции в нашем языке из слова демос выпала буква С, из слова кратос – окончание ОС, и получилось такое привычное для всякого русского уха словцо: демократ, а от него уже отпочковались всевозможные демократы, демократия, демократический, и даже возникло такое фундаментальное понятие, как «демократические ценности», которым следовало бы посвятить особую научную работу.

Долгие годы я довольствовался объяснениями своей старой учительницы, но в последнее время что-то крепко засомневался в истинности её слов. Наблюдая за всеми проявлениями западной демократии – а она, как всем известно, существует в нашем мире только в западных странах, и больше нигде и, причём там её упоминают чаще даже, чем имя господа Бога, почитая высшей ценностью человеческой жизни, превосходящей даже и такие понятия как душа, совесть, истина – так вот, наблюдая за всеми проявлениями западной демократии, я пришёл к выводу, что толкование слова демократия моей старой учительницей было неверным.

 Впрочем, насчет исчезновения в слове кратос частицы ОС я с ней спорить не стану – тут она, наверное, права. А вот насчет демоса позвольте категорически не согласится. Тут кроется ужасная ошибка! В этом слове исчезла вовсе не буква С, а буква Н!   

1

– Помни о смерти, – мудрец произнес. –
 Ибо дни твои сочтены.
 Глядит прямо в сердце твое Творец
 Из лучезарной страны.

 И если будешь, достоин небес,
 Возьмет в обитель свою
 Спаситель мира, взошедший на крест,
 Бессмертную душу твою.

 Словно эфирный струящийся пух,
 Над величавой рекой,
 Легко вознесется в дом Отчий твой дух,
 И в сердце вольется покой.

 Но если пойдешь ты дорогою зла,
 На поводу у страстей,
 Страданьям ужасным не будет числа
 В грядущей жизни твоей.

 Низвергнут ты, будешь, конечно же, в  ад,
 Пожнешь плоды мерзостных дел.
 Ты станешь вдыхать отвратительный смрад
 Гниющих в геенне тел.

 Там станет всем зримой твоя злая суть,
 Ничто не сокроет ее.
 Не сможешь без жгучей стыдобы взглянуть,
 На хилое тело свое.

 В вонючих лохмотьях ты будешь ходить,
 Сокрытый от лика Творца.
 Студеных змей будешь в сердце носить,
 С ужасным лицом слепца.

 И будет несносен тебе белый свет,
 Приятной покажется мгла.
 Как сможешь держать перед Богом ответ,
 Из своего ты угла?

 И поползешь, словно червь ты слепой,
 По дну преисподних нор,
 Бесславный, никчемный, как бубен пустой –
 Лукавый злокозненный вор.

 И не увидишь ни звезд, ни луны,
 Ни света в горнем окне.
 Ты станешь покорным рабом сатаны.
 Ты станешь гореть в огне.

 Так отвратись же бесславных путей,–
 Изрек в назиданье мудрец. –
 Порви паутину греховных сетей,
 И умягчится Творец.

2

– Что ж, басни рассказывать ты мастак! –
 Глупец произнес в ответ. –
 Но, не такой я наивный простак,
 И повидал белый свет!

 Не верю ни в Бога я, и ни в чертей,
 Ни в твой мифический мир.
 И болтовне не поверю твоей,
 Язык протри хоть до дыр.

 Знакомы мне выдумки толстых попов,
 И святош разных мастей.
 Жируют на слезы обманутых вдов,
 Но я-то их поумней!

 Кадилом кадят – ты только держись!
 Крестами машут вовсю.
 Зовут прихожан в запредельную высь,
 Но знаю я кухню их всю.

 С амвонов, как шмели над медом гудят.
 А если их глубже копнуть,
 То что-то не шибко они спешат,
 Вставать на праведный путь.

 Что ж не разделят именья свои,
 Как им заповедал Христос?
 Но лишь набивают карманы свои,
 Пока имеется спрос.

 Печется каждый лишь сам о себе.
 Ну, а за просто вот так,
 Никто не даст ни мне, ни тебе,
 Даже и медный пятак.

 Вот ты тут твердишь мне про божью любовь?
 А как же из рода в род,
 Рекою льется людская кровь?
 И не падет небосвод?

 И восстает брат на брата войной,
 Пылают в огне дома,
 Чему, как мы знаем, частенько виной,
 Святых учений тома.

 Куда же глядит хваленый твой Бог?
 Ведь все же в руке его?
 Но что-то уж слишком он к людям строг.
 И где ж милосердье его?

 Но даже и после смерти моей,
 Покоя все нет и нет.
 Устроил мне ад, создал всяких чертей,
 Закрыл от меня белый свет.

 Ужель мало зла на проклятой Земле,
 И он хлопочет о том,
 Чтобы страдал я и в адовой мгле,
 Еще и на свете том?

 И я еще должен его и любить,
 Сильней чем отца и мать!
 В молитвах себе должен лоб расшибить,
 Во всем ему угождать!

 Но коли по-своему жить захочу,
 А не как учит твой поп,
 Тотчас он нашлет на меня саранчу,
 Или всемирный потоп.

 И как же мне с верою не прошибить?
 Скажи-ка, святой монах?
 Кто сможет мне истину точно открыть,
 Христос, или Аллах?

 Иль подсобит патриарх Моисей?
 Будда? Осирис? Скажи?
 Ведь каждый зовет лишь к вере своей,
 Хватаясь, порой за ножи!

 Но с того света никто не пришел –
 Ни Ирод, и ни Илья
 И что там каждый из них нашел,
 Не знаем ни ты, ни я. 

 Но время придет – все в могилу сойдем:
 И мученик, и злодей.
 Так что, пока в этом мире живем,
 Гуляй, веселись и пей!

3

– Безумец! Не ведаешь, что говоришь, –
 Мудрец произнес в ответ. –
 На Бога ты ропщешь, и Сына не чтишь,
 Благой не слышишь совет.

 Ведь образ Творца ты носишь в себе.
 В тебе – его дух живой!
 Спасительный круг брошен с неба тебе,
 Нетленной его рукой.

 Зачем же в смердящем болоте тонуть,
 Безверием, множа дни?
 Но ты возлюбил свой погибельный путь,
 Где лишь страданья одни.

 От чрева матери слеп ты и глух,
 Трухляво сердце твое.
 От здравых речей отвращаешь ты слух,
 Лелеешь лишь зло ты свое.

 И не обелиться тебе пред Судьей,
 Тем, что другие, мол, злы.
 Связуешь ты черной своею рукой
 Своих же сетей узлы.

 Но даже если не веришь ты мне,
 И жизни на том свете нет,
 И все упокоимся в мертвенном сне,
 Мы на одной из планет,

 Сияй лучами любви, как звезда,
 В безмолвии черных пучин.
 Ведь жизнь не вернется уже никогда,
 И жить как свинья - нет причин.

Витя Бобров скорчил зверскую рожицу Сереже Сорокину и сказал: «Мэ-мэ-мэ!» Сережа Сорокин показал Вите большой красный язык и сказал: «Бэ-бэ-бэ!» Веня Дерман довольно хихикнул и дернул Свету Соломенцеву за косу. Света Соломенцева обернулась и стукнула обидчика увесистым учебником русского языка по башке.

– Дурочка! – пискнул Веня Дерман.

– Сам дурак! – воскликнула Соломенцева, нанося еще один удар по Вениному лбу. Вене, впрочем, удалось смягчить его руками. Пришлось треснуть его еще разок – на этот раз, правда, по темечку.

Крепка, ой крепка голова у Вени Дермана! Поболтал, поболтал он ею – и снова тянется к Светиной косе с хитрой улыбкой.

Шумно в классе… Ой, шумно. Вот Витя Пискунов, например, ничего в таком бедламе расслышать не может: вскинул плечи, искривил губы и постукивает пальцами по кончикам ушей, недоуменно хлопая глазами.

«Б –5!» – крикнул Вите Пискунову Миша Свидерский, сложив ладони рупором.

Пискунов закивал ему утвердительно – мол, понял, понял! И, поставив точку на листке с дислокацией своей эскадры, замотал головой отрицательно: «Нет! Не попал!» А Миша, решив, что его не расслышали, рявкнул опять: «Б – 5!», да так звучно, что Лена Ленева, задумчиво водившая обслюнявленным пальцем по парте, с перепугу прочертила на ней резкую зигзагообразную кривую…

А вот – Григорий Бида, лучший в классе снайпер! Смотрите, как осторожно он привстает со стула. Как тщательно прицеливается поднесенным к губам карандашом с предварительно вынутым грифелем. Как раздувает пухлые щеки, держа во рту пшено! И вот – дунул! Какой залп, а! Гена Ганченко так и взвизгнул, так и подпрыгнул, схватившись за шею. И, грозно обернувшись, обвел суровым взглядом класс. А Гриша Бида, тем временем, как ни в чем ни бывало, усаживается за парту. А его приятель, Игорь Соболевский, услужливо подкладывает ему на сиденье кнопку – острием вверх. С какой-то даже вальяжной небрежностью опускается Григорий на стул. Но, впрочем, тут же вскакивает, схватившись обеими руками за уколотое место. Раздается бодрый жизнеутверждающий смех. Остроумно, не так ли? Игорь Соболевский на радостях даже свалился под парту. О! А это что? Над классом взмыл бумажный самолет и, описав красивую петлю, плавно пошел на посадку. Приземлился как раз на раскрытую тетрадь Людмилы Анатольевны. Учительница смахнула летательный аппарат с «аэродрома» и постучала шариковой ручкой по столу:

– Тише, дети, тише!

Она вновь погрузилась в проверку контрольной. А Миша Свидерский тихонечко сказал:

– Г – 4!

А Витя Пискунов пророкотал:

– Ранил!

И пошло! И поехало! Смех, шушуканье, переговоры… Юра Лаптев радирует экстренное сообщение на передатчике, изготовленном из обрывка старой фотопленки. Петя Маточкин насвистывает романс на слова Тютчева: «Я встретил вас – и все былое в отжившем сердце ожило…», имея в виду, конечно, Киру Голубцову из 5-А, в то время как Боря Сова бормочет считалочку: «сим, сим, сема, окаема восемь сема, окаема сим, сим, сим, мой отец Максим, моя мама Даша, и сестра Наташа…» При этом никто, кажется, даже и не обращает внимание, что с Мишей Кульбакиным творится что-то неладное. Возможно, виною тому сегодняшняя двойка по географии? Как樂威壯 бы то ни было, но он решил свести счеты с жизнью. Причем прямо на уроке. Пальцы его драматически переплелись вокруг тощего кадыка, голова безжизненно упала на плечо, язык вывалился, глаза закатились… Талантливо. Очень талантливо! Да есть ли в этом классе хоть кто нибудь, кто не паясничает и не шумит?

Ага, есть! Григорий Бида. Он не паясничает и не шумит. Он занят делом: накручивает пуговицу на резинку, прикрепленную к концу U – образной проволоки. И что же теперь? Заворачивает сей хитроумный механизм в тетрадный лист? Затем просит Соломенцеву передать бандероль Леночке Леневой? Ужасно заинтригованная Леночка вскрывает пикет и он вдруг выпрыгивает из ее рук! Лена визжит, пакет трещит и подпрыгивает на парте, словно в нем бьет крыльями большой майский жук. Здорово! Просто здорово! Да, голова у Григория Биды работает что надо! А какой талант у Вити Скобликова? Залез под парту, и оттуда доносится его голосистое: «Ку-ка-ре-ку!» Пожалуй, выходит даже лучше, чем у настоящего петуха! А Витя Бобриков? А? Что выделывает Витя Бобриков! Приставил к голове руки с растопыренными пальцами и мычит: «Мэ-мэ-мэ!» А Сережа Сорокин: «Бэ-бэ-бэ!» А Боря Сова все бубнит и бубнит считалочку: «…а я пионер, подаю всем пример: курить табак, гонять собак, душить котов – на это я всегда…»

– Молчать, я сказала! – вскричала учительница, стукнув кулаком по столу.

…Медленным шагом вышла она из родной школы и пошла к автобусной остановке. Улицы были залиты майским солнышком, на деревьях беззаботно чирикали хохлатые воробьи.

В автобусе учительница уселась на порезанное кем-то сиденье и, устало, смежив веки, прислонилась к окну.

Автобус тряско кружил по ухабистым улочкам города, и учительница задремала. Из душного салона наплывали нестройные голоса:

– Скажите, пожалуйста, а как попасть в мединститут?

Голос был тоненький, вежливый – такой голосок был, пожалуй, у Лены Леневой.

– Это вам надо проехать еще три остановки и потом, возле грязелечебницы, пересесть на одиннадцатый,– важно разъяснял какой-то человек, и в сознании Людмилы Анатольевны всплыл образ Миши Свидерского. Тот тоже любил говорить не спеша, со значением, концентрируя на себе внимание всего класса.

А вот – агрессивно-повелительный дискант:

– Молодой человек, продвигайтесь вперед, там же свободно!

Это – голос человека, всегда уверенного в своей правоте.

Кто же так говорит? Соломенцева? Да, пожалуй…

Раздался сладенький, как конфетка, сюсюкающий голосок:

– Деточка, закомпостируйте, пожалуйста, билетик…

Таким умирающим, слезливым тоном у них в классе говорит только Оля Гончаренко.

… И доехать по площади декабристов,– неторопливо объяснял важный бас.

– Спасибо, деточка! – голос задрожал от полноты чувств, словно его обладателю только что спасли жизнь.

– …а около парка увидите трехэтажное здание.

Задиристый тенор, смахивающий на голос Григория Биды, грубо произнес:

– Ты чо толкаешься? Тебе чо, место мало?

– А ты чо застрял на проходе? – ответили ему пронзительно-нетерпимым, как у Вити Боброва, дискантом.

– Тише, дети, тише,– не открывая глаз, пробормотала учительница.

– Ты, лось,– грозно сказал задира. – Ты чо, в натуре… Смотри, допрыгаешься…

– А ты чо, сильно крутой? – воинственно спросил тот, кого назвали лосем.

– А ты чо вареный?

– К-козел. Я вижу, ты совсем обозрел…– сказал крутой. – Гляди-ка, я т-те рога пообломаю…

– Ты, чмо болотное,– ответил задира. Ты чо, хочешь стукнуться? Так давай выйдем.

– Давай,– сказал крутой. – И я сделаю из тебя отбивную кот…

– Молчать, я сказала! – истерично завопила Людмила Анатольевнав.

Наступила какая-то нереальная тишина.

Никто не пискнул: «Г- 4!», не закричал «Ку-ка-ре-ку!» Лишь слышно было, как урчит мотор, да поскрипывает на ухабах металлический кузов автобуса.

Людмила Анатольевна открыла глаза. Пассажиры потрясенно смотрели на седовласую, интеллегентную женщину в белой блузке под опрятным серым жакетом.

Пунцовый румянец стыда начал заливать щеки, уши, шею Людмилы Анатольевны…

Эти мои мемуары я начинаю с того далекого времени, когда мой рост уже значительно превосходил сиденье папиного стула, но еще не достиг высоты подоконников в нашем доме.

Ах, удивительная это была пора!

Все тогда выглядело совершенно иначе, чем ныне! И солнце светило в небесах как-то веселее и звонче, и все предметы были полны всяческих тайн, и каждый пустяк вызывал в душе множество самых разнообразных ассоциаций и неожиданных фантазий.

Еще и поныне в нашем старом родительском доме можно увидеть засечки на одном из дверных косяков, с помощью которых папа отмечал мой рост в различные этапы моей юной жизни.

И сейчас, когда я пишу эти строки на закате своих лет, картины давнего прошлого невольно выплывают из глубин моей памяти. Вот папа берет в руки старый сапожный нож и прикладывает его плашмя к моей макушке, чтобы сделать очередную засечку на косяке, а я набираю полную грудь воздуха и тянусь на носках, с тем, чтобы выгадать еще, хотя бы несколько миллиметров высоты, и он осаживает меня строгим окриком:

– Но, но! Не жульничать! Стой ровно!

По свидетельству очевидцев, в те давние годы я был весьма шустрым и любознательным малым. Не было ни одной полочки, ни одного ящичка в доме, куда бы я не влез, и ни одной вещицы, которую бы я не исследовал самым тщательным образом.

Моя любознательность простиралась на все, что только можно было открыть, достать, утянуть, и папе поневоле приходилось делать всевозможные крючочки, запоры, задвижки от моих исследовательских поползновений.

Но никакие запоры, никакие крючочки не могли угасить во мне неистребимый дух исследователя. В доме не оставалось ни одной игрушки, которой бы я, по образному выражению мамы, «не свернул бы головы». Я постоянно генерировал уйму самых смелых и неординарных идей! Так, я мог забить телефонной трубкой в пол гвоздик и прицепить к его шляпке ниточку, а потом дергать за нее и смотреть, что из всего этого получается. Или же выдавить на ковре замысловатую линию из тюбика с зубной пастой. Или вырезать ножницами цветочки из маминого бархатного платья… всего и не перечесть!

Моя обостренная любознательность не вызывала особого энтузиазма у моих родителей, а мне приносила одни лишь только неприятности. И вот наглядный тому пример!

Как-то раз я сидел себе, тихо-смирно, на папином письменном столе, взобравшись на него с ногами, и глазел на деревья за окном, поникшими под шапками снега. И мне почему-то вспомнилось, как летом мы ездили отдыхать на море, и как я бегал у кромки пенящейся воды, и собирал ракушки; и мне захотелось, чтобы снова побыстрей настало лето. Я спрыгнул со стула и помчался к маме.

– Мама! Мама! А когда наступит лето? – закричал я, хлопая ее ладошкой по ноге.

Должен заметить, что голос у меня и поныне еще довольно звонок, а в те далекие годы, по свидетельству многих очевидцев, он был пронзителен, как сирена. Но не смотря на это, мама сидела на стуле, как изваяние, и смотрела телевизор. Я поневоле был вынужден возвысить свой писклявый голосок:

– Мама! Мама! А когда наступит лето?!

– О-сс-поди! – страдальчески вздыхала мама. – Ну, что ж это за наказание такое? Ни секунды покоя!

Понятно, что такой ответ никак не мог меня устроить, и я трубил ей в самое ухо:

– А когда уже наступит лето?

Мама отмахивалась от меня, как от мухи:

– О, Боже! Пойди к папе… Папа знает.

Я простодушно бежал к папе:

– Папа! Папа! А когда наступит лето?

Понятное дело, папа тоже был занят – читал газету. С огромной неохотой он отрывал взгляд от статьи и отрешенно смотрел на меня сверху вниз:

– Чего?

– А когда наступит лето?

– А… Лето… – папа сурово сдвигал брови и, после некоторого раздумья, наконец, сообщал. – Первого июня.

Полагая, что он дал мне полный и исчерпывающий ответ, папа вновь погружался в чтение газеты.

– А когда наступит первое июня?

– А?

– Ну, первое июня! Первое июня! Неужели не ясно? – втолковывал я папе, сложив ладонь лодочкой и помахивая ею у своего носа. – Когда оно наступит?

Отец сосредоточенно соображал. После чего выдавал ответ:

– Через пять месяцев.

– А как это – через пять месяцев?

Папа шумно вздыхал, откладывал газету и пускался в пространные объяснения. И тут я с удивлением узнавал от него поразительные новости. Оказывается, Земля, на которой мы жили, имела форму мячика, и этот мячик вращался вокруг солнца, вследствие чего происходила смена времен года!

– Так что же? Выходит, Земля круглая? – удивлялся я.

– А то какая еще? – хмыкал отец. – Квадратная, что ли?

– А как же тогда люди ходят по круглой Земле? Головами вниз, что ли?

– Да, головами вниз! – почему-то начинал сердиться отец.

– А почему же они тогда не падают в небо?

– Ну, все, довольно! – бормотал папа и снова брался за газету. – Вот подрастаешь, пойдешь в школу, и там тебе все объяснят!

И так всегда! Вместо ясного и вразумительного ответа папа увиливал от разговора. Поневоле приходилось возвращаться к маме.

– Мама! Мама! – звонко выкрикивал я, хлопая ее ладошкой по коленке. – А почему люди не падают в небо?

Мама недоуменно сдвигала плечами:

– А с какой это стати они должны падать в небо?

– Ну, как же, – важно объяснял я ей. – Ведь Земля-то круглая! Понимаешь? Значит, люди должны падать с нее в небо! Ведь они же ходят по ней головами вниз!

– Кто это тебе сказал?

– Па-па-а!

И тут, весьма даже кстати, появлялся отец. Мама встречала его словами:

– И что это ты там такое ребенку опять нагородил?

Папа обижался:

– Что значит – «нагородил?»

– Что люди ходят по Земле вниз головами.

– А как же, по-твоему, они ходят? Ты – знаешь? Вот возьми, и объясни тогда сыну, раз ты у нас такая умная-разумная!

Родители начинали пикироваться, а я подходил к телевизору и крутил «крутилку», чтобы усилить звук, потому что уже начиналась вечерняя сказка. Не проходило и минуты, как мама драматически восклицала:

– Да что ж это такое, о-сс-поди! Ну, прямо сумасшедший дом какой-то! Ну, что ты врубил телевизор на всю катушку, а? Что ты врубил его на всю катушку? У тебя что, проблемы со слухом?

Я противно выпячивал нижнюю губу:

– У-у!

– Что «у?» Что означает твое «у?» – начинала заводиться мама. – Ты зачем сделал так громко?

– Потому что ты с папой мешаешь мне смотреть сказку!

– Вот как! – мама упирала руки в бока. – Значит, когда я смотрела Санту Барбару и ты дудел мне в самое ухо – все было нормально! А когда Ваше величество изволило усесться смотреть своего Хрюшу со Степашей – его, значит, не тронь?

Я высовывал язык:

– У!

– А вот я сейчас покажу тебе «У!» – свирепела мама. – Я, тебе, кажется, сейчас покажу такое «У», что у тебя на всю жизнь отпадет охота Укать старшим!

– Бу-у! – варьировал я, очень гадко и противно.

Мама постукивала пальцем по столу:

– Прекрати букать! Слышишь? Сейчас же прекрати букать! И сделай звук тише!

И, поскольку я сидел на стульчике, как пень, (выражение бабушки) мама с решительным видом направлялась к телевизору:

– Ах, так, да? Так?! Ну, хорошо! Ладно. В таком случае я его сейчас вообще выключу!

Я, как вихорь, срывался с места и подлетал к телевизору.

– Нет! Нет! Не дам! – орал я, с рыданьями раскидывая перед мамой руки и грудью защищая экран. – Не да-ам!

Мама бесцеремонно хватала меня за локоть, я, словно подкошенный, падал на колени, и она пыталась оттянуть меня от телевизора. Наш дом наполнялся моим ревом.

– А-а! А-а! – вопил я, и слезы градом катились из моих глаз. – Не тронь! Не тронь! Дай мне досмотреть моего Хрюшу и Степашу-у!

И тут сдавали нервы у папы.

– О, Боже! – восторженно восклицал он. – Какая прекрасная атмосфера семейного покоя и уюта! В особенности для человека, отмантулившего целый день на работе и решившего отдохнуть вечерком в кругу своей семьи! Ну, просто за-ме-чательная атмосфера! Дышишь – и надышаться не можешь! И как это тебе всегда удается создавать в семье такую неповторимую ауру домашнего уюта, а? Ты не откроешь секрет? – рычал папа с возбужденным лицом. – И, главное, как удачно ты всегда выбираешь время для воспитания ребенка! Именно перед сном! Как раз во время вечерней сказки! Вот уже более двадцати лет я живу с тобой под одной крышей – и никак не перестаю восхищаться тобой!

Лягнув напоследок стул, папа убегал в свою комнату со скоростью ветра.

– Каких двадцати лет? – кричала ему вдогонку мама, отпуская мою руку. – Что ты мелешь?

– Ну, как же, – пояснял я маме сквозь еще непросохшие слезы, важно помахивая ладошкой у своего носа. – У папы же каждой год семейной жизни считается за два. Как на войне!

– Это он тебе так сказал?

– Да-а…

Мама становилась пунцовой от гнева и убегала следом за папой, а я усаживался на свой стульчик и досматривал сказку. В комнату тихонько вплывала бабушка и с укором покачивала головой:

– Сидишь, да? Сидишь? И не стыдно тебе? Такой большой мальчик – и такое вытворяешь!

Я хранил молчание, и бабушка продолжала:

– Ну, что сопишь? Профессор! Вечно в доме из-за тебя одни неприятности! И не стыдно тебе? Папа с мамой для тебя так стараются! Все делают для тебя! А ты их, как я погляжу, совсем не любишь!

Я корчил противню рожицу:

– Му-у!

Бабушка с расстроенным видом махала рукой:

– Ну, и сиди тут один с Муркой, раз ты такой фрукт, а ко мне больше даже и не подходи.

С этими словами она удалялась. Звучала колыбельная песенка, а затем начиналась реклама.

Сидеть с кошкой наедине и смотреть, как расхваливают зубную пасту и стиральный порошок, меня как-то особо не вдохновляло, а посему я вставал со стульчика и тихонько крался к сбежавшим от меня взрослым. Приоткрыв дверь в их комнату, я просовывал в щель свой любопытный нос, и мне сразу же становилось ясно: взрослые держали военный совет. Папа с мамой сидели на диване с хмурыми провинившимися лицами, а бабушка стояла посреди комнаты и витийствовала:

– Но нельзя же так! Значит, надо найти к нему какой-то особый подход! Он же у вас такой нервный!

В этот момент бабушка замечала мое присутствие и резко меняла тон:

– Так вот я и говорю: чаще, чаще ему надо бить по попке ремешком! А то уже совсем от рук отбился!

Но было поздно. Я мотал себе на ус: ага! так, значит, я нервный! и ко мне нужен особый подход!

– Ну, что стоишь, шпион? Давай, умывайся, чисть зубы – и марш спать! – демонстрируя свой особый подход, с напускной строгостью командовала бабушка.

Я высовывал язык:

– У!

– И прекрати Укать старшим,– сдержанно произносила мама. – Тебе что сказали? Чистить зубы – и спать!

– А зачем?

– Что зачем?

– Зачем мне чистить зубы? Ведь я ж и так могу пойти спать?

Мама объясняла:

– Чтобы на них не было кариеса.

– А как это – кариеса?

– А так это, – пугал отец. – Вот не будешь чистить зубы – и они у тебя выпадут!

– Ну и что? – я беззаботно улыбался. – Зато потом новые отрастут.

– И ты уверен в этом?

– Уверен! У меня же один зуб уже выпадал – а потом новый отрос.

– А теперь не отрастет!

– Почему это?

– А потому это! И будешь ходить без зубов, как старый дед!

– Как наш дедушка?

– Да! Как наш дедушка! – почему-то сердился отец.

– А у него что, тоже зубы выпали, потому что он их не чистил?

– Да! – рявкал папа.

– А почему же тогда у Мурки зубы не выпадают? Она ж их не чистит?

– Ну, все! Кончай эту викторину. Делай, что велено!

И так всегда!

Почему люди не падают в небо – не говорят. Отчего у Мурки зубы не выпадают – тоже. А начнешь выяснять, докапываться до истины…

– Бу!

Мама брала меня за руку:

– Пошли.

Она уводила меня к умывальнику и пускала из крана теплую водичку. Я подставлял стульчик и, встав на него, принимался за дело – начинал орудовать над раковиной. Очень скоро майка на моем животе становилась мокрой, а зубная паста оказывалась не только на зубах, но и на лбу и на щеках. Мама вымывала ладошкой мою юную рожицу, вытирала ее полотенцем, меняла майку и укладывала спать.

– Мама, расскажи мне сказку,– просил я.

– Такой вредине?

– Ну, мама!

– Такому непослушному мальчику, который грубит старшим?

– Ну, ма… – канючил я.

– А будешь еще букать старшим?

Я с готовностью заверял ее:

– Нет!

– Ну, ладно… тогда слушай… В некотором царстве, в некотором государстве жил да был один маленький мальчик. Этот мальчик был писклей и врединой. Он не слушался старших, ломал игрушки, рвал книжки, рисовал угольком рожицы на чистых стенах, дергал кота за хвост, и однажды порезал ножницами новое мамино платье. А когда взрослые делали ему замечания, он только укал и букал в ответ. И вот как-то раз этот вредный мальчик доукался и добукался до того, что от него сбежали все книжки, все игрушки, и он остался совсем один…

– Нет! – кричал я. – Это плохая сказка! Я не хочу ее слушать!

– А ты не догадываешься, как звали этого вредного мальчика?

– Бу!

– А хочешь, я скажу тебе, как его звали?

– Нет! Нет! Не хочу! Не надо! Расскажи мне лучше другую сказку!

– Какую?

– Другую!

– Про курочку рябу?

– Ага!

– И про репку?

– Ага! Ага!

– А про Красную Шапочку?

– Ага! И про Красную Шапочку тоже!

– А, может быть, лучше послушаешь сказку о вредном мальчике?

– Нет! Не хочу!

Мама печально вздыхала:

– Да, парень… Я вижу, не шибко ты любишь смотреть правде-матке в глаза…

Она поправляла на мне одеяльце, и рассказывала сказу про репку, про курочку рябу, про Красную Шапочку, и под размеренные звуки ее голоса я начинал засыпать.

Спал я очень чутко, и при малейшем шорохе открывал глаза, чтобы проверить, на месте ли мама. Так что ее отход от моей кроватки всегда сопровождался большими предосторожностями. Вставала мама очень, очень медленно, боясь, чтобы, не дай бог, не скрипнули стул или же половица. Из комнаты выбиралась на цыпочках, затаив дыхание и замирая на месте при каждом моем движении. И все-таки выйти, не потревожив мой сон, ей удавалось далеко не всегда.

Случалось, она доходила аж до самого телевизора, и даже занимала перед ним свое место, как вдруг в коридоре раздавался дробный перестук моих босых ног, и я врывался в ее кинозал с пронзительным воплем: «А-а! А-а!»

– О, Боже! – стонала мама. – В чем дело, Витя? Почему ты не спишь?

– Я хочу покушать и попить! – противно гнусавил я.

– Но я же, кажется, звала тебя ужинать, когда все ели, и ты не захотел. А теперь что же, изволь для тебя одного накрывать на стол среди ночи?

Я привередливо оттопыривал губу:

– У! Я хочу покушать и попить!

В итоге, мне подавали еду и чай, и я сидел за столом, болтал ногами, гонял ложку в кружке так, что чай выплескивался на стол, и с урчанием передвигал по столешнице булку и сахарницу, воображая их своими автомобилями.

Терпение мамы истощалось:

– О, Боже! И долго ты еще будешь мне капать на нервы?

– А как это – капать на нервы?

На кухню заглядывал дедушка:

– Ну что, голодающий? Ешь?

– Кто там ест! Сидит – и капает на нервы!

Я двигал булку по пролитому чаю:

– Тррр. тррр. тррр. трррр!

– Ну, все! – мама хватала меня за руку. – Кончай эти авторалли!

– У! Я хочу покушать и попить…

– А кто тебе не дает?

– Я не могу!

– Почему?

– Потому что чай горячий!

– Не выдумывай, Витя.

– А ветер у тебя под носом есть? – осведомлялся дедушка. – Возьми, и подуй в чашку.

Его идея мне нравилась. Я надувал щеки и дул в чашку. В чашке начинался шторм, и чай выдувало «на берег».

– О, Боже! И что ж это за наказание такое?! – мама деспотично хватала меня за руку. – Все! Марш в люльку!

– Ва-ау! – изогнув губы коромыслом, пищал я. – Ва-аа!

Привлеченная моим воем, появилась и бабушка:

– А что это тут за кордебалет такой, а?

И вдруг останавливалась предо мною, как вкопанная.

– Ой, а это что такое?

– Где? – простодушно клевал я.

– Да вон, на лбу… какие-то бугорочки…– бабушка осторожно ощупывала мой лобик. – Никак рожки растут?

Вслед за ней тер пальцами свой лоб и я.

– И нет, бабушка, не выдумывай, там ничего нету!

– Да как же нету, если на нем уже рожки прорезаться стали! – нагнетала бабушка. – Вот ты поупрямься еще немного – и они вырастут у тебя большие-пребольшие, как у барашка. Будешь потом бодаться.

– С кем?

– Да хоть бы и с Муркой.

– И нет, бабушка. Так не бывает, – компетентно заявлял я. – Для того чтобы рога выросли, надо съесть в лесу волшебных ягод!

– Верно,– соглашалась бабушка. – Но могут и без ягод вырасти. Так что лучше бы тебе не упрямиться, а идти спать.

Я ставил условие:

– А ты мне сказочку расскажешь?

– Сказочку? – бабушка задумчиво чесала переносицу. – Да я б и рассказала, но боюсь…

– А почему?

– Да глянь сам, какие у тебя уши большие от всяких сказок выросли… А если еще я начну рассказывать, так они вообще разрастутся, как лопухи…

Я срывался с места и бежал к зеркалу. Встав на стульчик, я разглядывал в зеркале свои уши.

– И нет, бабушка! – радостно кричал я, спрыгивая со стульчика. – Они еще маленькие! Можешь рассказывать, не бойся!

– Да как же маленькие? – бабушка подходила ко мне и ласково трепала за уши. – Гляди-ка, какие развесистые! Прям как у твоего деда!

– А ты что, дедушке тоже сказки рассказывала?

– И еще какие, внучек! – подавал голос дедушка. – Уж я-то, на своем веку, от бабушки таких сказок наслушался!

– А вот хочешь, – парировала бабушка, бросая на дедушку красноречивый взгляд,– я расскажу тебя сказку про одного человека, который чересчур много умничал, и него язык вырос аж до самого колена?

– И угадай, как этого человека звали? – хитро вставлял дедушка. – Учти, парень, завтра я дам тебе молоток, зубило, гаечный ключ, и мы с тобой пойдем ремонтировать мотор, понятно? Ну? Шевели шариками. Соображай! У кого может быть язык по самое колено?

– У… ба-буш-ки… – предательски мямлил я.

– Эге! Так вот ты, оказывается, какой! – бабушка махала на меня рукой. – Поманили калачом – и уши развесил!

Она делала вид, что собирается уходить, и роняла в сердцах:

– А я уж было собиралась рассказать тебе сказку…

– У-у, бабушка… – начинал хныкать я. – Ну, бабушка…

– А будешь таким простофилей?

Разумеется, я отвечал ей, что нет, и она укладывала меня спать, и рассказывала мне сказки, и пела песенки, и под звуки ее голоса я засыпал. И всю ночь потом мне снились разные цветные сны, но когда я утром просыпался – они куда-то разбегались.